Случайная жена генерала драконов

– Не суйся к нему, девочка. Он сегодня в плохом настроении, – слышу я мужской голос сбоку.

А я и не заметила стражу в кустах! Молодой парнишка в черном с хмурым взглядом стоит в тени и не шевелится.

– Меня даже люди в хорошем настроении здесь тепло не принимают. Не привыкать. – Я пожимаю плечами.

Останавливаюсь на вершине амфитеатра. Кажется, теперь настал мой черед тяжело вздыхать. И как мне докричаться до самозабвенно утопающего в грусти управляющего?

– Господин Эрни! – кричу я.

По тому, как дергается нога мужчины, понимаю, что он меня слышит, но упрямо делает вид, что нет.

– Господин Эрни!

Снова мелодия поглощает мой голос для управляющего.

Я набираю полную грудь воздуха, а потом смотрю на Мари и выпускаю его через рот. Не могу кричать – испугаю малышку громким криком, и она снова расплачется.

– Господин Эрни!

Игнор.

Что ж, ладно. Буду играть по его правилам. Хочет грустить под песню – я ему это устрою. Вот только пока все в очереди за слухом и голосом стояли, я стояла за упорством.

Я встаю в тень дерева, кладу голову малышки на локоток, начинаю качать ее и петь.

– Лу-у-уч со-о-о-олнца золото-о-о-ого, – завываю я.

Мари вскидывает ручки ко мне и улыбается.

– Тьмы-ы-ы скрыла-а-а пелена-а-а. – Пою и вижу, как половина змей поворачивают голову в мою сторону.

Глаза Мари начинают медленно закрываться. Неожиданный побочный эффект моих завываний, однако! Но я не против.

– И-и-и между нами сно-о-ова, – продолжаю я, наблюдая за Эрни.

Он накрыл рукой свой светящийся камень, и его печальная мелодия смолкла. Мари же на моих руках полностью опускает веки, и личико расслабляется, как бывает только во сне.

– Вдру-у-уг выросла стена-а-а. – Я же продолжаю. – Ночь пройде-е-ет, наступит у-у-утро ясное, – пою я свое отвратительное а капелла.

Эрни начинает медленно поворачиваться.

– Знаю, счастье нас с тобой ждет!

Эрни разворачивается ко мне, сидя на камне, и поднимает голову, наши взгляды встречаются.

– Ночь пройде-е-ет, пройдет пора-а-а ненастная. Солнце взойде-е-ет!

Эрни привстает.

– М-м-м, солнце взойде-е-ет!

Эрни спрыгивает на песок. Мне кажется, что он задавит змей ногами, но те в последний момент бросаются врассыпную.

Я не пойму, зол он или нет. Особенно когда он плавно, вразвалку, поднимается по ступеням.

А я продолжаю. Пою второй куплет легендарной песни, несмотря на неизвестный эффект:

– Петь птицы переста-а-али…

Эрни уже на середине пути ко мне.

– Свет звезд коснулся крыш…

Я сбиваюсь, потому что он оказывается рядом. По его испещренному морщинами лицу совершенно ничего не понять, он отлично держит себя в руках.

– Продолжай! – вдруг говорит он сиплым голосом, словно у него стаж курильщика минимум лет сто.

Я прочищаю горло:

– В ча-а-ас грусти и печа-а-али…

Эрни садится под дерево, спиной опирается на ствол. Кажется, место грусти управляющего переместилось сюда.

– Ты-ы-ы голос мой услы-ы-ышь.

Я замолкаю и тут же ловлю на себе вопросительный взгляд Эрни.

– Ну. Продолжай.

– Мне нужно найти для Мари кормилицу. Потом хоть всю ночь буду петь. Тем более малышке очень нравится эта песня.

Глава 13

Эрни прищуривает свои мутные глаза, словно пытаясь разглядеть меня сквозь пелену грусти. Его на удивление ухоженные длинные пальцы нервно постукивают по колену.

– Кормилицу? – переспрашивает он, и в его голосе звучит что-то между насмешкой и усталостью. – Ты хочешь сказать, что генерал разрешил тебе тратить его золото?

Я чувствую, как по моей спине пробегает холодок. Этот старик явно не из тех, кто легко расстается с деньгами. Но Мари на моих руках начинает кряхтеть, и я понимаю: отступать некуда.

– Да, это приказ генерала. – Я приподнимаю подбородок.

Эрни хрипло смеется, и этот звук напоминает скрип старого дерева.

– Ох уж эти женщины… Всегда знают, как вытянуть из мужчины последнее.

– Это не про меня, – резко отвечаю я, чувствуя, как нога начинает нервно отстукивать ритм по земле. – Ребенок голоден. Ему нужна еда.

– А тебе? – внезапно спрашивает Эрни, и его взгляд становится пронзительным. – Что тебе нужно? Золото генерала или что-то еще?

Я замираю, стараясь не реагировать на провокацию. Мне стыдиться нечего.

– Я хочу, чтобы Мари была здорова.

– И все?

– И все.

Эрни медленно кивает, потом тянется к поясу и достает небольшой мешочек. Он бросает его мне, и я ловлю его одной рукой, прижимая Мари другой.

– Там пять золотых. Хватит на месяц кормилицы. Если, конечно, найдется такая дура, которая согласится кормить твоего ребенка.

Я сжимаю мешочек в кулаке.

– Почему все так ненавидят этого ребенка?

Эрни смотрит на меня долгим взглядом, потом пожимает плечами.

– Потому что ненавидят тебя.

– Но я же не…

– Слышал-слышал. Ты не она, – машет он рукой. – Только вот никто тебе не поверит. И не простит.

Простит? Слишком громкое слово для отношения к воровке. Словно за этим скрывается что-то еще.

Я вдыхаю всей грудью. Эрни точно способен глубоко переживать, а значит, и сопереживать. Если я чуть поднажму, он мне поможет.

– У меня такое чувство, что здесь совсем не ценят детей. Как можно срывать злость на такой крошке? Она-то тут при чем?

Эрни смотрит на меня тяжелым взглядом, откинув голову, прикасаясь макушкой к стволу дерева. Он словно ведет со мной мысленный диалог, которого я не слышу. Я же твердо смотрю в ответ.

– Ладно. – Он вдруг поднимается с земли и отряхивает плащ. – Пойдем. Ребенок правда ни в чем не виноват.

Мы идем по узкой улочке, и я вижу вдалеке деревню. Мари спит у меня на руках, а Эрни двигается шагов на пять впереди, изредка оборачиваясь, чтобы убедиться, что я все еще иду следом.

Неожиданно он говорит:

– Драконы не ошибаются. Они помнят каждый запах, каждый вкус. Если генерал говорит, что это ты – значит это ты.

Я молчу, потому что порядком устала от этих обвинений. Доказать свою непричастность пока не могу, поэтому просто буду делать свое маленькое дело, а потом уйду отсюда.

Мы подходим к ветхому дому, которому срочно требуется ремонт. О, кажется, здесь хозяевам точно не помешают пять золотых.

– Вот дом Рании. Она кормила последнего ребенка в деревне. Может, согласится.

В его взгляде, брошенном на дом, я что-то улавливаю. То ли тоску, то ли обиду, то ли еще что. Он держится так, словно не хочет подходить к крыльцу. Или очень хочет, но не может.

Эрни показывает мне рукой на дверь, а сам замирает поодаль, сцепив руки за спиной.

Я стучу в толстую дверь, и через мгновение и дикий скрип петель на пороге появляется женщина лет тридцати с заплаканными глазами. О-о-очень красивая девушка с формами.

На меня она смотрит вскользь, останавливая взгляд на Эрни, который держится на отдалении.

– Что надо? – бросает она, и ее брови вопросительно изгибаются.

В ней нет той холодности, которую она старательно изображает. А когда ее взгляд возвращается ко мне и падает на ребенка, она тут же меняется в лице и становится еще красивее. Мягкость и нежность – ее сила, это точно.

– Здравствуйте. Я ищу кормилицу, – говорю я. – Пять золотых в месяц.

Рания смотрит на меня, потом на Эрни, потом снова на меня.

– Ты… новенькая? – осторожно спрашивает она и внимательно ко мне присматривается. – Откуда-то я тебя знаю, но не могу вспомнить.

Ну снова вернемся к этим плакатам!

– Разве это важно, когда ребенок голодает? – спрашиваю я, и Рания настораживается еще больше.

Теперь она смотрит на Эрни, а тот от ее взгляда явно чувствует себя неловко.

– Эрни?

Он хмурится в ответ и, не глядя на меня, бросает:

– С плаката.

Женщина переводит на меня такой взгляд, будто я ее семью под тюрьму подвела, а потом медленно качает головой.

– Нет.

Я прикрываю глаза, а носком ноги уже отбиваю ритм своих поднятых нервов.

– Если я мешаю вам спасти жизнь Мари, то я уйду прямо сейчас и вы меня больше не увидите. Я прошу об одном – станьте кормилицей для этой девочки. Она дитя генерала. Вообще, не понимаю, как он может вот так бросить своего ребенка на произвол судьбы и как вы все это поддерживаете!

Рания смотрит на меня очень внимательно, а потом открывает дверь шире:

– Я покормлю ее один раз. Дальше ищите другую кормилицу.

Я ликую. Ведь нет ничего более постоянного, чем временное!

Глава 14

Рания впускает нас в дом, и я сразу же ощущаю уют. Здесь пахнет свежим хлебом и травами, а на стенах развешаны детские рисунки.

– Садись, – говорит она, указывая на деревянную скамью у стола. – Давай ребенка. Как зовут?

– Ее Мари.

– А тебя?

– Лидия.

– Я Рания.

– Мне очень приятно познакомиться. Правда. Все на меня смотрят волком, не верят, но я справлюсь. А вот Мари нет. Ей нужна еда.

Я осторожно передаю ей Мари, и малышка, почувствовав тепло чужого тела, тут же начинает кряхтеть, но не плачет. У меня в груди болезненно тянет.

Я никогда не смогу покормить дитя. Никогда не смогу сама родить свое дитя.

Глаза наполняются предательскими слезами, и, как только Рания ловко устраивает ее у груди, а Мари жадно прикладывается к молочку, я отворачиваюсь, стирая слезы.

Я даю себе успокоение, а Рании – уединение, отхожу к окну и замечаю, как Эрни стоит вне дома, будто не решаясь войти, хотя хозяйка оставила дверь открытой. Его взгляд на дом – странная смесь боли и нежности.

– Эрни, боишься зайти? – вдруг спрашивает Рания в направлении открытой двери, но негромко, чтобы не спугнуть Мари.

Он хмурится, но делает шаг вперед, а потом замирает.

– Не мое это дело.

– О, значит, мое. – Рания смотрит в сторону двери, и в ее глазах вспыхивает огонь. – Ты же сам привел их ко мне.

Мне неприятно это слышать, но не смертельно. Главное – Мари ест.

Эрни молчит, но его пальцы сжимаются в кулаки. Я же чувствую себя лишней на этом поле выяснения отношений. Ушла бы, но не могу оставить Мари.

Я чувствую, что между ними что-то было. Что-то важное.

Если у Рании есть молоко, то она кормящая мать. Кто тогда Эрни – ее муж?

Нет, он бы по-иному себя вел. Тогда кто?

Столько вопросов, но пока нет ответов. А я не вправе расспрашивать и лезть под кожу, когда и так едва добилась кормления для малышки.

– Спасибо, – говорю Рании, когда Мари наедается и засыпает у нее на руках. – Вы не представляете, как я вам благодарна.

– Один раз, – строго напоминает она, но я вижу, как ее пальцы нежно гладят спинку малышки.

– Да, конечно.

Я забираю Мари. Она сонно приоткрывает глаза, смотрит на меня и улыбается. Боже, какая она милая.

– Это же твое дитя. Это видно, – укоризненно говорит Рания. – Грех отмахиваться от своих чад.

Я смотрю на женщину, потом на детские рисунки на стене. Перед глазами встает самый страшный день моей жизни – когда мне сказали, что я бесплодна.

Помню, как я потом шла по городу и, как назло, навстречу попадались мамочки с колясками. Детские площадки, обычно пустые в обеденный час, были полны резвящихся детей.

Я тогда ушла в глухой переулок и проплакала там часа два, не меньше. А потом еще несколько месяцев обходила площадки стороной и избегала женщин с колясками.

– Я все бы отдала, чтобы эта малышка была моей, – говорю я, и мой голос сиплый от эмоций. – И не пошла бы к генералу. Просто осела бы где-нибудь, зарабатывала бы как могла. Растила Мари. Но я не имею на нее права – у нее есть отец, да и мать может вернуться.

Рания смотрит на меня нечитаемым долгим взглядом, чуть прищурившись. Она словно пытается залезть мне в голову.

– Одной с ребенком можно прожить, – неожиданно говорит она. – Я тому пример. Не шикую, конечно, но на хлеб могу заработать.

Она делает паузу и с пониманием в голосе говорит:

– Кормилицу, конечно же, я бы не потянула. Понимаю, почему ты пришла к генералу, но он не простит.

– Кражу ста золотых? – тяжело вздыхаю я.

Уже устаю повторять, что это не я.

Рания отводит глаза, сразу хмурится, мрачнеет. Все расположение как ветром сдувает. Она встает с лавки, опираясь на колени.

– Ладно. Я свое дело сделала, дальше сама.

И когда она встает, морщится, вдруг хватается за низ живота.

– Что с вами? – Я подхожу ближе, чтобы, если что, подхватить.

Рания бледнеет, на лбу появляется испарина.

– Эрни! – зову я.

И управляющий в мгновение ока оказывается рядом, подхватывает Ранию, теряющую сознание. На руках он тут же несет ее к двери, и по одному его перепуганному виду я могу точно сказать: он влюблен в нее без памяти.

– Я открою. – Я держу Мари одной рукой, второй открываю дверь.

Первая захожу внутрь, открываю дверь нараспашку. Быстро осматриваюсь – это маленькая спальня с кроватью на соломе и подвесной люлькой, в которой спит малыш. На вид ему годик, не больше.

– Эрни, у Рании есть хронические заболевания?

– Что? – Он кладет ее на кровать и смотрит на меня как на сумасшедшую.

– Чем она болеет? Такое с ней уже бывало?

Малыш в деревянной кроватке с бортиками просыпается и сразу начинает хныкать.

– Эрни, бери его на руки и успокой, а я положу туда Мари, пока осмотрю Ранию.

– Так лекаря нужно вызывать.

– Вот и зови, только с ребенком своей любимой на руках. Я с двумя детьми и Ранией в отключке точно не справлюсь.

Эрни взглядом оценивает ситуацию и кивает. Берет годовасика на руки:

– Берт, привет! Это я. Пробежимся с тобой?

Как я и подозревала, он ребенка знает. Мальчик быстро затихает, как только оказывается у Эрни, а потом они вместе исчезают в дверях.

Я бережно перекладываю спящую Мари в кроватку и поворачиваюсь к Рании.

Глава 15

Рания лежит на кровати, бледная, с испариной на лбу. Дыхание поверхностное, а пальцы судорожно сжимают край одеяла. Кажется, она пришла в себя, но сама не своя от боли.

Я осторожно присаживаюсь рядом и кладу руку ей на лоб – горячо.

– Рания, где болит? – спрашиваю тихо.

Она едва приоткрывает глаза, сжимает зубы и проводит ладонью по низу живота, еле слышно говорит:

– Тут.

Я киваю.

– Можно я осмотрю? Я женский врач. Доктор. Лекарь. – Я перечисляю все известные мне синонимы, пока лицо Рании не расслабляется.

Я сначала щупаю живот – он мягкий, но девушка тут же жмурится и подтягивает к себе ноги от боли.

– Как давно это началось?

– Два дня.

– Была у врача? – спрашиваю и вижу на лице Рании непонимание. – Лекаря?

Она мотает головой, сглатывает и шепчет:

– Я знаю, что это такое – женская огненная лихорадка. Просто оставьте меня в покое, и все пройдет.

Что это за болезнь такая? Впервые слышу.

Хотя это же другой мир, тут наши заболевания могут совсем по-другому называться.

У меня здесь нечем измерить давление. Могу только пульс по старинке отсчитать. Я беру Ранию за запястье и оглядываюсь в поисках часов.

И их нет! Ну как же этот мир неудобен.

Приходится ориентироваться примерно – 65 ударов в минуту. Пульс нормальный.

– Нет у меня денег на змея, – вдруг выдыхает с обреченностью Рания.

И я замираю.

– Что это значит?

Я смотрю на сухие губы девушки. Так как она не спешит мне отвечать, бегу на кухню и наливаю из кувшина в чашу воды. Возвращаюсь, приподнимаю голову Рании и даю попить несколько глотков.

– Хватит, пока я не поняла, что с тобой. При чем тут змей? Это связано с твоей болезнью?

– Конечно. Берту уже год и месяц, а я так и не купила ему змея.

Очень интересно, но ничего не понятно.

– Я не вижу связи.

Рания прикрывает глаза, а когда открывает их снова, обводит взглядом спальню:

– Где сынок? Кто там?

Она обеспокоенно пытается приподняться.

– В кроватке Мари. А Берт на руках Эрни. Они сейчас приведут врача. То есть лекаря.

– Не надо! Я знаю, что со мной. Сейчас лекарь золотой сдерет за то, что я и так знаю. – Рания хватает меня за руку.

Я присаживаюсь на край кровати:

– И что же ты знаешь?

– Говорю же – змея Берту надо. А у меня денег нет.

Она бредит от лихорадки?

– Сейчас! – говорю я.

Нахожу чистую тряпку, смачиваю ее и кладу на лоб Рании. Она облегченно вздыхает. Я дотрагиваюсь до ее рук и ног – они ледяные, несмотря на то что Рания вся горит.

Ясно, у нее спазм.

Я начинаю растирать кисти рук Рании, а она округляет на меня глаза:

– Ты что делаешь?

– Когда конечности холодные, это спазм. Помогает растирание, сразу станет легче. А пока расскажи мне поподробней про эту болячку.

– А ты не знаешь?

– Не знаю.

– Откуда ты тогда? И дочка же есть. А если бы сын был? Как ты… – Отчитывания Рании резко кончаются из-за спазма внизу живота, она сжимается в позе эмбриона.

Я снимаю с Рании поношенные тканевые туфли и начинаю растирать ноги.

– Не надо. Грязные.

– Я тебе уже говорила, что я женский врач. То есть лекарь.

– Какой же лекарь не знает про женскую огненную лихорадку, – бормочет Рания с закрытыми глазами, лежа на боку.

– Я не из этих мест.

Я не говорю, что из другого мира. Мало ли. Еще на съедение этим самым змеям отправят.

Растираю ноги и руки Рании до момента, пока они не становятся одинаковой температуры со всем телом. Ей заметно легче – она распрямляет ноги, губы розовеют.

– Можно убрать тряпку? Мешает. – Рания стягивает мокрый хлопок со лба еще до моего ответа.

У нее и голос бодрее, и цвет лица лучше.

– Лекаря не пускай. За ложный вызов вдвое меньше заплатим. – Рания присаживается на кровати, подтягивается к изголовью, чтобы опереться на него спиной.

– Так почему у тебя эта женская огненная лихорадка? – Я подаю ей чашу воды.

Она пьет маленькими глотками и в промежутках говорит:

– Когда драконьим сыновьям исполняется год, им нужен змей. Они проходят через ритуал единства и после становятся побратимами. Обмениваются энергией на протяжении всей жизни. В этот момент мальчик уже не может пить материнское молоко. Если женщина не отлучает его от груди, то включается природа и возникает женская огненная лихорадка.

Я несколько секунд усваиваю информацию.

– Это случилось после того, как ты покормила Мари.

– Мари ни при чем. Просто у меня нет денег на змея, вот и все дела.

Я не припоминаю пять золотых за кормление, от которых Рания отказалась. Наверное, страх перед Тимратом сильнее этих мучений. Спрошу другое:

– А если прекратить грудное вскармливание?

– Это может помочь. Но я живу на деньги от кормления других малышей. У меня двое крох в округе, которых я подкармливаю – мне платят. С таким маленьким ребенком, как Берт, мне не найти другую работу. Но и этих денег нам хватает только на самое основное. Я же одна. Муж умер, когда Берт еще в животе был.

Вот, значит, как. Я осторожно говорю:

– Мне кажется, Эрни не против тебе помочь.

– Взять деньги дракона – стать его.

– Эрни тебе не нравится?

Мне так не показалось. Кажется, между ними точно есть какие-то чувства. Просто Рания хранит траур по мужу.

– Я поклялась матери Грегори, что буду носить трехлетний траур. Она и без того упрекает меня в том, что я не ношу черное, как все вдовы. А я просто экономлю и не покупаю новые платья. Ему там все равно, какого цвета на мне одежда. Он видит мою искренность.

Меня очень впечатляет история Рании и тонкости этого мира со змеями. Я даже несколько секунд сижу в тишине.

И тут мы слышим звук шагов по ступеням.

– Скажи лекарю, что это ложный вызов! – Рания хватает меня за руку. – Пожалуйста!

Ох! Как врач я очень против самостоятельной постановки диагноза, а вот как женщина прониклась ее историей.

Как же быть?

Глава 16

Во входную дверь сначала входит Эрни с Бертом на руках, а за ним – низенький мужчина в странной одежде с нашивками и большим чемоданом. Должно быть, именно он и есть местный лекарь.

Холодным и безразличным взглядом он окидывает меня с головы до ног, а потом скользит по Рании.

– Скажи ему… – Она дергает меня за платье.

А я, как врач, просто не могу так поступить. Поэтому оборачиваюсь, наклоняюсь к Рании и шепчу:

– Я возьму траты на себя. Обещаю.

И свое обещание я собираюсь исполнить. Отказываться от осмотра доктора, верить только домыслам – это непрофессионально. Я себе не прощу, если самодиагностика дала маху.

– Кто пациент? – спрашивает лекарь резко, одним тоном обозначая, что стоит поторопиться.

– Она. – Я отхожу в сторону, зная, что врачи жуть как не любят, когда диагноз ставят за них.

И коллег рядом они тоже на дух не переносят, что в своей области, что в другой, поэтому лучше не умничать. Думаю, местные лекари мало чем отличаются от наших.

И я даже одобряю этот подход, зная, что пациенты гораздо охотнее верят «соседке, которой помогло», чем доктору с огромным опытом работы.

Лекарь принюхивается, только подходя к Рании. Это выглядит странно, но никто не обращает на это внимания – ни сама пациентка, ни Эрни. Из чего делаю вывод, что здесь это в порядке вещей.

Рания замирает, словно лань перед стрелой, только моргает. Напряженная до предела, она кусает губы и со слезами на глазах поглядывает на меня.

«Обещаю, я оплачу», – пытаюсь донести до нее взглядом.

Лекарь же бросает взгляд на детскую кроватку со спящей там Мари и хмурится. Проводит рукой надо лбом Рании, потом над грудью, а после над животом, внизу которого замирает.

– Огненная лихорадка. Сколько дней? – Тон становится совершенно ледяным.

Рания бросает на меня быстрый взгляд и вся сжимается, но не отвечает.

– Два, – говорю вместо нее, зная, как для врача важно собрать правдивый анамнез.

Лекарь достает из чемодана зеленую бумагу и проводит по ней пальцами, словно очерчивает строки. Под пальцами вырисовываются символы, которые я прекрасно понимаю.

«Диагноз: женская огненная лихорадка.

Рекомендации:

1. Перестать кормить грудью.

2. Купить змея для ребенка.

Подпись: Тезон Гошуар»

Лекарь протягивает этот листок больной и поворачивается к Эрни:

– Два золотых.

– Был же один! – Рания охает и прикрывает рот рукой.

Лекарь на нее даже не смотрит, но отвечает:

– Меня выдернули из положенного отпуска. Два золотых.

Эрни тянется к карману, Рания дергается, а я останавливаю непоправимое, уже зная всю предысторию и последствия, если Эрни заплатит из своего кармана.

– Я сейчас оплачу. Генерал дал мне золотые.

Лекарь меняется в лице при упоминании генерала.

– Одного золотого хватит, – тут же заявляет он.

Я бегу за мешочком золотых, что оставили на столе. Достаю на ходу монету и протягиваю лекарю.

– Спасибо!

Рания смотрит на меня, поджав губы.

– Я провожу. – Эрни показывает лекарю на выход.

Стоит им только уйти, как Рания со слезами в голосе спрашивает:

– И зачем? Я же тебе только что все рассказала! С ума сойти, целый золотой! Да на него две недели жить можно.

– Рания, эти деньги мне дал генерал. Я сама решила их так потратить. Скажи, сколько стоит купить Берту змея?

Рания откидывается на подушку и со слегка сумасшедшей улыбкой говорит:

– Сто золотых.

– Сколько? – Из моих рук выскальзывает мешок с четырьмя монетами, и я тут же его поднимаю. – Это же огромная сумма.

– Так и змей на всю жизнь. Сто – это самый простой змей, безродный, бесталанный. Считай, для галочки.

Я тут же вспоминаю невероятное количество змей в амфитеатре.

– Слушай, я у генерала видела сотню змей. Одна из них не подойдет?

Рания закрывает глаза и смеется:

– Думаешь, их можно просто попросить? Те змеи стоят несколько тысяч – боевые, именитых родов, разводятся для сыновей потомственных воинов. А мы кто? Деревенские. Нам такие не по зубам и не по карману.

– А как же ваши деревенские эти сто золотых набирают?

– Всем родом, вот как. И мы копили, да только нет у меня ничего.

Рания делает паузу. Чувствуется, что ей больно об этом говорить, но хочется высказаться.

– И куда же делись накопления? – Я сажусь на край кровати.

– Свекровь забрала сразу после рождения Берта.

– Она что, враг своему внуку? – Я возмущенно вскакиваю на ноги.

Рания горько смеется:

– От горя я много плакала, вот Берт и родился раньше срока. Свекровь – женщина старой закалки. Месяцы в уме посчитала и решила, что не могла я девять месяцев назад от рождения Берта с ее сыном возлежать – он на поле боя был с нашим генералом. Решила, что нагулянный он. Забрала деньги, взяла с меня клятву о трехлетнем трауре. Сказала, что потом деньги отдаст, если выполню обещание.

– Да ты же умрешь раньше от этой лихорадки.