Ненужные люди

Со-Творца: Мой собственный ужас, мое цепляние за призрак личности – кормили Чудовище. Я соглашался быть растерзанным.

Пищу: Моя субъектность, моя иллюзия "Я" таяла, как сало на огне, становясь жиром для прожорливой Твари, кующей в этом Чреве новые кошмары под названием "Человек".

«Ты не в Архиве…» – прошипел Смотритель, его балахон сливался с мертвым светом Окна. – «Ты в Утробе… Утробе, что рождает и пожирает лики Господа… И ритуал… ритуал должен свершиться… До Конца».

Свет поглотил все. Последнее, что ощутил я, прежде чем сознание разорвалось на клочья запредельного безумия, был звук: влажный, причмокивающий чмок Смотрителя, слизывающего кровь с ладони, и шелест его пера, скребущего по бесконечному свитку из человеческой кожи. Новый опыт был впитан. Чрево работало. Стены Гнезда сомкнулись, не оставив выхода, кроме как в зияющую рану только что родившейся из моего распада Проекции. Дверь-рот исчезла. Осталось лишь Окно в Ничто, жадно вбирающее в себя следующего со-творца-жертву, и вечный, влажный шелест пера в сладковатом смраде тления. Рождение-Пожирание длилось. Абсолют лизал свои кровавые губы.

Сон в режиме stand by

Было далеко за полночь, когда Артем Сергеевич Волков, с лицом цвета офисной скуки и глазами, налитыми свинцово-красными прожилками от экранов, плюхнулся на кожаную софу в своем кабинете на пятом этаже здания, что нагло высилось над Москвой-рекой. Душный воздух был пропитан запахом дорогого, но уже слегка прогорклого кофе, дорогой, но химической отделки мебели и всепроникающей пылью распечаток, черновиков и справок. Компьютеры тихо гудели, как спящие звери, а кондиционер выдыхал струйку ледяного воздуха, неспособного прогнать липкую усталость. За окном мерцал неон рекламных баннеров, подсвечивая мутное небо. Артем Сергеевич, человек, видавший виды в кулуарных войнах и бюджетных разборках, машинально потрогал нательный крестик, трижды постучал по деревянному подлокотнику (на всякий случай, от сглазу и проверяющих) и рухнул в забытье.

Сон накатил как цунами, мгновенно и безжалостно. И вот, почувствовал Артем Сергеевич, что лежит он уже не на мягкой коже, а в тесном, душном пространстве, которое тряслось и гудело. Холодный металл давил на бока, флуоресцентный свет мигал раздражающе. Воздух пах озоном, пылью и чем-то еще… чем-то знакомо-противным, вроде дешевого одеколона и страха.

"Лифт! – мелькнула паническая мысль. – Застрял! Опять этот проклятый лифт между четвертым и пятым!"

Он дернулся, пытаясь нащупать кнопку вызова или телефон, но руки не слушались, будто приклеились к холодным стенкам. Страх, острый и липкий, как смог, сжал горло. И тут свет погас окончательно, оставив лишь мерцание аварийной лампочки где-то вверху, бросавшей жуткие, прыгающие тени.

В этой пульсирующей полутьме, прямо перед его лицом, стала проявляться фигура. Сначала просто сгусток тьмы, плотнее мрака шахты. Потом тьма обрела форму расплывчатую, дрожащую, словно изображение на битом экране. И наконец, проступила физиономия.

Это было не лицо. Это была пародия на лицо, собранная из знакомых кошмаров. Огромное, бледное, как экран мертвого монитора, рыхлое, словно заплывшее жиром тесто. Глаз не было – только две глубокие, черные дыры, из которых сочилась маслянистая, темная субстанция, похожая на отработанное машинное масло. Носа не было – вмятина, как от сильного удара. А рот… рот был тонкой, кривой прорезью, без губ, влажной и подергивающейся, как плохо запаянный шов на дешевом пластике. От всей этой твари несло затхлостью архивных папок, озоном сгоревшей платы и тяжелым, сонным перегаром.

И заговорило это нечто. Голос был не громким, но вибрировал прямо в костях, глухой, шипящий, как плохой сигнал по рации, перемешанный со статикой:

– Артем Сергеевич… Артемчик… Проснулся, дорогой?

Помощник депутата попытался зажмуриться, но веки были словно припаяны. Он почувствовал, как холодная, маслянистая капля с того "лица" упала ему на щеку и медленно поползла к виску.

– Не узнаешь? – продолжала тварь, и ее щель-рот искривилась в нечто, напоминающее усмешку довольного собой чиновника. – Я же твой… твой вчерашний недодел. Недоработанный сценарий. Ты меня бросил… посреди важного заседания… когда комиссия с ледяными глазами полезла в твои файлы… в ту папку… Помнишь?

Артем Сергеевич помнил. Вчера он задремал над ноутбуком, сводя бюджеты, и приснился ему кошмар: расширенное заседание, где люди с лицами как вылинявшие портреты в коридорах, с ледяными, нечеловеческими глазами, открыли на экране ту самую папку с меткой "Строго конфиденциально. Проект Х". Он проснулся в ледяном поту, когда глава комиссии обернулся к нему, и в его мертвых глазах отразилось содержимое файла.

– Я… я проснулся… – выдавил из себя Артем, чувствуя, как металлические стенки лифта сжимают его грудь.

– Проснулся? – Зашипела тварь с обидой мелкого клерка, которому сорвали премию. – Бросил! На самом интересном месте! Не дожал! Не довел до логического завершения! А я, балда, так старался… столько напряжения нагнетал, столько страху вливал… а ты раз! – и вырубился! Непорядок, Артем Сергеевич. Не по регламенту. Мы, оперативные сны, тоже работаем по КПД. Нам тоже отчеты сдавать в вышестоящие инстанции сна. У нас тоже аудит проходит.

Тварь приблизилась. Отвратительная, цифрово-органическая харя висела теперь в сантиметрах от его лица. Из черных глазниц-дыр закапала маслянистая слизь.

– Так что, голубчик, – проскрежетала она слащаво-угрожающим тоном опытного аппаратчика, – придется нам с тобой… доработать. С самого начала совещания. И не вздумай проснуться раньше времени. Понял? А то… – Тварь вдруг раздулась, заполнив собой весь ужасный лифт, ее контуры замерцали, как глючный экран, – а то я приду к тебе… в следующий раз… не один. С куратором. Со Сном Главного Архитектора, что дремлет в серверных облачного хранилища за семью фаерволлами. Он не любит, когда проекты бросают на стадии реализации… Ох, не любит… Особенно "Проект Х"…

И тут Артем Сергеевич увидел, как из черных дыр-глазниц твари стали вытягиваться тонкие, щупальцеобразные кабели, покрытые липкой слизью, тянущиеся прямо к его вискам, ко рту, к ушам, чтобы воткнуться и насильно доигрывать прерванный кошмар до финального, унизительного слайда…

"НЕТ!!!" – дикий, хриплый вопль, сорвавшийся с пересохшего горла, сотряс стены воображаемого лифта. Артем рванулся изо всех сил и почувствовал, как что-то липкое и холодное лопнуло у него на лице.

Он сидел на своей софе. Лоб и виски были мокры от холодного пота. Сердце бешено колотилось, отдаваясь в висках. Сизый свет московского утра пробивался сквозь жалюзи. Гудели серверы. Он был в кабинете. Он проснулся.

"Боже… просто кошмар… – выдохнул он, обтирая лицо дрожащей рукой. – Переработался… Надо… Надо взбодриться…" Он потянулся к мини-барчику, встроенному в стенку, где стояла бутылка дорогого, но фальшивого арманьяка (подарок "за содействие"). Рука дрожала. Он налил, поднес бокал к губам, чувствуя, как алкогольный пар щекочет ноздри… И вдруг замер.

Напротив, в углу, где висел его дорогой, но слегка помятый пиджак от костюма, висело оно. Неясное, мерцающее, как плохая голограмма, но вполне ощутимое. Та самая бледная, липкая, цифро-органическая рожа недоработанного сна. Она не смотрела на него. Она просто висела там, в углу, растворяясь и вновь проявляясь в утренних сумерках офиса. Будто ожидала. Будто сохраняла черновик.

Бокал выскользнул из ослабевших пальцев Артема Сергеевича и разбился о дорогой ковер, расплываясь темным пятном и наполняя воздух терпким запахом коньяка. Но помощник депутата уже не чувствовал его. Он смотрел, не отрываясь, на угол, где таял и вновь проявлялся призрак недовершенного кошмара.

"Оно… – прохрипел он, и голос его был похож на скрип несмазанного кресла. – Оно… не удалилось. Оно… в кэше. Ждет ночи."

И Артем Сергеевич Волков понял страшную вещь: выйти из сна – еще не значит выгрузить данные. Иногда кошмары не завершаются. Иногда они просто… ставятся на паузу. И висят в оперативке реальности в мерцании экрана, в тени дорогого пиджака, в гудении серверов, терпеливо дожидаясь, когда ты снова закроешь глаза. Чтобы продолжить. Чтобы доработать. Особенно если дело касается "Проекта Х".

Канцелярия Вечности (цифровая версия)

Кончилось вдруг все. Роскошные похороны, речи о заслугах, толпа «скорбящих» подчеркнуто-деловых лиц. Кончилось его время. Душа, легкая не от праведности, а от привычной пустоты за пафосными словами, оторвалась от натренированного тела в дорогом гробу. Ждала небытия. Ждала тишины.

Очнулась она не в свету, не во тьме. В коридоре. Бесконечном. Свет мертвенно-холодный, от LED-панелей на потолке. Воздух спертый, с запахом пластиковой пыли, дешевого кофе из автомата и чего-то едкого, химического. Гул. Низкий, нервирующий гул серверов, сливающийся с отдаленным эхом бесчисленных принтеров. Не тишина приемной, а гудящее безмолвие call-центра в три часа ночи.

Перед ней не врата. Турникеты. Современные, стальные, с мигающими красными лампочками «Доступ запрещен». На стене не склянка, а сенсорный киоск. Экран тусклый, покрытый невидимыми отпечатками пальцев. Надпись: «ЭЦП-авторизация для входа в Личный кабинет Вечности (версия 1.0. Вечная Бета). Требуется квалифицированная электронная подпись».

Душа бывшего высокопоставленного чиновника ментально пошарила по карманам эфирного костюма. Где токен? Где флешка с сертификатом? Руки, привыкшие лишь указывать, дрогнули. На экране мигнуло: «Сертификат не обнаружен. Истек срок действия. Обратитесь в Удостоверяющий Центр Вечности (корпус 7, коридор Без Надежды, очередь № ∞)».

Вокруг толпа. Бледные тени в дорогих, но как-то мгновенно полинявших костюмах и блузках. У всех та же растерянность. У всех на лицах цифровая усталость, умноженная на вечность. Кто-то безуспешно тыкал эфирным пальцем в экран, вызывая лишь раздражающий звук ошибки. Другой бился головой о турникет, который лишь равнодушно мигал красным. Третий рыдал беззвучно, вспоминая, как при жизни лично «оптимизировал» бюджет на обновление инфраструктуры Удостоверяющих Центров.

Через время, измеряемое вечностью ожидания в виртуальной очереди, доступ чудом открылся. Турникет щелкнул с таким звуком, будто ломают кость. Коридор. Все тот же бесконечный. Но вместо пыльных полок – стеллажи с мерцающими серверными стойками. Гул стоял оглушительный. На каждой стойке табличка не с именем, а с ИНН. Его ИНН. Тысячи стоек. Его дел. Его решений. Его подписей в системах типа «ЕЦП-Дьявол v.2.3».

«Авторизуйся в Деле №001-2025/ОТ», – прозвучал Голос. Не человеческий. Голос синтезатора речи, плоского, как экселевская таблица, холодного, как сталь сервера. На ближайшем мониторе, встроенном в стойку, всплыл интерфейс, до боли знакомый: «ГАС Правосудие-Ад v. Вечная». Душа ткнула эфирной мышкой. Загрузилось видео в HD: ветхий дом в глубинке, рушащийся под снегом. Старик в ватнике умоляет перед камерой чиновника (его молодого двойника) о ремонте. А он, глядя куда-то мимо экрана ноутбука, брезгливо морщится: «Средств в программе не заложено. В очередь на 2035 год. Система не позволяет». И тут же душа ощутила ледяной, липкий цифровой дождь хлестнул по ней. Не вода. Данные. Тысячи гигабайтов отказов, цифровых слез, электронных жалоб, превращенные в вечный, пронизывающий холод бюрократического равнодушия. Морозил до костей, которых не было.

«Закрой вкладку. Открой Дело №666-2027/ВЗ». Новое окно. Кабинет. Дорогой коньяк на столе. Человек в спортивном костюме (лицо размыто системой шифрования «Коготь-В») кладет на стол не конверт, а… флешку. Он, не глядя, сует ее в ящик стола, рядом с другими. И мгновенно руки души охватил жар. Не просто огонь. Электрический разряд, короткое замыкание в самой цепи ее существования. Горело не золото на флешке – горела сама цифровая метка взятки, записанная в блокчейн Совести Вечности. Искрило, прожигало эфирную плоть. Потушить невозможно. Только ледяной цифровой дождь отказов на секунду гасил пожар, смешивая боль с новым видом муки – сбоем системы.

«Закрой. Открой Дело №404-2030/Д». Донос. Анонимка в системе «Безопасный Город-Ад». Он, получив уведомление, галочкой отметил: «Проверить». И забыл. А человека выволокли ночью, изломали в каком-то ЦВСИГ (Центр Вечной Следственной Изоляции Глубины). Теперь на экране тот человек. Весь в синяках-багах цифрового интерфейса пыток. Его глаза два черных erroра «404: Soul Not Found». И он протянул сквозь экран руки – не руки, а щупальца сломанного кода, холодные, липкие, как ошибки в ПО. И обвил душу чиновника. И потащил вглубь экрана, в вечный цикл перезагрузки боли, высасывая остатки спокойствия, как вирус высасывает память. Объятия цифровой жертвы – вот его вечный файрволл страдания.

Так и потекла Вечность. От сервера к серверу. От ледяного дампа отказов к огню короткого замыкания от взятки. От огня в липкие объятия цифровых жертв произвола. Каждая электронная подпись, каждый клик «утверждаю», каждый отчет, наполненный ложью ради показателей, каждый тендер, проведенный «для своего», – все это оживало здесь, в Серверной Вечности. Не котлы. Не вилы. Бесконечные коридоры с гудящими стойками. Вечные обновления системы, ломающие авторизацию. Вечные требования «перезагрузить токен» в кабинете №666666, куда очередь двигалась со скоростью зависшего браузера.

«Дело не закрыто. Резолюция не исполнена. Ошибка аутентификации. Повторите попытку. Перейдите к следующему делу. В соответствии с регламентом. Навсегда».А Голос, голос синтезатора, монотонный и неумолимый, как голос робота-оператора службы поддержки, звучал в каждом жужжащем вентиляторе.

И за стеклами серверных шкафов мерцали холодные огоньки индикаторов – тусклые, безжалостные, как камеры наблюдения на пустой улице. Не было конца коридорам. Не было предела объему данных в его личном «облаке» греха. Не было прощения ни от людей, ни от Бога, ибо Бог здесь был заменен Алгоритмом Вечной Отчетности, не знающим милосердия, только бинарный код: «виновен/невиновен». И душа, некогда всесильная в рамках своего кабинета с ковром, теперь лишь потерянный бит в бесконечном массиве данных Ада, вопила беззвучно в гул серверов, обреченная вечно латать дыры в своей электронной совести и проходить двухфакторную аутентификацию Вечности. До скончания времен. Пока не рухнут сервера. Но сервера Вечности не рушатся. Они только апгрейдятся.

Существо в ящике №7

Кабинет пах не пылью, а медленным разложением бумаги и чего-то еще, неопределимого, но органического. Трое: Профессор Тупицын, лицо которого напоминало смятую схему забытых земель, с желтизной вокруг глубоко утонувших глаз. Ассистент Квазимов, чья кожа казалась прозрачной от бессонницы и вечного контакта с незримыми излучениями. И студент Щербатов, юноша с дрожью в пальцах и взглядом, цепляющимся за предметы, как за спасительные соломинки в болоте.

На столе, заваленном пожелтевшими трактатами о природе пустоты, стоял ящик. Простой, деревянный, с выжженной цифрой «7». Никаких надписей. Но изнутри… изнутри исходило оно. Не звук, а нечто вязкое, пульсирующее, словно дыхание спящего под землей не-зверя.

– Абсурд, – проскрипел Тупицын, потирая виски костяшками пальцев. Голос его был похож на скрип несмазанной двери в заброшенном доме. – Необъяснимо. Следовательно все это галлюцинация коллективного распада. Или… излучение незримого трупа, замурованного в стене. Квазимов, проверьте счетчики Гейгера на трупный фон.

– Профессор, – шепотом вставил Щербатов, прижимая ухо к шершавому дереву. – Там… не звучит. Там что-то живет. То ли плачут, то ли смеются… но смех этот… как скрежет зубов на грани судороги. И еще… шепот. На языке, которого нет.

– Живет?! – Тупицын резко встал, тень его исказилась на стене, приняв чудовищные очертания. – Гниение вашего сознания, Щербатов! Распад нейронов под гнетом бессмысленного бытия! Квазимов! Аппарат "Прозрение-Мрак"! Измерь субстанцию!

Выкатили чудовищный агрегат, спаянный из старых ламповых панелей и, казалось, фрагментов человеческих костей. Щупальца-датчики присосались к ящику. Стрелки замерли. Шкалы показывали нуль. Абсолютную пустоту. Мертвую зону.

– Видите? – Тупицын ударил кулаком по столу, отчего зазвенели склянки с мутными жидкостями. – Нуль! Научная пустота! Материализованная в ничто! Ваше "живет" – испарения вашего гниющего мозга! Фантом боли в ампутированной конечности реальности!

– Но оно… оно стучит! – закричал Щербатов, отпрянув. – Кулачком! По стенке! Тук-тук-тук… Как будто хочет… выбраться! Или… просит впустить!

Квазимов ткнул в ящик "Детектором Сущностей". Прибор молчал. "Анализатор Не-Бытия" завыл протяжно, но это мог быть сквозняк, несущий запах городского крематория.

– Объективно, профессор, – прошелестел Квазимов, записывая что-то кривым почерком в книгу с кожаной обложкой, напоминавшей содранную кожу. – Регистрируется абсолютное ничто. Ящик пуст. Существо как иллюзия распадающегося восприятия.

– Точн- – начал Тупицын, но не закончил.

Из ящика №7 хлынул… Смех. Не звонкий. Низкий, булькающий, как кипящая смола, полный такой первобытной, нечеловеческой радости, что у Тупицына кровь отхлынула от лица, оставив мертвенную синеву. Квазимов уронил перо, и чернила растекались по бумаге, как кровь из вскрытой вены. Щербатов замер, глаза его расширились до безумия.

– Слышите?! Оно здесь! Оно тут с нами! – его голос сорвался в визг.

– Молчать! – заорал Тупицын, и в его крике слышалось паническое бессилие. – Это… резонанс коллективного безумия! Эманация абсолюта в ничто! Или… Квазимов, вы вдохнули испарения "Эфира Вечного Распада"?!

Но ящик не умолкал. Теперь оттуда лилась "музыка" – дисгармоничные вибрации, напоминающие скрип ржавых петель врат ада или стоны сдавленных внутренностей Земли. Никакие приборы не были нужны. Эта "музыка" заполняла комнату, осязаемая, как запах гниющей плоти под полом. Она давила.

– Не может быть! – захрипел Тупицын, сжимая голову руками, будто боясь, что она лопнет. – Научно недоказуемо! Это нарушение самих основ! Квазимов! Готовьте трактат: "Онтологический диссонанс как продукт предельного отчаяния разума перед лицом пустоты (случай ящика №7)"!

А ящик вдруг… заговорил. Не голосом. Потоком образов, напрямую в мозг. Картины апокалипсиса, родовых мук вселенной, богохульного смеха в космической пустоте. У Щербатова из носа потекла кровь. Квазимов забился в угол, бормоча заклинания из разных забытых языков. Даже пыль на книгах зашевелилась, как серая плесень, обретая жуткую жизнь.

Профессор Тупицын схватил увесистый том "Основ метафизического нигилизма". Лицо его было искажено не гневом, а первобытным ужасом перед непознаваемым.

– Прекрати! Несуществующий кошмар! Я разобью тебя, призрак! Я докажу твое полное небытие!

Но прежде чем том опустился, ящик №7… вздохнул. Глубоко. Словно с облегчением от сброшенной маски. И… растворился. Не исчез – провалился. В самом столе зияла черная дыра размером с ящик, бездонная, холодная, откуда веяло запахом… вечности и тления. Или это был запах самого ничто.

Тишина. Густая, как кровь. Только безумное бормотание Квазимова нарушало ее.

Тупицын опустил неподнятую книгу. Щербатов сидел, обхватив голову руками, кровь капала на пол. Квазимов рыдал в углу.

– Куда?.. – прохрипел Тупицын, глядя в черный провал. – Что… что было здесь?

– Оно… ушло туда, профессор, – прошептал Щербатов, указывая дрожащим пальцем в бездну. – Туда, где его не будут пытаться измерить… или отрицать. Туда, где ничто и нечто… одно. Где безумие – единственная истина.

Тупицын медленно подошел к краю провала. Заглянул. В черноте что-то мерцало. То ли звезды на дне бездны, то ли чьи-то безумные глаза. Или просто пульсация его собственного распадающегося мозга.

– Квазимов, – хрипло сказал он, не отрывая взгляда от провала. – Запишите. Гипотеза Щербатова: «Если чего-то нельзя научно объяснить, то еще не значит, что такого нет. Оно, возможно, просто не нуждается в наших объяснениях. Оно… просто есть. И его "есть"… страшнее любой пустоты». Внести в секретную книгу. Под грифом… «Конец разума. Начало… чего-то другого».

А из черного провала на столе поднимался слабый, но невыносимый запах вечности. Или это уже пахли их собственные души, готовые сорваться в бездну. Ученые мужи больше не спорили. Они молча смотрели в провал, где только что было нечто, отрицавшее все их миры. И их молчание было громче любого крика.

Танцующее эхо при свечах

Сумрак зала был не пустотой, а бархатным сосудом, наполненным трепетным дыханием пламени. Десятки свечей в массивных канделябрах боролись с ночью, отбрасывая на стены, обитые темно-вишневым штофом, гигантские, пляшущие тени. Воздух гудел от их тепла и запаха горящего воска – тяжелого, сладковатого, как предчувствие. И в самом центре этого караваджистского мира света и тьмы парила она.

Изабелла.

Не богиня, не святая из алтаря Джентилески, но воплощенное сияние юности. Ее тело, затянутое в платье цвета старого золота, что переливалось при каждом движении, ловило каждый капризный луч. Ткань то вспыхивала на выпуклости бедра, то тонула в глубокой тени впалого бока, то обрисовывала легкий изгиб спины, словно выточенной из теплого мрамора. Она не просто танцевала – она плыла по едва видному узору паркета, ее босые ступни, бледные, как лунный свет, лишь касались земли. Каждый жест руки, каждый поворот головы был безупречен, текуч, как струящийся мед. Ее волосы, темные как вороново крыло, были стянуты, но упрямые пряди выбивались, касаясь щеки, влажной от усилия.

Зрители замерли. Их лица – мужские, женские, старые, молодые – были обращены к ней, как подсолнухи к солнцу. Но не к солнцу. К пламени свечи. Видно было, как затаили дыхание: вот старый герцог, его морщинистая рука сжимала ручку кресла, глаза, потускневшие от лет, горели невероятным огнем; вот юная фрейлина, прикрыв рот веером, смотрела с восторгом и щемящей завистью; вот художник (был ли он здесь? В этом видении – безусловно), впитывавший каждую линию, каждый контраст света и тени на ее коже, пытаясь запечатлеть невозможное.

Изабелла кружилась. Платье взметнулось, открыв на мгновение стройную лодыжку. Свет лизал ее шею, подбородок, заиграл в каплях пота у висков. Она улыбалась не зрителям, а самому движению, внутренней музыке, что вела ее. Казалось, вот он апофеоз красоты, пойманный, явленный миру, как святая на полотне Джентилески, застывшая в вечном экстазе.

Но время знает правду: Красота дитя Мгновения. Она ускользает.

В углу, в глубокой нише, стояло большое зеркало в раме черного дерева. Изабелла, завершая пируэт, мельком взглянула в него. И в этом взгляде – быстром, как укол булавки, – что-то изменилось. Не ушла радость, нет. Появилось… осознание. Осознание взглядов, жаждущих ее, осознание хрупкости этого сияния, осознание того, что танец конечен. Ее улыбка не погасла, но стала глубинной, почти печальной. Красота не просто была – она уже уходила, растворяясь в следующем жесте, в следующем вздохе пламени.

Она продолжила танец, но напряжение витало теперь в воздухе. Зрители почувствовали это инстинктивно. Восторг смешался с тоской. Свет свечи на ее лице казался еще ярче, еще драгоценнее потому что он уже горел на прощание. Каждое движение было совершенным, но каждое было шагом к завершению. Красота сияла, но сияла как последний луч заката на гребне волны перед тем, как скрыться в пучине ночи.

Художник (если он был там) понял бы это лучше всех. Он видел бы не просто девушку в золотом платье. Он видел бы саму суть ускользания. Игра света на шелке – это уже тень? Блеск в глазах – это уже прощание? Он пытался бы схватить кистью этот миг, этот трепетный переход от сияния к памяти, от присутствия к эху. Но как запечатлеть то, что по самой природе своей не может быть задержано? Красота Изабеллы была живой, а значит преходящей. Она была пламенем свечи: ярким, горячим, невероятно притягательным, но обреченным на то, чтобы его съела тьма или задуло дыхание времени.

Танец приближался к концу. Движения замедлились, стали плавнее, величественнее. Она простерла руки, будто обнимая весь зал, весь свет, всю эту мимолетную славу. И в этот последний миг, когда свет собрался на ней, как корона, а тени отступили, ее красота достигла невыносимого накала. Она была совершенна. Она была недостижима.

И погасла.

Не физически. Она просто остановилась, склонив голову в финальном реверансе. Но сияние, то самое, живое, трепетное, что заставляло сердца биться чаще, – исчезло. Осталась прекрасная девушка, усталая, сияющая потом. Остались восторженные аплодисменты, гул голосов. Но чудо ушло. Оно растворилось в дымке горящих свечей, в складках золотого платья, в эхе последнего аккорда незримой музыки. Оно оставило после себя лишь восторг, смешанный с щемящей пустотой, и тихий шепот в душе каждого: "Было… И больше не будет. Именно так. Именно сейчас. Красота всегда ускользает."