Окна счастья

Обучение, любовь, травма, болезнь, изменения культурной среды могут влиять на саму доступность определённых психических состояний. Пользуясь языком аттракторных моделей, можно сказать, что меняется их ландшафт: одни состояния становятся более достижимыми, другие воспроизводятся с трудом или оказываются почти недоступными. Психический организм после такого опыта продолжает свою жизнь уже с несколько иными возможностями.

Говорить о смерти смысла тоже можно в разных отношениях. Одни смыслы постепенно угасают, лишаясь подкрепления. Другие вытесняются, но сохраняют возможность возвращения. Третьи входят в более сложную организацию и утрачивают прежнюю самостоятельность. Здесь возникает аналогия с клеткой, которая в процессе дифференцировки становится частью ткани. Исчезновение самостоятельного существования в таком случае не означает полного исчезновения того, что участвовало в его организации.

Некоторые смыслы, напротив, сохраняют чрезмерную способность к воспроизведению. Навязчивость, травматическое воспоминание или зависимое влечение могут возникать вновь вопреки намерениям и интересам человека. Тогда существенное значение приобретает возможность ограничивать их повторное воспроизведение. Поэтому психический гомеостаз я связываю со способностью сохранять необходимое, обновлять приобретённый опыт, забывать и перестраивать прежние отношения между смыслами.

Иерархию смыслов я представляю как подвижную систему взаимосвязанных уровней. Сенсорные и моторные закономерности участвуют в формировании понятий. Понятия входят в сценарии, сценарии соотносятся с целями и ценностями. Сами ценности связаны с представлением человека о себе и его отношениями с другими людьми. Влияние распространяется в обоих направлениях. Убеждение способно менять восприятие происходящего, а телесное ощущение иногда заставляет пересмотреть сложное рациональное объяснение. Устойчивость психического организма я связываю с распределением этих связей и возможностью их перестройки при изменении условий жизни.

Любовь, аффинность смыслов и сопротивление распаду

Одним из источников представления о любви как о связующей силе стал для меня гимн любви апостола Павла. В его заключительных словах вера, надежда и любовь остаются вместе, но любовь признаётся большей из них. В Первом послании Иоанна эта мысль получает ещё более сильное выражение: «Бог есть любовь» [50]. Здесь любовь приобретает значение, которое далеко выходит за пределы отдельной эмоции или отношений между мужчиной и женщиной. Она оказывается связана с самим способом существования.

В христианском понимании Бог является высшей разумной Личностью. Одновременно Он определяется через любовь, то есть через отношение, обращённость к другому, единение. Для меня здесь существенна мысль о том, что отношение может входить в саму природу разумного целого. Целое существует благодаря связям, которые его образуют и поддерживают. Обращаясь к Писанию, я ищу философское основание для такого понимания. Нейрофизиологическое объяснение, конечно, требует других источников и способов обоснования.

Это представление оказалось близким моей модели психического организма. Самость складывается в отношениях между состояниями тела, памятью, образами других людей, целями, языком, пережитым и ожидаемым. Её трудно представить как готовое образование, которое сначала существует отдельно, а затем начинает связывать всё остальное. Психический организм возникает в самом процессе объединения смыслов. Возможность их кооперации, совместного воспроизведения и восстановления прежних отношений позволяет этому целому продолжать свою жизнь.

Под аффинностью смыслов я понимаю их способность совместно воспроизводиться, усиливать друг друга и образовывать устойчивые ансамбли. Появление одного смысла при этом меняет вероятность появления другого. Такое сродство может складываться благодаря общим признакам, общей ценности, определённому состоянию тела, сходному эмоциональному тону или принадлежности к одной истории. Здесь мне представляется подходящей аналогия с химическим сродством. В данном случае она относится к способности нейронных и психических состояний вступать в устойчивые взаимодействия.

Однако высокая аффинность сама по себе ещё ничего не говорит о ценности возникающей организации для человека. Тревожное переживание легко связывается с представлением об угрозе. Параноидная идея позволяет включать случайные события в объяснение преследованием. Зависимость способна объединять вокруг себя воспоминания, ожидания и действия. Такие образования бывают чрезвычайно устойчивыми, а связи внутри них могут усиливаться по мере развития расстройства.

Поэтому любовь я рассматриваю как особую, высшую форму аффинности. В моём понимании она поддерживает целостность, сохраняет сложность другого, признаёт его свободу и придаёт ценность продолжению общей жизни. Простого объединения смыслов для этого недостаточно. Существенно, какая организация возникает благодаря связи и что она позволяет сохранять и развивать.

В человеческой жизни любовь проявляется в привязанности, заботе, доверии, верности человеку или делу. Она может быть обращена к ребёнку, Родине, истине, красоте, научной идее. Во всех этих случаях некоторая часть мира приобретает устойчивое значение для человека и входит в организацию его собственного Я. С ней начинают соотноситься воспоминания, ожидания, решения. Человек возвращается к тому, что любит, сохраняет связанный с ним опыт, стремится защитить его и меняет ради него своё поведение.

В психологии и нейронауке отдельные стороны этих отношений описываются через эмоциональную значимость, мотивационную ценность, подкрепление, соматические маркеры и системы привязанности. Согласно гипотезе соматических маркеров Дамасио, телесно-эмоциональные следы прежнего опыта участвуют в последующем выборе [28]. Л. Пессоа рассматривает тесное взаимодействие эмоциональных и познавательных процессов [29]. Я. Панксепп связывал заботу, поиск, игру и другие базовые эмоциональные системы с древними нейронными контурами, участвующими в организации поведения [30]. Эти представления позволяют обсуждать возможные механизмы эмоциональной значимости, хотя сами по себе не доказывают предложенного мной понимания любви. В своей модели я связываю такую значимость с тем, каким образом приобретаемый опыт входит в личную историю и начинает влиять на её продолжение.

Любовь в этом понимании не является отдельной физической силой или особым видом энергии. Слово антиэнтропия я использую как метафору сохранения значимой организации. Живой организм поддерживает свою упорядоченность благодаря расходованию энергии и обмену со средой [23]. Применительно к психике я имею в виду поддержание тех связей, от которых зависят её целостность и способность продолжать жизнь. Роль любви я вижу в том, что она способствует сохранению такой организации, придаёт ей устойчивую ценность. Она участвует в определении того, что человек принимает как своё, что стремится удержать в памяти, ради чего готов прилагать усилия и идти на риск.

В близких отношениях поддержание этой устойчивости отчасти становится общим делом. Любимый человек помнит события нашей жизни, помогает уточнять их значение, замечает наши ошибки, даёт названия тому, что нам самим ещё трудно выразить. Он становится участником сохранения и продолжения нашей истории. Через отношения с ним мы узнаём и самих себя.

Поэтому утрата близкого человека может затрагивать саму организацию психической жизни. Исчезает человек, с которым были связаны воспоминания, привычные способы понимать себя и представления о будущем. То, что прежде поддерживалось в отношениях, теперь приходится сохранять и перестраивать в его отсутствие. Горе с этой точки зрения можно рассматривать как длительную перестройку психического организма после разрыва одной из значимых связей.

Эмоциональную деятельность я рассматриваю как реакционную способность смыслов. Мышление организует их взаимодействие, позволяет соотносить возникающие связи и оценивать последствия. Воля участвует в удержании выбранной организации во времени и её осуществлении в действии. Любовь задаёт ценностное поле, в котором определённая связь приобретает направление, становится значимой и заслуживающей продолжения.

Эти стороны психической жизни нуждаются друг в друге. Любовь без осмысления своих последствий может становиться слепой и разрушительной. Мышление, утратившее связь с тем, что человеку дорого, рискует превратиться в безразличный перебор возможностей. Воля позволяет сохранять выбранное отношение во времени, возвращаться к нему после трудностей и воплощать его в поступках.

Эмоциональная деятельность, мышление и воля

Эмоциональную деятельность я считаю реактивностью психического организма. В биологии под реактивностью понимают способность отвечать на воздействие изменением собственного состояния. Можно говорить об иммунной, гуморальной, нервно-рефлекторной реактивности. Эмоциональная деятельность представляет собой психическую форму такого ответа. Происходящее приобретает значение для самого организма, становится для него угрозой, потерей, возможностью, чем-то привлекательным или отталкивающим. Причём этот ответ возникает и в связи с внешними событиями, и в связи с изменениями внутри организма. Иногда достаточно вспомнить произошедшее или представить то, что ещё только может случиться.

Под эмоциональной деятельностью я понимаю всю совокупность связанных с этим изменений. Человек испытывает страх, и одновременно меняются состояние его тела, внимание, доступность воспоминаний, направленность мыслей. Возможная опасность приобретает преимущество перед всем остальным. Интерес, напротив, побуждает продолжать исследование, задерживаться на том, что пока непонятно. При стыде человек обращается к представлению о себе, пытается увидеть себя глазами другого. В печали он может многократно возвращаться к утрате, заново соотносить с ней свою жизнь. Эмоция участвует в организации того, что происходит с психическим организмом в целом.

Мышление придаёт этой деятельности определённую форму. Оно позволяет различать смыслы, сопоставлять их, устанавливать причины, предполагать последствия. Переживание постепенно становится понятнее самому человеку. Но и направление мысли зависит от того, что его затронуло. Для длительной работы над вопросом необходимо, чтобы его разрешение имело какое-то значение. Даже в математике, при всей её отвлечённости, человека могут удерживать интерес, красота решения, профессиональное честолюбие или стремление к истине. Эмоциональная значимость здесь присутствует в самом отношении к задаче.

Волю я связываю с возможностью сохранять выбранное направление во времени. Человек удерживает цель и продолжает действовать, хотя возникают другие желания, что-то отвлекает, накапливается усталость. Однако сама эта возможность имеет свои условия. Нужно помнить, ради чего предпринимаются усилия, представлять последствия, удерживать внимание, располагать необходимыми силами. Обязательства перед другими людьми тоже могут поддерживать действие. Поэтому волю трудно свести к одному внутреннему усилию, величину которого человек будто бы всегда способен произвольно увеличить. При депрессии, шизофрении, органическом поражении мозга, истощении могут нарушаться сами основания целенаправленной деятельности. Моральная оценка такого состояния ничего не объясняет в его механизме.

Эмоции, мышление и воля постоянно участвуют в работе друг друга. Эмоциональная реакция меняет значение возможных действий, мышление позволяет их соотнести, воля поддерживает осуществление выбранного. Результат вновь переживается и входит в состав опыта. В следующий раз человек действует уже с учётом того, что с ним произошло, хотя этот учёт далеко не всегда бывает осознанным.

В психопатологии нарушение таких отношений особенно заметно. При мании новые связи, замыслы и намерения могут возникать с необычайной лёгкостью, тогда как оценка их осуществимости и последствий ослабевает. При тяжёлой депрессии разные события способны возвращать человека к одним и тем же переживаниям вины, беспомощности, отсутствия будущего. Пользуясь языком моей модели, устойчивость такого состояния можно сопоставить с аттрактором: новый опыт включается в уже сложившееся понимание жизни и подтверждает его. При тревоге чрезмерное значение получает возможность пропустить угрозу, не предусмотреть опасность. Мысль снова возвращается к защитным действиям. При обсессивно-компульсивном расстройстве ритуал может на короткое время приносить облегчение, которое подкрепляет его повторение. Возвращается сомнение, и действие совершается вновь.

Поэтому лечение в таком понимании затрагивает организацию психической жизни. Лекарство может уменьшить выраженность патологического состояния. Новый опыт, приобретаемый в психотерапии, способен изменить отношения между смыслами, ослабить одни связи и создать условия для других. Иногда существенной частью помощи становится восстановление повседневной жизни: возвращение социальной роли, распорядка дня, телесной активности, отношений с людьми. Без этой опоры человеку бывает трудно осуществить даже те решения, необходимость которых он вполне понимает. Психический организм продолжает жить в определённой среде, и изменение этой среды тоже участвует в его восстановлении.

Музыка как внесловесная организация смыслов

Музыку я рассматриваю как способ организации эмоциональной деятельности во времени. Последовательность звуков позволяет создавать ожидание, накапливать напряжение, подводить к кульминации, возвращать уже пережитое. В этом отношении музыку можно назвать алгоритмом последовательности эмоциональных состояний. Лейбницу приписывают мысль о музыке как о скрытом упражнении души в счёте. Мне в этой связи представляется существенной способность разума организовывать собственное состояние через отношения между звуками.

Такой алгоритм, конечно, не предполагает, что все слушатели должны переживать одно и то же. Даже знакомый мотив воспринимается иначе в зависимости от тембра, ритма, гармонического окружения. Имеет значение и то, с чем он связан в памяти человека, какой музыкальный и культурный опыт тот приобрёл. При слушании возникает ожидание продолжения. Знакомый ход может поддерживать чувство устойчивости, неожиданный вызывает удивление, а задержка ожидаемого разрешения позволяет сохранять напряжение. Исследования музыкального восприятия обнаруживают совместное участие распределённых слуховых, моторных, эмоциональных и когнитивных сетей [31].

Между музыкой и языком есть определённое сходство в организации последовательностей. Некоторые механизмы структурной обработки частично пересекаются, хотя обнаруживаются и существенные различия [32, 33]. Словесный язык позволяет достаточно точно обозначить предмет, событие, отношения между ними. В музыкальном переживании предметное содержание может оставаться неопределённым, тогда как само движение переживания приобретает отчётливую форму. Музыка способна вызвать чувство утраты, не указывая, что именно утрачено. Человек наполняет эту форму собственным опытом.

Раньше я пытался ответить на вопрос, что возникло прежде, слово или музыка. Теперь мне представляется, что сама такая постановка может быть слишком упрощённой. Мы разделяем явления, которые на ранних этапах развития коммуникации, возможно, ещё не имели самостоятельного существования. Интонация, ритм, жест, голос могли действовать совместно, образуя основу последующего развития разных способов общения.

В индивидуальном развитии чувствительность к мелодическим и ритмическим свойствам голоса появляется до овладения словами. Пение и укачивание участвуют в регуляции возбуждения и внимания ребёнка, поддерживают его связь со взрослым [34]. Поэтому баюканье можно рассматривать как одну из первых форм музыкального взаимодействия в человеческой жизни. Ребёнок ещё не понимает содержания обращённых к нему слов, но уже отзывается на то, как они звучат.

Можно предположить, что в истории человеческих сообществ музыкальность поддерживала согласованность действий, участвовала в танце, ритуале, труде, охоте, укреплении групповых связей. Вывести её происхождение из какой-то одной задачи мне представляется затруднительным. Скорее здесь могли соединиться и получить дальнейшее развитие более древние способности к временной координации, голосовому общению, подражанию и эмоциональному заражению. Тогда словесность и музыкальность можно рассматривать как постепенно обособлявшиеся стороны общей коммуникативной деятельности.

Прежде я говорил об эмоционально-музыкальной и вербальной подсистемах сознания. Сейчас я бы уточнил, что под этим понимаю разные способы организации смыслов. Предполагать наличие двух анатомически обособленных систем для такого различения не обязательно. Вербальная организация позволяет выделять части, давать им названия, устанавливать и фиксировать отношения. Музыкальная позволяет удерживать непрерывность переживания, его многозначность и развитие во времени. В деятельности психического организма эти способы постоянно взаимодействуют.

Особенно заметно такое взаимодействие в поэзии. Слово сохраняет своё значение, но его действие зависит также от звучания, ритма, интонации, места в последовательности других слов. Через это оно получает дополнительные связи и эмоциональные оттенки. Поэзию можно считать вербализованной музыкой, хотя такое определение охватывает лишь одну сторону её природы. В ней обнаруживается и связь словесной речи с телесным, голосовым, интонационным выражением переживания.

От научной формулы мы обычно ожидаем определённости, стремимся ограничить возможность неоднозначного понимания. В стихотворении множество возможных оттенков может составлять существенную часть его содержания. Читатель соотносит их со своим опытом, и смысл возникает в этом взаимодействии. Поэтому одно стихотворение в разные периоды жизни способно переживаться по-разному.

Для моей модели психического организма музыка существенна именно как пример внесловесного существования смыслов. Последовательность звуков может заметно изменить состояние человека, хотя он затрудняется объяснить, что с ним произошло. Иногда пережитое позднее получает выражение в образе или мысли. Иногда оно сохраняется как определённая организация состояния, для которой человек так и не находит подходящих слов.

При этом словесная организация имеет собственные возможности. Благодаря ей человек может выразить пережитое, сопоставить своё понимание с пониманием другого, обсудить его, уточнить и передать дальше. На этой основе возникают системы знания, доступные последующим поколениям. Музыка позволяет сохранять и воспроизводить отношения внутри переживания, которые трудно передать таким способом. Психическому организму нужны обе возможности: обозначать и объяснять происходящее, а также переживать его в той целостности, которая ещё не получила словесного выражения.

Самосознание, идентичность и личность

Самосознание я считаю центральным психическим органом. Органом функциональным, распределённым, благодаря которому меняющиеся состояния психики переживаются как состояния одного субъекта. Оно связывает происходящее сейчас с телом, памятью, представлениями о будущем. Психический организм изменяется и всё же узнаёт себя. В этом узнавании сохраняется единство его жизни.

Идентичность можно назвать социализированным самосознанием. Она выражает представление человека о том, кем именно он является среди других людей. Имя, пол, родство, профессия, язык, гражданская и культурная принадлежность получают своё значение в отношениях с окружающими. Даже описывая что-то глубоко личное, мы пользуемся понятиями, которые получили от других. Но в жизнь каждого человека они входят по-своему. Одна и та же социальная роль приобретает разное содержание. Поэтому в идентичности соединяются собственное понимание себя и то признание, которое человек получает со стороны окружающих.

Личность представляет собой относительно устойчивую организацию способов чувствовать, мыслить, выбирать и действовать. Я сравниваю её с интерфейсом психического организма, через который его внутренняя жизнь обнаруживается в отношениях с миром. Другие люди узнают человека по его речи, привычкам, юмору, отношению к обязательствам, выбору целей и стереотипам поведения. Через личность происходит и обратное взаимодействие: ожидания окружающих соотносятся с потребностями и возможностями самого человека. Сравнение с некой маской здесь было бы недостаточным. Личность участвует в организации этих отношений, в том, как психический организм действует среди других людей.

Личность может существенно меняться, а человек продолжает считать себя собой. Меняются отношения, способы действия, иногда черты характера. Автоотождествление связывает эти изменения с одной биографией, позволяет переживать их как продолжение собственной жизни.

Цельность человека допускает противоречия между его ролями и ценностями. Они могут побуждать к разным, иногда несовместимым решениям. Существенна способность соотнести их внутри себя, определить своё отношение к ним и сделать выбор. Противоречия при этом не обязательно исчезают, но человек сохраняет авторство принятого решения.

Язык как операционная система разумной жизни

Язык я считаю одной из первых операционных систем разумной жизни. Музыка и жест, возможно, предшествовали расчленённой речи, а некоторые формы самосознания могли существовать ещё до появления языка. Но с его развитием возникла возможность широко передавать способы смысловой деятельности, воспроизводить их в сознании других людей. Психические организмы получили общую среду, в которой могли согласовывать свои представления и действия.

Сравнение с операционной системой касается нескольких свойств языка. Он даёт знаки и правила их соединения. Названное легче выделить, удержать во внимании, найти в памяти. С помощью слова можно обратиться к тому, что сейчас отсутствует, восстановить прежнюю ситуацию или представить ещё не случившуюся. Частный опыт получает форму, доступную другому человеку. Язык в этом отношении служит интерфейсом между индивидами. При этом освоение языка меняет и внутреннюю организацию деятельности каждого из них.

Л. С. Выготский связывал формирование высших психических функций с интериоризацией культурных средств. Внешняя речь становится внутренней, способы взаимодействия с другими людьми входят в организацию собственной деятельности. Многое из того, что мы считаем исключительно внутренней работой, имеет историю своего возникновения в отношениях с другими людьми. Рассматривая одно изолированное сознание, эту историю трудно понять.

В процессе словесного выражения меняется и сама мысль. Пока человек пытается её сформулировать, он уточняет многие отношения, имеющие значение. Назвав переживание тревогой, ревностью или стыдом, человек соотносит его с разными причинами и возможными действиями. Слово я бы сравнил с углеродом смыслов. Оно способно входить в огромное число соединений, образовывать устойчивые конструкции, которые затем используются для создания других. С появлением языка можно говорить о своеобразной генетике смыслов, о новом способе их воспроизводства и передачи.

Такая передача допускает изменения. Ребёнок осваивает язык родителей, но с его помощью строит собственные представления. Он получает культурный материал и возможности работы с ним. Каждое поколение наследует слова, метафоры, классификации, способы объяснения и доказательства. Их употребление постепенно меняется. Развитие техники, изменения общественной жизни, появление научных теорий требуют различать то, что прежде не различалось. Новые понятия, в свою очередь, позволяют иначе понимать происходящее и действовать. В этом смысле язык и сознание развиваются во взаимном влиянии.

У языка есть и ограничивающее действие. Привычное название помогает удерживать явление, но может закреплять лишь один способ его понимания. Человек начинает принимать границы понятия за границы самой действительности. То, для чего подходящих слов нет, труднее обсуждать и передавать другим.

Через язык сохраняется и коллективная память. Записанный опыт может пережить своего автора и участвовать в жизни людей, с которыми тот никогда не встречался. В концепции расширенного разума Э. Кларка и Д. Чалмерса некоторые внешние средства, надёжно включённые в деятельность человека, рассматриваются как части когнитивной системы [35]. Существенно, насколько постоянно они участвуют в работе человека, в сохранении опыта, размышлении и принятии решений.

Однако участие во внешнем мыслительном контуре ещё не означает существования собственноой субъектности. Книга не переживает и не воспроизводит смысл. Языковая модель способна преобразовывать тексты и давать сложные ответы, но из успешности ее работы непосредственно не следует наличие переживания от первого лица. Поэтому использование языка само по себе ещё не решает вопроса о субъективной жизни использующей его системы.