Полная версия:
Гори, гори ясно
И всё это Самарский запомнил, когда ему было шесть или семь лет? Поверить трудно.
– А что бы вы сказали, господин Ерёмин, если бы я заявил, что неоднократно встречался с Петром Шиловым уже в конце двадцатого века? – спросил Самарский неожиданно, внимательно глядя на моё лицо. Странно, но на моём лице ничего такого не отразилось. После вторжения в мою реальность графа Толстого и Ульянова-Ленина меня не так-то просто удивить. Я улыбнулся и развёл руками.
– Спасибо за вежливый ответ. Так вот: среди прочего, Шилов утверждал, что человек, с которым общаешься долго и ярко, остаётся в тебе. Остаётся как часть тебя. В материалистическом понимании, а Шилов был, как ни странно, убеждённым материалистом. То, что составляет личность – Шилов понимал это как неосязаемую, но материальную часть мира – сплавляется, смешивается с вашей. Вы как бы получаете возможность общаться с таким человеком впоследствии. Словно он остаётся с вами, даже если его физическое существование прекратилось.
– Всё это вы сумели запомнить почти сто лет назад?!
– Не только. Я читал «Основы». Не все, только часть. Вас ведь интересует, куда делся этот труд? Это было делом всей жизни Шилова. Вы глубоко заблуждаетесь, если думаете, что он позволил бы ему пропасть без следа.
7
Мария выслушала «отчёт» о визите к Самарскому очень внимательно. Основная мысль, которую Самарский высказал почти сразу, теперь не давала покоя. Шилов предвидел возможные потрясения и позаботился о том, чтобы «Основы» их пережили. То, чему он учил, вряд ли могло понравиться каким бы то ни было властям; Шилов был твёрд в следующем убеждении: «Народ должен быть образованным».
Ну и если вдуматься, кому нужен образованный и разбирающийся в происходящем народ?
Разумеется, особняк Шиловых исследовали не раз. Просвечивали и простукивали, искали тайники и прочее. Ломать его не позволили: высокий чиновник новой власти облюбовал особняк, и проводить подробные исследования запретил. Не позволили и впоследствии, когда в особняке последовательно помещались школа, библиотека, краеведческий музей и, наконец, музей самого Шилова. Где и лежат сейчас все немногие сохранившиеся личные вещи философа.
В особняке, возможно, искать нечего. Вначале я вместо «возможно» сказал «очевидно», но после короткой, но жаркой полемики с Марией признал, что ничего очевидного нет. Шилов любил розыгрыши. От Самарского я привёз фотографии пяти переписанных страниц «Основ» – всё, что осталось от труда. Ну и диктофон, где лежало всё остальное.
Итак, где искать «Основы»? И, главное – когда? Я припомнил, что оба, Ульянов и Толстой, предлагали административные ресурсы. Может, пора ими воспользоваться?
И мы сели думать, как лучше всего воспользоваться упомянутыми ресурсами.
Граф Толстой внимательно выслушал все пришедшие к нам в голову идеи. Собственно, Самарский сказал практически прямым текстом: «Идите в народ. Езжайте по деревням. Ещё сохранились те, кто был при Шилове, ещё живы люди, или их потомки, которые видели его лично. Там и узнавайте. Если что и можно узнать, только там».
– Мы с супругой провели исследование, – заключил я. – Вот деревни. Нам хотелось бы объехать их все, расспросить людей. Я думаю, будет лучше, если с нами не будет никого из представителей власти.
Граф покивал, и я заметил азарт в его глазах.
– Замечательная идея, господин Ерёмин! А ведь верно, когда нам нужна помощь, когда что-то следует восстановить или исцелить, куда мы идём? В народ! Оттуда все наши силы, там источник нашей стойкости. А культура, за которую мы с вами радеем, она откуда? Всё от народа и для него. Я всё понял. Сейчас, если не возражаете подождать…
В дверь коротко постучали.
– Как всегда вовремя, – просиял граф. – Господин губернатор, позвольте вам представить. Супруги Ерёмины. Те самые, усилиями которых возрождается литературная ассамблея в Новосибирске.
– Очень приятно! – рукопожатие губернатора было стальным, а взгляд – твёрдым. Я знал, что это один из немногих высокопоставленных чиновников, который не на словах помогал грядущему конвенту.
Одно меня поразило, но поразило, похоже, это только меня. Как и многие другие открытия за прошедшие дни с момента первого разговора с графом.
Губернатора звали Петром Аркадьевичем Столыпиным.
– Не буду кривить душой, – губернатор быстро ознакомился со всеми бумагами, которые не так давно я подал графу на резолюцию. – Господин Бронштейн, заместитель министра культуры, каждый день радует меня своими звонками. Он требует, чтобы мы именно министерству поручили проведение конвента. По его словам, – губернатор смотрел мне в лицо, и я старался не выказывать никаких чувств, – мы не можем позволить передать судьбу конвента в руки дилетантов. Скажите откровенно, господа Ерёмины, – и Мария выдержала его взгляд не моргнув и глазом. – Справитесь? Короткий ответ, пожалуйста.
– Справимся, – слаженным хором ответили мы, словно репетировали.
Губернатор кивнул.
– Мы поможем вам с расселением гостей и транспортом. Всё остальное – ваша забота, господин Ерёмин. Бронштейн убеждал меня, что вы будете просить у властей денег, что сами ничего не сможете сделать. Говорите открыто, господин Ерёмин, вы приходили к господину Толстому, чтобы получить финансирование?
– Если предложат, мы не откажемся. Но просить не собирались.
Губернатор вновь кивнул и пожал руки всем присутствующим.
– Удачи! Держите меня в курсе. – И был таков.
Граф вздохнул.
– Я опасался чего-то подобного. Господин Бронштейн, если можно так выразиться, моя персональная оппозиция. Я не удивлён, что он захотел взять всё в свои руки. Не будем медлить! Итак, вам нужен транспорт. Это мы решим очень и очень быстро.
Никогда я ещё не видел, чтобы «штаб», все двенадцать «людей-дилетантов», занимавшихся конвентом, собирались так быстро и с таким воодушевлением. Впервые Мария сама предложила пригласить их к нам домой, и впервые близнецы не пытались всё внимание перевести исключительно на себя, а наоборот: вели себя очень прилично и больше слушали, чем говорили.
Мы распределили поручения, кому куда ехать, вкратце рассказали, что и каким образом следует искать. Уже заканчивался второй чайник чая, когда раздался звонок. Городской номер. На него нам звонят разве что родители, остальные предпочитают мобильную связь.
– Господин Ерёмин? – услышал я незнакомый голос. – Лев Давидович Бронштейн, заместитель министра культуры Российской Федерации. У вас найдётся несколько минут для разговора?
Видимо, Мария всё поняла по моим глазам. Она сделала знак присутствующим – молчать! – и включила громкую связь.
– Да, господин Бронштейн, найдётся.
Изумлённые взгляды явно подтвердили, что все в курсе, кто такой господин Бронштейн.
Я долго не мог заснуть в тот вечер. Странный, на редкость короткий разговор с заместителем министра не давал покоя. «У меня есть возможность содействовать вам, господин Ерёмин. Вы, так сказать, свой человек. Если потребуется, обращайтесь» – вот основная мысль, которую он выразил.
Это мало походило на то, о чём говорили губернатор и следом за ним граф. С чего это вдруг господин Бронштейн не сказал ни слова по существу? Может, это вообще не он звонил?
Последняя мысль показалась весьма логичной. Действительно, надо проверить с кем именно я говорил. Но проверка, увы, подтвердила, что именно с ним я и говорил.
Итак, мало того, что сама задача была практически невыполнимой, теперь нам предстояло координировать свои действия с представителем министерства культуры. «С вами свяжутся», – сказал он. Ни имени не назвал, ничего. Шпионские игры, честное слово. Я некоторое время колебался, стоит ли сказать графу Толстому о произошедшем, но в итоге решил промолчать. Малодушным показалось. Подумаешь – чиновник, не впервые чиновники путаются под ногами!
8
В Мусохраново мы с Марией поехали на своей машине. Поехали, конечно, с детьми и не только ради предполагаемого разговора со знавшими Шилова людьми: погода стоит прекрасная, вот мы и решили совместить приятное с полезным. Чёрт, но я не имел ни малейшего представления, с чего начинать! Просто заходить в каждый дом?
А что делал Шилов? Заходил в каждый дом. Сам заходил, своими собственными ногами. Это современному человеку подобное поведение может показаться диким, а для того времени это было вполне естественным.
Надо вести себя естественно. Однако я рано обрадовался, Мусохраново казалось вымершим. Точнее, брошенным. Радуя глаз стояли дома, не было признаков запустения, но и людей не было видно. Я для пробы попробовал постучать в ворота ближайшего дома, мимо которого лежал наш путь, но ничего не произошло. Даже собака не залаяла, хотя вон её конура, и конура эта выглядела вполне обитаемой.
Ничего не понимаю!
– Попробуем ещё раз на обратном пути, – предложила Мария, когда седьмой дом подряд встретил нас всё той же дружелюбной тишиной.
Я согласился; на всём обратном пути к автомобилю и далее через посёлок нас не оставляло ощущение пристального, пытливого и настороженного внимания.
Мы поехали побыть среди гор один день, а если близнецам не наскучит, то два. Я опасался, что им наскучит. Пусть даже детей не допускали к телевизору, чтобы не засоряли себе мозги, дома для них всё равно интереснее.
Но как я ошибся!
Не без труда уговаривая их поехать проветриться и посмотреть пусть не очень высокие, но настоящие горы, я думал, что придётся в тот же день спешно возвращаться домой. Но я сильно заблуждался. Самым приятным образом. То ли воздух, то ли природа, то ли что ещё – мальчишек было не увести «с улицы». Мы не одни расположились на отдых, Мария категорически потребовала не погружаться в глушь, боялась. Не уточняя, чего именно. Но и предгорий вполне хватило, чтобы произвести впечатление на подрастающее поколение.
Они резвились, обегая под присмотром матери окрестности, а я читал собранное и думал. Послезавтра, когда «штаб» вернётся из первых поездок, мы соберёмся и подведём первые итоги.
Выяснилось, что поблизости в палатке расположилась семья одноклассника Марии – тоже с детьми. Наши двое моментально нашли общий язык с ними, а когда четыре искателя приключений убежали на поиски этих самых приключений (под пристальным вниманием взрослых), Мария отвела меня в сторонку.
– Езжай, – просто сказала она, глядя мне в глаза. – Езжай. Только возвращайся засветло.
«Она права, – я думал о том, чтобы вернуться в Мусохраново. – Не зря ведь Самарский несколько раз упомянул его в разговоре. Да. Мы с Марией определённо стали понимать друг друга лучше».
И я отправился.
Мусохраново выглядело так же, но если ехать домой, дальний справа двор не был пуст. Седовласый бородатый старик рубил дрова. А чёрный пёс, головастый и коренастый, смотрел на всё это, не забывая и о службе: он тихонько зарычал и гавкнул, когда я подошёл к калитке. После чего посмотрел мне в глаза и… отбежал в глубину двора.
– Доброго дня! – зычно окликнул меня дед, не переставая колоть поленья. Судя по размерам топора и тому, что каждое полено разламывалось с первого же удара, силы деду не занимать. – Что-то потеряли?
Я ожидал чего угодно, но только не подобного вопроса. Свой собственный ответ в первую очередь удивил меня самого.
– Я ищу человека, – ответил я почти сразу же. И не сразу понял, что ответил словами Шилова, именно так он отвечал, когда интересовались, что потерял. Хозяин дома отложил топор и внимательно посмотрел мне в глаза.
– Проходите, – указал он направление. – Собака умная, вас не тронет.
Не только не тронула, но подошла, учтиво так обнюхала и проводила, виляя хвостом.
Дальше было всё, как во сне. Точно помню, что перед тем как войти в избу, я оглянулся. И не очень-то удивился, заметив, что окрестные дома все исполнены жизнью. Люди кололи дрова, работали в огородах, заботились о скотине, словом, жизнь шла спокойно и размеренно.
И почему я не замечал этого несколько минут назад? Словно глаза кто отвёл.
– Костя, это не смешно! – повторила Мария немного резким голосом. В палатке пока были мы двое; близнецы гостили в соседней палатке, у знакомых. – Что значит «не помнишь?».
В том-то и дело, что не помню. Не помнил, но едва она сказала, что это не смешно, словно что-то включилось в голове. И я вспомнил всё: от момента, когда переступил порог избы и до момента, когда выходил из калитки. Говорили мы с хозяином избы. Хотя имени Шилова не упоминалось, в том не было нужды, но первое, что сделал хозяин, после того как угостил меня – передал мне книгу: не что-нибудь, а рукописный фрагмент «Основ». Книге на вид было лет сто; как и должно быть, собственно. Фотографировать страницы владелец не позволил: «Или читай здесь, добрый человек, или…».
Или вот он, порог, что было понятно. Я сел читать. И вот теперь я начал вспоминать. Не зря говорят, что память у меня фотографическая. Я закрыл глаза и принялся вспоминать. А Мария, умница, не забыла достать и включить диктофон.
– Здорово! – прошептала она, когда у меня во рту пересохло, и ничего нового я уже не смог вспомнить. – Тайное общество, да? Он раздал части книги разным людям? Но как им искать друг друга? Как найти того, у кого другой фрагмент?
– А как мы нашли Мусохраново? Почему именно сюда поехали?
Мария задумалась.
– И верно. Надо понять! Ведь не случайно поехали! Начинаем всё вспоминать, всё с момента, когда ты вошёл к графу в кабинет!
9
Мне показалось, что я заснул, хотя на самом деле просто глубоко задумался. Меня осторожно потрясли за плечи, и я вернулся в реальность. Первым делом посмотрел на часы, двенадцать тридцать на циферблате.
– Половина первого ночи, – Мария поцеловала меня в макушку. – Ложись отдыхать. Пойдёшь умываться, посмотри на свои глаза!
Я посмотрел. Да, глаза красные, смотреть страшно.
В общем, мы не поняли, отчего именно Мусохраново. Разве что причина в том, что только эта деревня не меняла названия с того момента, как её посетил Шилов. Все окрестные были переименованы, а некоторые неоднократно. А вот эта оставалась неизменной. С точки зрения стороннего наблюдателя, текла там неторопливая, ни на что не обращающая внимание жизнь. Снаружи деревня могла показаться заброшенной, а дома нежилыми. А на деле, если присмотреться повнимательнее, все дома крепкие, везде чистота и порядок. Просто не всем это дано видеть.
Вот как. И всё равно непонятно, почему именно мы приехали именно сюда. Вроде бы выбирали честно; написали названия населённых пунктов и устроили небольшую такую лотерею.
«Значит, судьба такая», – сказал я сам себе мысленно, и тут всё встало на свои места. Не то чтобы я верил в предопределения, наверное, именно мне это было нужнее всего.
Как выяснилось, не только мне.
Утром следующего дня я направился в приёмную графа Толстого – отчитаться, если можно так сказать. Никто из команды, кроме меня, не нашёл серьёзных свидетельств о Шилове. Что неудивительно; уже считающуюся мифической рукопись искали многие годы, и люди там вряд ли были глупее нас. Но ведь не нашли!
Что вновь заставило меня задуматься: «А чем таким отличался именно мой маршрут?».
Что неприятнее, хоть убейте, я не мог вспомнить, что же я там читал, в той избе! Помню, что читал. Но теперь не мог вспомнить ни слова. Совсем с ума схожу? Позвольте, а как же граф Толстой, Ульянов-Ленин и господин Бронштейн, в моей версии прошлого более известный как Троцкий? Это что, если не сумасшествие?
Стоп. Прочь эти мысли. И я вошёл в кабинет графа, у которого уже стоял несколько минут подобно памятнику.
Теперь «штаб» стал собираться у меня дома несколько раз на неделе. Похоже близнецы знали гораздо больше, нежели предполагалось; папа с мамой и их друзья ищут что-то интересное. Клад! Давно спрятанный! Естественно, что они в меру воображения включились в процесс. А вечером, когда гости расходились, увлечённо отыгрывали в своей комнате свои версии происходящего. Там фигурировали и пришельцы с Марса, и люди из другого времени.
Однако пришельцем с Марса ощущал себя в основном я сам. Меня уже не могло удивить изменение в истории, происходящее всякий раз, когда я докладывал графу о находках.
И – первое открытие. Из разговора с давешним стариком я отчётливо помнил фамилию Самарского. Тот ли самый? Если да, это уже не совпадение. И я отправился читать труды профессора. По счастью, почти всё можно было приобрести в электронном виде, но читать я всё предпочитал именно в виде книг в самой большой библиотеке за Уралом.
Пришлось настроить будильник в телефоне, чтобы напоминал, что пора и честь знать, домой ехать. Пожилая улыбчивая женщина, в прошлом преподаватель литературы, помогала мне в поисках. Её не удивило упоминание о Шилове, хотя и она внесла свою лепту неверия: «Ничего не найдёте».
Целые армии учёных перерывали книги, искали намёки. Все знают, что Шилов мастерски разыграл свою смерть, когда стало понятно, что его просветительская деятельность не согласуется с тем, что нужно новой власти. Но он не уехал за границу, а остался здесь, растворился в том самом народе. Только когда он умер, уже в середине сороковых, его «выдали». Но шла война, и похороны философа прошли незамеченными. То, что похоронили именно Шилова, выяснили много позже.
Больше всего отсылок к Шилову я нашёл… в макулатуре. Причём буквально: возвращаясь как-то раз из санитарно-гигиенического закутка, я свернул не туда и почти по-настоящему заблудился; подвалы в библиотеке не то чтобы бескрайние, но выглядели настоящим лабиринтом. Дверь в одном из тупиков была приоткрыта. Как потом пояснила библиотекарша, там складывали книги, судьба которых была под вопросом. Там собирались книги или ничего толкового не содержащие, или уже не подлежащие восстановлению. К моему (и библиотекарши) удивлению, я увидел на самом верху стопок сочинения современников Шилова. Ничего никому уже не говорящие имена; едва я открыл первый же том, наткнулся на почти подробное пояснение привычек Шилова: «уходил в народ и говорил со всеми, кому был нужен совет». Причём без указания имени. Нечего и говорить, что почти все книги из той стопки были при мне реабилитированы и отправлены на реставрацию.
Значит, он ушёл в народ вместе с книгой. Остальное ценное, чем он дорожил, было у Шилова в голове. «Всё моё с собой ношу», – мог бы сказать он; и, вероятно, говорил.
Так-так… я листал переписку одного из литературоведов того времени, на монографии которого ссылался Самарский, и взгляд словно споткнулся.
В письме явно упоминался эпизод из жизни Шилова, о котором любил повторять Самарский. Когда к Шилову явились представители власти и предложили работать в комиссариате, ведать вопросами просвещения, Шилов категорически оказался. «Мы хотим учить народ разному, – был его ответ. – Пусть он сам решит, чья наука ему милее».
Наивный человек. Его многие полагали наивным, ведь словно воду в песок выливал; все эти его походы в народ, попытки организации школ, всё прочее – ушло ведь всё, сгинуло, расточилось бесследно.
Или не бесследно?
Я опомнился, только когда телефон напомнил, что пора домой. А ведь я нашёл что-то новое! В этой книге ни слова о Шилове, но ведь говорилось именно о нём!
А если нашлась одна ссылка, отыщутся и другие.
Это понимание придало силы всем нам.
Реприза
10
Как-то между делом пришло сообщение, что господин Бронштейн был назначен министром. С повышением, значит. Я уже отчасти привык к тому, что он интересуется нашими поисками. И когда я сообщил, что несомненно нашёл ссылки на Шилова в письмах и трудах его современников, министр приехал к нам сам.
Я и не ожидал его увидеть лично, но увидел. Слабая, но ещё живая часть меня, которая возмущалась самому допущению, что граф Толстой и прочие могут быть современниками, похоже окончательно сдалась, едва я увидел господина министра в старомодном пенсне, с тонкими губами, изящно подстриженными усами и стальным, непреклонным взглядом.
– Рад встрече, господин Ерёмин, – приветствовал он меня коротко и энергично. И сразу же взял быка за рога, вежливо попросил ознакомить его со всем, что найдено.
Не со всем, но ознакомил. Что-то подсказывало мне, что опыт поездки в Мусохраново я пока не стану доводить до всех, слишком уж это личное. А вот нашедшиеся упоминания (без явного указания имени), отсылки в художественных книгах, сборниках писем, учёных трудах – несомненные указания на Шилова – произвели на министра большое впечатление.
– Ходили слухи, что Шилов принял меры, чтобы при любом развитии событий его основной труд уцелел. – Министр снял пенсне (отчего взгляд его ощутимо утратил жёсткость и грозность) и аккуратно протёр нарочитым платком (им, как я уже знал, и только им, он протирает свою зрительную снасть, ничего более тот платок не касается). – Чутьё подсказывает, что вы ближе многих других подошли к пониманию того, как он это сделал. Но примите мой добрый совет: когда отыщете «Основы», не спешите их публиковать для широкой публики.
Он сказал «когда». Не «если», а «когда».
– Можно узнать почему, господин министр?
– Можно просто «Лев Давидович». Это сложная книга, Константин Николаевич. Неоднозначная. Она и тогда успела наделать дел, да и сейчас может.
Вот это пироги с котятами! Министра пугают ставшие уже мифическими «Основы»?!
– Простите, каких дел?
– Разных, господин Ерёмин, разных. Крестьянские бунты были самым безобидным последствием. Разумеется, книгу нужно сохранить, снять копии, но не торопитесь её публиковать. Пусть вначале изучат специалисты.
– Одно обещаю, что дам вам знать, если найду, – поднялся я из-за стола. Особого настроения продолжать свидание с господином министром у меня не было. – Остальное обсудим потом.
– Верное решение, господин Ерёмин, – улыбнулся министр и отбыл без суеты столь же стремительно, сколь и появился.
Я долго ещё сидел над очередным томом, в котором нашёл ссылки на Шилова. Уже телефон повторно напомнил мне, что домой пора, а я всё сидел и думал. Я отчётливо понял, что хотел сказать министр. «Если книга найдётся, то она уже с гарантией никогда не должна увидеть света». Именно это он имел в виду, я чувствовал подлинный смысл в его взгляде. Но с кем посовещаться на эту тему?
Я решил, что разговор с Ульяновым и графом Толстым не повредит.
Ульянова не было поблизости, но граф Толстой охотно согласился поговорить.
– Я слышал мнение специалистов, – отозвался он, едва я закончил рассказ, – что сама книга не содержит по сути ничего особо нового. Шилов был великим психологом, хорошим оратором и демагогом. В этом вся суть.
– Простите?! – удивился я. – Демагогом?
– В первоначальном значении, господин Ерёмин. Демагог, сиречь тот, кто умеет говорить с народом. Суть всегда в человеке, а не в книге, но книги могут менять многих людей, могут научить их думать. Возможно, министр опасается именно этого.
Дичь какая-то. У нас что, средние века? Примерно так я и спросил.
Граф загадочно улыбнулся и развёл руками.
– Люди, с которыми Шилов общался непосредственно, изменили мышление сотен и тысяч иных людей. Выстояли против великих испытаний, они являются опорой нашей державы, хотя держава и не выражает им должного уважения. Шилов учил, как научиться уважать и понимать себя, и как выстоять против всего, что уготовила судьба. Хотя он и не был фаталистом. Ну-с, давайте ближе к делу. Вы отыскали сведения о Шилове? Поразительно! Я не ошибся в вас, господин Ерёмин. Несомненно, это открытие! Я тотчас же помогу вам связаться со специалистами в этой области. Вас что-то тревожит?
Несомненно. Меня тревожило, сколько раз Шилов ставил дом, малую родину человека, во главу угла. Все найденные, разрозненные и неупорядоченные, цитаты всегда указывали на дом. И только сейчас до меня дошло, что первоначальный дом Шилова находится здесь, в Новосибирске.
Естественно, его осматривали и обыскивали, только что по досточкам не разбирали. И ничего не нашли. Может и мне стоит посмотреть? Скорее всего, книгу Шилов раздал по главам доверенным людям. Я общался только с одним из них, а сколько их всего? И как их искать? Неизвестно. Но в доме Шилова определённо стоит побывать.
– Дом Шилова. Его готовят к сносу, – пояснил я. Граф побагровел.
– К сносу?! Когда? Кто посмел?! – он бросился к телефону, сухо и вкратце дал несколько указаний. Забавно, что у него на столе стоит компьютер, причём из очень современных, но на моей памяти граф никогда к нему не прикасается. – Спасибо, что предупредили, господин Ерёмин! Это возмутительно. Поразительно, на что только ни пойдут чиновники ради взятки! Езжайте тотчас в дом Шилова. Все бумаги и прочее я сейчас же подготовлю. На вас, и на всех, кому вы доверяете. Не медлите!
