Окна счастья

Для моей модели существенно, что человеческий язык включён в жизнь психического организма, у которого есть потребности, привязанности, собственная история и конечность во времени. Статистические отношения между знаками позволяют описывать часть языковой организации, но не исчерпывают того, какое место слово занимает в жизни говорящего.

Психический организм выносит часть своей жизни вовне: в мимику, пантомимику, речь, письмо, цифровые следы. Сохранённое может войти в жизнь другого человека, изменить его представления и действия. Но внешний носитель этой записи ещё не становится живым субъектом. К этому различию я обращаюсь в следующей главе. Человека можно рассматривать и читать как текст, помня, что за ним стоит жизнь организма смыслов.

Разум без самосознания и внешние психические органы

Возможен ли разум без самосознания? Раньше я придерживался мысли, что разум, который себя не осмысляет, является лишь набором алгоритмов. Но этот набор, как мы видим на примере развивающихся языковых моделей, способен решать весьма сложные интеллектуальные задачи. Нейросеть уже многое что может: она распознаёт изображения, пишет программы, занимается переводами и т.д.. С ней можно обсуждать вопросы, над которыми давно размышляешь, и такой разговор бывает полезен для развития собственной мысли. Если всё это считать проявлением разума, то в функциональном смысле ответ можно дать положительный. Но как проверить субъектность таких систем? Весьма маловероятно, что нынешние системы ИИ субъектны. Думаю, что для решения многих задач самосознание, по-видимому, не обязательно.

Когда я говорю о психическом организме, то имею в виду существо, которое переживает происходящее с ним, сохраняет себя во времени, имеет собственные побуждения. Его мыслительная деятельность включена в его жизнь. Собственно говоря, эта жизнь из мыслительной деятельности и состоит. Именно собственной жизнедеятельности я и не нахожу у нейросетей. В этом смысле нейросети не спонтанны. Они нуждаются во внешнем побуждении. Лягушачья лапка, отделённая от тела животного, если через неё пропускают ток, сокращается. Раздражение прекращают, и она безжизненно виснет. Лапка аспонтанна, она часть целого, не целое.

Машина «живёт», пока с ней говорят, дают ей задания. Сама для себя она этого не делает, Она может хранить сведения о своих ресурсах, помнить ошибки, учитывать прошлые решения, может говорить о себе, употребляя местоимение «я», поправлять собственные ответы. Но из этого ещё не следует, что за её словами есть тот, кто что-либо переживает. Поэтому судить о сознании машины по одному лишь разговору с ней и имитации самости было бы преждевременно. Исследователи машинного «сознания» предлагают искать признаки, опираясь на существующие теории сознания, но предлагаемые критерии ненадёжны [47].

Современные системы искусственного интеллекта я предпочитаю называть экстракорпоральными психическими органами человека. Конечно, органами в биологическом смысле они не являются, но они уже участвуют в нашей психической деятельности, хотя и находятся за пределами тела и средоточия этой деятельности. Эти экстракорпоральные органы интерактивны (собственно органы и должны обладать обратной связью с другими частями организма, чтобы быть в него интегрированными. Ответ нейросети становится частью нашей мыслительной работы. Поэтому, называя её ещё и инструментом, я всё же имею в виду инструмент с довольно необычным способом участия в нашей жизни.

В такой работе постепенно меняется и сам пользователь. Возникает своего рода кооперация, в которой смысловая работа распределена между человеком и созданной им системой. В описываемом здесь взаимодействии центр принятия решений пока остаётся у человека.

Нет достаточных оснований полагать, что субъектность непременно появится с увеличением вычислительной мощности. В моём понимании самостоятельному психическому организму необходима собственная история, устойчивое отношение к себе, переживание своих состояний как принадлежащих ему. Возможно, сюда относится и понимание собственных границ и конечности существования. Но определяющим я всё же считаю наличие самостоятельной жизнедеятельности. Способность искусственно порождать тексты сама по себе этого не обеспечивает.

Психические расстройства как болезни динамики смыслов

Если психика представляет собой организм, а смыслы составляют его содержание, то психические расстройства можно рассматривать как нарушения жизни этого организма. Смыслы в нём возникают, воспроизводятся, взаимодействуют друг с другом. Они приобретают значение, теряют его, входят в состав более сложных образований. При болезни что-то в этих отношениях меняется. Одни смыслы начинают воспроизводиться с необыкновенным упорством, другим трудно возникнуть, третьи утрачивают связь с остальной психической жизнью или перестают переживаться человеком как собственные.

Я понимаю, что таким образом нельзя объяснить все причины психических заболеваний. Да и задача здесь несколько другая. Мне хотелось бы рассмотреть, как болезнь проявляется в самой организации психики. Ведь одинаковые симптомы могут возникать при разных заболеваниях, а сходные нарушения смысловой деятельности участвовать в формировании разных синдромов. Клинические различия между ними от этого никуда не исчезают.

Болезненным нередко становится процесс, который сам по себе нам хорошо знаком и необходим. Человеку нужно предвидеть последствия своих действий, сомневаться, проверять себя, находить новые связи между явлениями. Но та же способность предвидеть может обратиться в непрерывное ожидание несчастья. Проверка уже не устраняет сомнение, а требует следующей проверки. Мысли возникают так быстро, что человек не успевает удержать одну, как уже переходит к другой. То есть меняется не только содержание психической деятельности, но и то, как она осуществляется, насколько человек способен ею управлять и соотносить её с обстоятельствами своей жизни.

Взять, например, депрессию. В её состоянии человек начинает иначе понимать и то, что происходит с ним сейчас, и то, что происходило прежде. Из прошлого извлекаются ошибки, обиды, утраты. События, о которых он раньше почти не вспоминал, приобретают значение доказательств его несостоятельности. Будущее тоже видится из этого состояния, и потому ничего хорошего в нём как будто быть не может. Причём даже благоприятное событие порой включается в то же болезненное рассуждение. Помощь близких может восприниматься как свидетельство собственной беспомощности или как незаслуженное внимание, за которое человек чувствует вину.

Мне кажется, здесь уместно сравнение с аттрактором, устойчивым состоянием, к которому система возвращается после отклонений. Начать рассуждение можно с чего угодно, а закончится оно опять переживанием безнадёжности. Смыслы, связанные с этим переживанием, воспроизводятся, поддерживают друг друга, вовлекают в себя всё новый опыт. Если пользоваться этой метафорой, лечение должно ослабить устойчивость такого состояния, дать возможность возникнуть и закрепиться другим отношениям между смыслами. Этому могут способствовать лекарства, психотерапия, перемены в жизни. Провести между их действиями совершенно чёткую границу, по всей видимости, невозможно.

В маниакальном состоянии движение смыслов приобретает другой характер. Мысли легко возникают, легко связываются, человеку может казаться, что он видит гораздо больше, чем раньше, и способен осуществить то, за что прежде не решался взяться. Один замысел вызывает следующий, каждый из них представляется значительным. А необходимость оценить свои возможности, время, деньги, последствия для других людей отступает на задний план. Сам человек может переживать происходящее как ясность и необыкновенную продуктивность. Хотя мания, конечно, не обязательно сопровождается радостью: бывает и выраженная раздражительность. Если окружающие пытаются его ограничить, он может воспринимать это как непонимание, вмешательство в совершенно очевидные для него и важные дела.

При тревожных расстройствах особое место занимает смысл возможной опасности. Человек ещё не знает, произойдёт ли что-нибудь плохое, но уже живёт с учётом того, что это может произойти. Он прислушивается к телу, замечает подозрительные признаки вокруг, старается предусмотреть разные варианты. Цена пропущенной угрозы кажется ему настолько высокой, что лучше лишний раз проверить или вообще отказаться от действия. И отказ действительно приносит облегчение. Только человек при этом не получает возможности убедиться, что опасность могла и не существовать. Если ничего не произошло, значит, вовремя избежал. Само избегание становится подтверждением того, что опасаться было необходимо.

Эта способность психического процесса поддерживать собственное повторение особенно заметна при навязчивостях. Мысль возникает помимо желания человека, тяготит его, заставляет что-то предпринимать. Он часто понимает чрезмерность своих опасений, хотя критическая оценка при ОКР может быть разной. Мысль переживается как собственная, но избавиться от неё по своему решению не удаётся. Человек выполняет определённое действие, скажем, проверяет дверь, и на некоторое время успокаивается. Затем сомнение возвращается. Получается, что действие, призванное прекратить это состояние, за счёт кратковременного облегчения закрепляется и само становится его частью.

В таком случае можно говорить о нарушении воспроизводства смыслов. Определённое смысловое образование словно обособляется внутри психики и настойчиво возобновляет свою деятельность, отнимая время и силы у остальной жизни. Именно это я имею в виду, сравнивая его с доброкачественной опухолью психического организма. Сравнение, конечно, условное. Слово доброкачественная здесь не означает, что расстройство легко переносится или не причиняет серьёзного ущерба. И из этого образа не следует, что ОКР является какой-то ослабленной шизофренией. Это самостоятельное расстройство со своими механизмами.

При деменции страдает сама возможность удерживать сложные смысловые образования. Мы обычно обращаем внимание на память, на то, что человек забывает события, имена, расположение вещей. Но ведь за каждым таким знанием стоят связи. Родственник имеет имя, у него есть определённое место в жизни человека, с ним связаны воспоминания, ожидания, привычные способы общения. Всё это составляет смысловую корпорацию, которая может разрушаться не сразу и не целиком. Человек уже не помнит имени близкого, но ещё успокаивается от его голоса, от знакомой интонации. Какие-то отношения сохраняются, хотя другие уже утрачены. Поэтому мне и представляется недостаточным понимать личность как собрание сведений о себе. Она существует также в привычках, эмоциональных откликах, в самой способности узнавать близость.

Последствия психической травмы позволяют увидеть ещё одну сторону смысловой жизни. При посттравматическом расстройстве событие иногда воспроизводится с такой силой, что перестаёт переживаться как прошлое. Человек знает, что оно уже произошло, но в отдельные моменты вновь оказывается во власти того же страха. Тело реагирует, внимание ищет опасность, случайная деталь возвращает целое переживание. Одна из задач психотерапии здесь состоит в том, чтобы помочь связать этот опыт с его местом в жизни человека, восстановить различие между тем, что было тогда, и тем, что происходит сейчас. Само событие от этого не исчезает, но может измениться его участие в дальнейшей психической жизни.

В зависимости особенно заметно, что знание о последствиях ещё не определяет поступка. Человек может понимать, что разрушает своё здоровье, отношения, работу, и при этом вновь возвращаться к употреблению. Значение вещества или определённого поведения в момент выбора оказывается сильнее тех смыслов, которые связаны с более отдалённой жизнью. Они могут сохраняться, человек может вполне искренне говорить о них, но в нужный момент их влияния не хватает. Поэтому повторять ему то, что он и без того знает о вреде, часто бесполезно. Помощь должна затрагивать сами условия, в которых эта зависимость воспроизводится: телесное состояние, привычное окружение, доступность вещества, отношения с людьми. Необходимо, чтобы у человека появлялись и другие реальные возможности жить, получать удовлетворение, чувствовать свою нужность.

Лечение психического организма я поэтому понимаю как работу с разными сторонами его жизни. Лекарство воздействует на биологические процессы, от которых зависит психическая деятельность. Психотерапия помогает обращаться со своим опытом, пересматривать сложившиеся отношения и осваивать другие способы действия. Но эти изменения должны получить продолжение за пределами кабинета. Человеку нужны занятия, посильные обязанности, отношения, в которых он может участвовать. В этом состоит и значение реабилитации, и значение поддержки близких.

Конечно, из представления о психике как организме смыслов не следует, что любую её болезнь можно устранить словами. Смыслы существуют в деятельности живого человека, со всеми его телесными потребностями и ограничениями. Но и лечение, при котором совершенно не учитывается, чем он живёт, что для него дорого, чего он боится и к чему стремится, оставляет без внимания существенную часть самой болезни и возможностей восстановления. Мне важно сохранить это понимание целого, когда мы обращаемся к отдельному симптому или выбираем способ помочь.

Шизофрения как болезнь психической перестройки

Шизофрению я рассматриваю здесь отдельно. В рамках этого заболевания особенно заметно, насколько психическая жизнь зависит от согласованности составляющих её процессов. Само название, предложенное Эйгеном Блейлером, связано с представлением о расщеплении психической деятельности. Блейлер обращал внимание на нарушение ассоциаций, согласованности эмоциональной жизни, способности психических процессов участвовать в общей целенаправленной деятельности [2]. Я называю шизофрению болезнью психической перестройки. Под этим я понимаю нарушение самого способа, которым психика меняется и сохраняет себя в этих изменениях. Ведь перестройка необходима и здоровому человеку. Мы взрослеем, приобретаем опыт, меняем отношения, оказываемся в обстоятельствах, к которым прежние способы жизни уже не подходят. Всё это требует возникновения новых смыслов и изменения связей между теми, которые сложились раньше. Вопрос в том, как происходит такая перестройка, насколько новые образования согласуются с остальной психической жизнью и сохраняется ли возможность проверять свои представления происходящим в действительности.

При начинающемся психозе человек нередко замечает, что окружающее приобрело какое-то другое значение. Внешне всё может оставаться прежним, но случайная фраза, взгляд прохожего, совпадение событий уже не воспринимаются как случайность. В них чувствуется отношение к нему самому. Что-то происходит, что-то должно выясниться, хотя объяснить это пока трудно. Само переживание необычности требует объяснения, и человек начинает искать его в том, что видит и слышит.

С этим связана гипотеза аберрантной значимости Ш. Капура. Если передать её смысл достаточно просто, то вследствие нарушения дофаминовой регуляции некоторые события и внутренние представления приобретают значение, которого прежде для человека не имели. Они привлекают внимание, вызывают напряжение, не позволяют отмахнуться от себя. Бред в этой модели может складываться как попытка объяснить изменившееся переживание мира [40]. Мне эта гипотеза интересна тем, что позволяет связать нейробиологический процесс с тем, как сам больной понимает происходящее. Хотя, конечно, всего многообразия шизофрении она не объясняет.

Другой подход связан с предсказательным кодированием. Согласно этой модели, в восприятии участвует и то, что поступает от органов чувств, и то, что уже ожидается на основании прежнего опыта. Причём значение имеет степень доверия к тому и другому. Насколько можно положиться на ожидание? Насколько убедительно новое впечатление, если оно этому ожиданию противоречит? Речь здесь идёт преимущественно о процессах, которые совершаются без сознательного рассуждения. При психозе соотношение этих влияний может нарушаться, и тогда меняется сам способ, которым человек приходит к уверенности в происходящем [41].

В опытах с обусловленными галлюцинациями удавалось показать, что сформированное ожидание способно привести к восприятию сигнала, который в действительности не предъявлялся. Люди, слышащие голоса, оказывались более восприимчивыми к такому эффекту [42]. Но из этого было бы поспешно заключать, что вся шизофрения объясняется чрезмерной силой ожиданий. В других исследованиях обнаруживаются нарушения иного характера. По всей видимости, здесь нужно учитывать, о каком уровне обработки информации идёт речь, какое содержание воспринимается и какой именно симптом мы пытаемся понять.

С представлением о психическом организме мне особенно созвучна гипотеза дисконнекции. В ней внимание обращается на нарушение взаимодействия нейронных систем и регуляции их пластичности [36–39]. Само слово может создать впечатление, будто связи между отдельными частями мозга просто разорваны. Но связь может сохраняться анатомически и вместе с тем работать иначе: меняются её сила, согласованность во времени, способность перестраиваться под влиянием опыта. Поэтому дело не обязательно в разрушении какого-то отдельного центра. Существенным оказывается то, как разные системы участвуют в общей деятельности и насколько способны изменять работу друг друга.

Если перенести это представление на язык смыслов, то можно предположить, что отдельные психические процессы приобретают чрезмерную самостоятельность. Возникшая ассоциация уже недостаточно ограничивается контекстом. Внутреннее переживание трудно соотнести с собственным действием. Одно событие получает огромное значение, хотя другие обстоятельства должны были бы это значение изменить. Для меня здесь важна именно утрата согласованности. Наличие отдельных работающих частей ещё не обеспечивает их участия в жизни целого.

Отсюда и моя мысль о шизофрении как болезни воспроизводства смыслов. В нормальной психической жизни смысл не просто повторяется. Он узнаётся в новой ситуации, уточняется, связывается с другими смыслами, может быть пересмотрен вследствие собственного опыта. При болезни некоторые образования начинают воспроизводиться с необыкновенной устойчивостью. Они вовлекают в себя разнородные события и сохраняются даже тогда, когда происходящее, казалось бы, должно их опровергать. Другие связи, напротив, становятся непрочными, и человеку трудно удержать направление мысли.

Это может обнаруживаться в речи. Предложения грамматически построены правильно, отдельные слова понятны, но следить за рассуждением становится всё труднее. Человек переходит к тому, что для него связано с предыдущей мыслью, а собеседник этой связи не находит. В других случаях речь становится малосодержательной, хотя слов может быть достаточно много. Однако и здесь нет одной особенности, которая встречалась бы у всех больных и сама по себе позволяла поставить диагноз.

Автоматический анализ речи даёт возможность исследовать такие изменения количественно. В небольших исследованиях групп высокого риска снижение смысловой связности, семантической плотности и некоторые другие языковые особенности позволяли прогнозировать последующее развитие психоза [43, 44]. Мне представляется важным само направление этой работы: мы получаем возможность измерять то, что врач прежде преимущественно улавливал в беседе. Но результат измерения необходимо соотносить с человеком, который перед нами. Его речь зависит от образования, привычного языка, тревоги, принимаемых препаратов, от того, о чём и с кем он разговаривает. Без этого легко принять особенность конкретной беседы за свойство болезни и приписать человеку то, чего исследование в действительности не установило.

Бред в моей модели можно рассматривать как патологически устойчивую корпорацию смыслов. Он связывает необычные ощущения, тревогу, поступки окружающих, случайные события. Для больного между ними возникает определённая причинность. Поэтому бредовая система может выполнять организующую функцию, даже если предложенное ею объяснение мучительно и угрожающе. Простое логическое возражение затрагивает лишь часть этой организации. Остальные переживания продолжают поддерживать её, а само возражение иногда получает место внутри бредового объяснения. Помощь поэтому должна учитывать и болезненное состояние, придающее событиям чрезмерную значимость, и то, как человек постепенно сможет иначе понимать свой опыт.

В галлюцинациях можно увидеть другой вариант относительной самостоятельности психического содержания. Один из подходов к их объяснению предполагает, что внутренне возникшее переживание приобретает убедительность восприятия и недостаточно распознаётся как результат собственной психической деятельности. Здесь могут участвовать нарушения определения источника переживания, предсказания последствий внутренней речи, чувства собственной активности. Но в клиническом описании голос нередко оказывается значительно сложнее, чем просто звук. У него как будто есть характер, намерения, отношение к больному. Он может спорить, оценивать, угрожать, приказывать. В языке моей модели такой голос выступает как смысловой агент, хотя это, разумеется, не означает существования отдельного существа, которое его производит.

При этом негативные симптомы и когнитивные нарушения нельзя целиком объяснить тем, что психика занята борьбой с голосами или бредовой угрозой. Такая борьба действительно может отнимать внимание и силы. Но нарушения побуждений, эмоциональной выразительности, рабочей памяти, способности учиться и понимать социальные ситуации имеют и относительно самостоятельные механизмы. Было бы слишком просто представить эмоционально-волевое обеднение как истощение от чрезмерного количества мыслей. В понятии психического организма необходимо оставить место и этим нарушениям, а не пытаться вывести всю болезнь из одного наиболее заметного процесса.

Здесь мне нужно вернуться к одной из собственных прежних метафор. Я описывал возникновение автономной психики, которая словно паразитирует на человеке, вступает в конфликт с его прежней личностной организацией. Этот образ передаёт нечто существенное в переживании чуждости: мысли как будто не принадлежат самому больному, действия кем-то сделаны, внутренней жизнью кто-то распоряжается. Но если следовать образу буквально, получается, что внутри одного человека действительно возник другой. Для такого вывода оснований нет.

Точнее говорить о частично обособившихся процессах в пределах одного психического организма. Человек может переживать их как чужие и насильственные, но помощь всё равно обращена к нему самому, ко всей его жизни. Представление о двух борющихся личностях здесь скорее затрудняет понимание того, что с ним происходит. Мне важно сохранить объяснительную силу метафоры и вместе с тем видеть границу, за которой она начинает вводить в заблуждение.

Из необычности этих состояний также не следует, что люди с шизофренией представляют какой-то иной вид человеческой организации. Сам диагноз не создаёт между ними общего мировоззрения или особой культуры. Болезнь у каждого включается в его собственную историю, приобретает своё содержание и по-разному отражается на отношениях с окружающими. Более того, она нередко затрудняет именно те способности, которые необходимы для устойчивого общения и совместной деятельности. Но это не означает невозможности общности. Взаимопомощь, обмен опытом болезни и лечения, участие в жизни других людей остаются возможными. Объединяет здесь то, что люди делают и переживают вместе.