Безымянная книга

Глава 4

Мне снился сон. Застолье. Предо мной стоял стол, как из фильмов про графские семьи, на нём был целый фуршет. По правую сторону от меня сидел Шумный и уплетал всё, что попадалось под руку. Слева сидел Мел и пялился на меня.

— Вкусно? — тепло улыбаясь, спросил он.

— Пока не пробовал.. — сомневаясь, сказал я.

— Эх ты, а твой сосед вон как уплетает.

— Он всегда так, — за спиной Мела показался Альф и продолжал бубнить что-то себе под нос.

Люди, сидевшие с нами, были для меня белыми пятнами, мозг в какой-то момент сам достраивал картинку. Белое пятно рядом с Шумным постепенно превратилось в Пряника, тоже уплетавшего лежащие рядом тарталетки. Напротив мне получилось разглядеть моего соседа - Мясника, он пытался запихнуть себе в рот большой мясной окорочок.

— Попробуй, Зачёркнуто, и правда вкусно, — подбадривал меня Пряник, пытаясь пережевать куски мяса.

Обычно подобное побуждение является ловушкой, либо после куска мяса я отравлюсь и умру, либо стану подчинённым злого повелителя этих мест, либо и вовсе превращусь в свинью и начну есть всё подряд. Никогда бы не купился на такое. Но поскольку это всего лишь сон - то почему бы не попробовать. Ничего не происходило, да и мясо я бы не назвал вкусным. Отложил кусок на край тарелки и продолжал дальше высматривать гостей, пока со спины резко не подул ветер. Изначально это был лишь небольшой сквозняк, на который никто, кроме меня, не обращал внимания. Затем ветер снёс крышу, над моей головой виднелось звёздное небо и летающие от урагана доски. Стены одна за одной сносились, ветер бил в лицо так, как никогда, но еда на столе была неподвижна. Все вокруг ели и не обращали внимания, пока их волосы колыхало, как траву в поле.

— Я один вижу всё это?

— Ты про ветер? — ответил мне друг-альбинос. — Нет, не один.

— Но почему все сидят неподвижно?

— А зачем паниковать? Это ведь сон.

Мой взгляд опустился на фуршетный стол, я, сам того не осознавая, сделал грустную гримасу.

— Эй, ну ты чего?.. — жалобно спросил Мел. — Давай, чтоб ты не грустил, сделаем совместное фото. Доставай фотоаппарат.

Красивая девушка напротив, больше не казавшаяся белым пятном, достала из рюкзачка полароид 90-х годов. Ко мне подошли все мои знакомые и начали забавно позировать в камеру. Все улыбались, будто прокажённые, и лишь один я смотрел в камеру исподлобья. Щелк. Сон закончен. Шесть утра. Проспал я мало, но очнулся бодрым. Никого в квартире не было, будто в этой вселенной тем ветром снесло людей, а не стены вокруг. До начала пар была ещё уйма времени, в окно сквозь жалюзи пробивалось солнце, я улыбался.

За всего пару дней моя жизнь поменялась с ног до головы. Ныне я был другим, меня не волновали глупые проблемы, не искал утешение в закрытых гештальтах, смотрел на себя, а не на других, и я даже не знаю, что конкретно на меня так повлияло. Вдруг я посмотрел на рисунок возле дивана, и пазл сложился сам, я счастливо вздохнул. Пока смотрел в окно, дверь отворилась, ключи упали на пуфик. По вздохам и звуку ботинок узнал в зашедшем Альфа. Он бросил рюкзак на диван, я повернулся в его сторону и широко раскрыл глаза. Мне стало смешно с его выражения лица.

— Шумный мёртв.

Я продолжал улыбаться, как глупая птичка.

— В каком смысле?

Я ухмылялся до определённого момента, постепенно моя улыбка сползала с лица, глаза по чуть-чуть закрывались. Я смотрел то на Альфа, то на картину, то снова на Альфа. Казалось, он сказал что-то ещё, но я не распознал. Мир выключился. Рот приоткрылся. Стук. Моя голова ударилась о стол, и я упал в оцепенении.

Гирлянды над барной стойкой сверкали, как созвездия в детских мультиках. Посреди комнаты стоял обшарпанный красный диван, на нём вальяжно расположились двое. Длинный парень с такими же длинными и тёмными, как нефть, волосами брынчал на гитаре с торчащими струнами. Мелодия была тихой, но в том помещении она именно била по ушам. Парня называли Крысой из-за внешней схожести мордочки. Долгое время он пытался отмыться от этого прозвища, но для этого оставалось только сменить окружение. На его плече спала симпатичная девушка с осветлёнными волосами, все знали её как Нэнси, уж очень она поведением и внешностью напоминала ту самую рокершу из 70-х. В комнате было уютно, хоть и крайне грязно. Под ногами пары был пушистый ковёр, а напротив старющий телевизор. На втором этаже, просунув ноги в щели между балками оградки, сидел лысоватый парень с кучей пирсингов. Вся его шея была покрыта татуировками, он был одет в белую майку-алкашку и всем видом показывал свою ненависть к музыке Крысы.

— Эй, Нэнс, попроси этого ублюдка переключить пластинку.

Девушка сквозь сон очень тихо произнесла:

— Родной..

И длинный парень начал играть другую мелодию, чуть более весёлую. С потолка упал кусок плитки, на это абсолютно никто не обратил внимания. На ступеньках сидел грозный мужчина и пафосно точил нож с помощью кирпича.

— Оператор, — крикнул он, — принеси мою футболку.

Парень в татушках встал в армейскую стойку и показательно произнёс:

— Слушаюсь, босс!

Через несколько секунд футболка уже была в руках Тарковского, тот вытер ей пот с лица и кинул на место упавшей плитки. Оператор ещё стоял несколько секунд, ожидая следующего задания, но его не последовало — Тарковский продолжил точить свои охотничьи ножи. Гитарная песня стала больше похожа на рок-кавер, мелодия стала быстрее, а пальцы Крысы бегали по акустике, как по электрухе. Его пассия, притворяющаяся сонной, немного приоткрыла глаза и погладила парня по щеке, чтоб он пытался играть потише. Крысе было плевать. Оператор спрыгнул со второго [этажа] и открыл небольшой холодильник в углу комнаты. Это единственное, что «Беглецы» притащили в здание самостоятельно, оттого холодильник выбивался из атмосферы общего бардака. Пиво. Парень заглотнул банку залпом и полез за второй.

— Успокойся, — приказал тяжёлый голос со стороны ступенек, — нам оставь.

— Да лан вам, босс, мы же всё равно его бесплатно хапаем, — ответил Оператор.

Тарковский лишь угрюмо посмотрел на него боковым взглядом, и панк положил банку назад, смотря в пол. Возле холодильника висел плакат на половину стены, на нём красиво значилась большая белая надпись на чёрном фоне: «Беглецы» — так они себя называли. Под постером была подпись маркером на белой штукатурке, её написал Оператор тогда, как только они туда заселились. Подпись гласила: «Беглецы — мы, но бежать будете вы». Они придумали этот девиз несколько лет назад, всем он надоел и казался детским. Всем, кроме Оператора. Он кричал его после каждого ограбления, драки, да и вообще при каждом удобном моменте. Остальным это не нравилось, но они понимали, что останавливать взрослого ребёнка будет бесполезно, ведь в следующий раз он обязательно крикнет фразу снова. Жили они в данном логове недолго, где-то с начала зимы, но все успели привыкнуть. На втором этаже были спальни, все одноместные. Тарковский любил хаос, но соблюдал личные правила, одно из таких — «Никакого интима при других беглецах». Крыса и Нэнси не всегда соблюдали законы, но всё-таки одноместные места часто ломали их планы. Часов в логове не было, как и окон. Никто не мог определить время суток без телефона, а он имелся лишь у Тарковского, и тот был кнопочным. Сами беглецы больше напоминали гиен, чем людей. Люди, брошенные даже самой жизнью, пытающиеся уцепиться друг за друга, чтоб не сдохнуть в своей же идеологии. Они ненавидели друг друга, но нуждались. Никто другой, кроме других беглецов, беглецам и не был нужен. На весь дом воняло куревом. Первое время Тарковский пытался заставить своих шавок курить на улице, но позже просто перестал замечать этот запах. Крыса заснул, и мелодия прекратилась. Окончание мелодии будто пробудило лидера, он встрепенулся, встал со ступенек и грубо крикнул:

— Подъём!

Оператор повернул голову так резко, что хрустнула шея, а парочка на диване пыталась оттопырить веки.

— Дело есть! — продолжил Тарковский. — Не так давно подох владелец одной антикварки. Вроде как убийство, но нас это не касается. Можем поискать чего-нибудь ценного, пока копы не всё оттуда спиздили.

— Звучит перспективно, — улыбнувшись, заявил парень с пирсингом.

Глядя на него, Крыса ухмыльнулся и повёл глазами.

— Даже такие слова знаешь, — ехидничала Нэнси.

Оператор сжал губы и был готов что-то противопоставить, но Тарковский его опередил:

— Вперёд, блять, не зеваем!

Товталогия, но «Беглецы» очень бегло собрались и побежали к выходу. Солнце.

— Проспорил! — гордо воскликнул Оператор, тыча пальцем в Крысу.

— Пиздец, по подсчётам ночь была.

— Ты заснул, идиот, — протянул лапу Опер. — Гони полтос.

Длинноволосый покопошился в карманах и достал заветную купюру. Бритый поднял её над головой, подобно герою из игры про Зельду, и показательно понюхал, проверив подлинность.

— Не напиздел, — улыбнулся он.

— Хватит маяться хуйнёй, нас сегодня ждут настоящие деньги.

Фантастическая четвёрка поднялась по лестничной клетке. Кто угодно, поднявшись по этой крыше, на несколько секунд остановился бы насладиться видом, но им было не до этого. Разноцветные крыши домов мелькали под ногами, промежутки между ними сопровождались лёгкой отдышкой. Люди в окнах следили за идиотами с ухмылкой, дети тыкали пальцами в стёкла

Глава 5

Ветер. Хаос. В беглецах никогда не было чувства ритма, ведь они создавали его сами, причём каждый сам для себя.

— Догоняй, Опер, — крикнул Тарковский, который порой озирался на отстающего беглеца.

Оператор будто даже бежал неправильно: его движения казались смесью бега и тектоника, потому он вечно отставал от остальной шайки. Солнце било в левый глаз, пот стекал по щекам каждого. Бежать осталось недолго. Антикварная, в которую они так спешили, находилась в районе города, чем-то напоминающем криминальную часть Америки. На улицах валялись наркоманы, голуби возвышались над людьми, а само место было синонимом слову «тусклость».

— Вон оно, там, где опечатано, — показывал указательным пальцем Тарковский.

— Постой, а ты уверен, что мы готовы к этому делу? — сказала Нэнси, пытавшись отдышаться.

— В плане?

— Мы уже очень долго не выходили наружу ради чего-то подобного. Место опечатано, уверен, что не наткнёмся на ещё одну череду проблем?

Тарковский фыркнул и спрыгнул на лестничную клетку. Все помчались за ним. Лицо Нэнси скрывало что-то между обидой и злостью. Её крайне не устраивал тот факт, что Тарковский возомнил себя выше всех беглецов на несколько голов. Ступени, прыжок, падение, лёгкая боль, отдышка, переулок. Четвёрка отбросов стояла между зданиями в таких позах, будто они короли этого города. Никто не хотел произносить это вслух, но все они поголовно видели себя главными героями криминального фильма. В особенности когда смотрели на опечатанную лавку, внутри которой совсем недавно произошло зверское убийство. На стекле белым текстом значилась надпись «Manfred's antiques». Двери и окна не были выбиты, ни одной капли крови на ручке — ничего снаружи не указывало на то, почему это уютное место опечатано яркой жёлто-чёрной лентой.

— Кто на проверку? — спросил Тарковский.

— О, я… Я хочу, — вызвался Оператор и встал перед лидером.

— Никто и не сомневался, — тихо съязвил Крыса.

Оператор не слышал, он был поглощён предвкушением своей минуты славы. Беглец двигался вдоль стен, чтоб быть незамеченным, хоть улицы и были пусты. Почти. Как только он приблизился к жёлто-чёрной ленте, обвивающей полицейскую оградку рядом с местом преступления, спокойный голос сбоку его осадил:

— Что вы пытаетесь тут вырыскать так рано? — спросил мужчина в коротком пальто, в прямоугольных маленьких очках и с забавными густыми усами.

— Не твоё ебаное дело. Пиздуй куда пиздовал.

Если даже разговоры беглецов между друг другом можно было назвать лишь пародией на приятельские диалоги из глупых бандитских книг, то становится и ежу понятно, что с «Чужими» у них никакого конструктива быть никак не может. Кое-кто нарочито избегал диалога с незнакомцами, кто-то воровал фразы из кино, а Оператор просто вступал в конфликт… Как сейчас.

— Просто хочу предупредить, что этот объект…

— Мне похуй.

Беглец сделал максимально похожую пародию на грозный ковбойский взгляд и вновь пригрозил усатому мужичку уйти. Тот не стал вмешиваться, заткнулся и пошёл своей дорогой. Оператор фыркнул.

— Никого! Видимо, только утро наступило, можете подходить, — крикнул он остальным через дорогу.

Разношёрстная троица перебежала к антикварке. В пыльных окнах лавка выглядела как раритет из 70-х.

— Дверь закрыта, — потеребив ручку, заявил Крыса.

— Всё? Сворачиваемся? — вопрошающе посмотрела на лидера Нэнси.

Тот достал небольшой коробок, больше похожий на те, что носят рыбаки, а затем шпилькой пытался вскрыть дверь антикварной. Шпилька за шпилькой вылетали из коробочки, команда стояла рядом с Тарковским уже внушительное количество времени.

— Босс, я могу…

— Заткнись, Опер. Лучше подавай мне шпильки.

Сразу после этой фразы дверь издала долгожданный щелчок. Все аккуратно зашли в помещение.

— Мрачновато, — оглянулась девушка.

Бывшая антикварная лавка больше походила на старый чердак. Убийство было произведено всего день назад, но пыль, кажется, настаивалась годами. Витрины опустели.

— Ты уверен, что тут есть чего вылавливать, босс? — спросил Оператор.

Их лидер не ответил, он шнырялся по магазинчику словно гиена, пытаясь вырыскать хоть что-то стоящее. Оператор делал вид, что тоже помогает, остальные стояли рядом в недоумении.

— Вы серьёзно будете что-то здесь искать? Место больше похоже на дедов чердак, к тому же отслеживается копами, и будет очень неловко, если…

— Тут бабки! — крикнул Оператор, и все сразу побежали в небольшую комнатку за прилавком.

В небольшой полке лежала внушительная пачка купюр самого крупного номинала. Все беглецы переглянулись. Тарковский как бы предугадал надвигающийся конфликт и заявил:

— Раз Опер нашёл — то пусть пока забирает, потом решим, что с ними делать.

Лысый парень радостно взвизгнул.

— Босс, а можно тогда ещё вот ту штуку заберём? — Опер показал пальцем на дряхлый граммофон и несколько виниловых пластинок.

— Бери, хуй с тобой.

Глаза Оператора окончательно загорелись. На весь дом прозвенели часы с кукушкой, все как по команде закрыли руками свои уши.

— Ух, ебать, — пробормотал Крыса.

Звон означал наступление утра, тотчас вся улица за окнами забегала и устремилась на работу.

— Не попадайтесь на глаза прохожим, — сказал Тарковский.

— А как мы выбираться-то будем?

Тарковский снова молча достал коробок со шпильками и занялся дверью, которая была задним ходом. Остальные стали проверять оставшиеся шкафчики комнаты.

— Пусто, — безэмоционально сказал Крыса.

Снаружи был слегка слышен вой полицейской сирены. Щелчок. Беглецы очень резко рванулись в открытый проход. Побег до автобусной остановки сопровождался волнением, многие спотыкались и чуть было не падали в промежутки между зданиями. Все думали о чём-то и одновременно ни о чём. Они были преступниками, но при этом максимально не подходили под это слово. Оператор мчался по крышам, сжимая граммофон у груди, смотрелось комично. Лестничный пролёт, очередной переулок, дворы, детские площадки, бег, толпы людей, пёстрые вывески магазинчиков, подбитая автобусная остановка. Беглецы выстроились в линейку и принялись ждать автобус. Нэнси увалилась на пол и делала подобие зарядки, Крыса трепал её за волосы. Автобусов в городе было немного, почти все жители пользовались метро, но денег на него у беглецов никогда не находилось. Никто из шайки не помнил, куда шёл определённый автобус, потому они сели на первый попавшийся. Столпотворение. Автобус кишел людьми, в большинстве своём пожилого возраста. Беглецы в нём казались красителями, которых добавили в воду. Оператор поднял граммофон над головой, никто из них не следил за словами и жестами. Несколько раз Крыса задел локтем вспыльчивую старушку с большой чёрной сумкой. Перепалка. После череды замечаний они наконец её заметили, все четверо смотрели взглядом свысока.

— Бабусь, отвянь, — взвизгнул Оператор.

Она переключила агрессию на него и начала говорить банальными терминами старых людей об этикете, эгоизме и поведении в обществе. Лысый неформал не видел в ней соперника. Обычная стычка переросла в конфликт, за старушку вступились другие пассажиры. Опер пытался поднимать ноги и отталкивать их от себя.

— Ты вообще заткнись, свиноматка, — прикрикнул Оператор полной женщине, кидавшей в него замечания. Он плюнул. Женский крик. Автобус медленно остановился. Взгляд всех беглецов, кроме Оператора, перешёл в тревожный. Крыса взял виновника конфликта за плечо, тот отпрянул.

— Если вы ещё хоть раз мне… точнее нам что-то скажете — так случится с каждым.

— Ты… — вылетело изо рта старушки, и та самая внушительная чёрная сумка вступила в дело. Удары пали на спину. Дверь автобуса открылась, и беглецы попытались вытолкнуть безволосого приятеля из транспорта. Тот сопротивлялся и продолжал материть всё поколение, как только он замахнулся тяжёлым граммофоном, который всё это время был в его руках, Тарковский толкнул его, и вся четвёрка вывалилась из автобуса. Лидер взял Оператора за щёки мёртвым хватом и кинул на тротуар, его взгляд был пронизывающим до мозга костей.

— Что это, блять, было? — крикнул он.

Народ вокруг смотрел за этим, как за спектаклем. Оператор поднял глаза и нахмурился. Они долго смотрели друг на друга, не двигаясь. Опер не дышал, он готовился к удару.

— Деньги, — произнёс Тарковский.

— Что?

— Деньги, блять.

Судорожно покопошившись в карманах, он достал лишь купюру малого номинала, которую тому дал Крыса ещё утром. Пощёчина.

— Потерял, да? — крикнул лидер и ударил беглеца ногой в лицо.

Я глядел на пёстрых отбросов за окном проезжающего мимо остановки автобуса с упоением. Не часто можно было увидеть подобный цирк, даже во время моей балконной традиции никогда не происходило ничего подобного. Ещё пару минут я раздумывал об этой шайке и вновь переключился на мысли о Шумном. Нас с Альфом позвали на опознание в морг, мы молча молились о том, чтоб этот жмурик не оказался нашим соседом. Когда тело накрыли тканью, Шума будто убили во второй раз. Спал я плохо. Мы с Альфом просыпались раз пять за ночь и ходили в кухню пить чай с печеньем. Молча. Мы проснулись от звонка в семь утра. Ныне единственный сосед поднял трубку, я слушал диалог сквозь сон, но, можно сказать, ничего не понял.

— Звонила мать Шума, завтра похороны. Попросила нас найти одежду поприличнее, — сказал Альф, слегка приоткрыв глаза.

Я перевернулся на другой бок. «Почему?» — мысль не улетала из головы. Грудь была пустой, она будто тянула меня вниз. Я не думал о похоронах, одежде, переживаниях Альфа или даже о Шумном — я просто не думал. Не хотелось. Сквозь сон услышал, как сосед тихо плакал. Как проснулся — возникло желание биться головой о белые стены кухни, лишь бы это всё кончилось. Я подошёл к стене, прислонился к ней лбом, а затем ударил. Удар, удар, удар, ещё, ещё и ещё. Альф не останавливал меня, казалось, ещё чуть-чуть — и он встанет рядом, повторяя мою динамику. Бутерброды с тёмным хлебом и сыром вошли через силу. Моё лицо из смешной рыбы превратилось в угрюмого Сквидварда, казалось, что смотрю в пустоту. Я ослеп, оглох, онемел и сдыхал на глазах. Альф вернулся в обед и, стоя в коридоре, проговорил:

— Шум… — он замолк секунд на двадцать, я не стал обращать на это внимания, — любил это мороженое.

Сосед положил на стол кухни прозрачный кулёк с подобием эскимо. Я посмотрел ему в глаза. Оба пытались не пропустить слезу, но не получилось. Объятия. Альф их ненавидел. Он плакал, рыдал и утопал в этих слезах.

— Мы всё ещё есть друг у друга, — единственное, что я смог из себя выдавить. Он набрал воздуха в грудь и через время замолк. Мы обнимались. Звонок. Альф вытер слёзы и слегка хриплым голосом ответил:

— Ало.

— Здравствуйте, нам нужно встретиться.

Он посмотрел на меня взглядом, полным подозрений, и приложил к трубке ещё одну руку.

— Кто, — всхлипывал, — кто это?

— Я не причиню вам зла, это насчёт вашего соседа.

Альф смотрел потерянно.

— Он был вашим должником?

— Должником?.. Нет. Прошу, это действительно важно.

Мы не понимали, это было слишком по-киношному и выбивалось из общей атмосферы траура последних дней.

— А где?

— Завтра, сразу после похорон жду вас в кафе напротив входа в кладбище. Можете звать меня Пастором. Мы выведем этих ублюдков на чистую воду.

Он сбросил звонок.

— Мужик явно думает, что он в сериале, — я пытался отшутиться, но Альфу было явно не до шуток. Никогда не видел его таким… потерянным? Мороженое правда было вкусным, представляя, как его уплетает Шумный, — немного подкосило. Мы разделились по комнатам, чтоб дать друг другу личного пространства. Весь оставшийся день я пытался занять чем-либо себя на крохотной кухне. Сначала подошёл и сел на кухонный стол, затем подошёл к подоконнику и осмотрел рисунок Мела, затем музыка, лёжа на диване, очень сладкий чай, удары головы об стены и снова подоконник. Уебищное состояние. Я заснул под шум холодильника. Блять, Шум. Проснулся в холодном поту и ухватился ладонями за лицо, издающее тихий крик. Утро имело слегка другое настроение.

— Проснулся? — сказал Альф, и моя душа будто взвизгнула. Традиция не умерла. Мы собирались в доброй атмосфере, не думаю, что Шумный хотел бы, чтоб мы рыдали в такой день. Я надел тёмный пиджак с выпускного, Альф был в чёрной рубашке и забавной бабочке. Он надел очки, не знаю зачем. Я случайно заварил чай на троих и резким движением убрал третью кружку так, чтоб Альф не заметил. Мы вышли.

Глава 6

С самой улицы уже будто пахло похоронами, в воздухе витало ощущение смерти.

— Хоронил кого-нибудь? — очкарик убил молчание.

— Нет. Никогда. Почти все родичи умерли, когда мне и десяти не было.

Это правда. Хоронить близкого мне не приходилось до сегодняшнего дня, но я был очень частым посетителем кладбищ. Родители всегда чтили людские традиции, особенно если они были христианскими. Поэтому любое упоминание похорон у меня было больше связано с Пасхой или Рождеством, чем с самой смертью. Сегодня всё изменится.

— Ясно… — протянул он и сжал губы. — Я много раз на них был, семья большая ведь.

За нами приехало такси, покрытое матовой чёрной краской, я никогда не разбирался в марках, но выглядела она презентабельно. Альф отвалил на неё внушительную сумму денег, особенно для нашего нынешнего положения. Водитель казался приятным, даже не разговаривал. Почти.

— Извините, а вы ведь на похороны?

— Да, — кротко произнёс я.

— А кого хороните, если не секрет?

Альф сжал губы ещё сильнее, он двухдневной давности легко бы накричал на слегка наглого таксиста, но сейчас — просто промолчал. С этого момента я начал замечать, как Альф постепенно возвращается в состояние школьного времени. За жизнь вне родительского дома мой друг поменялся до неузнаваемости, убив в себе социофобию, сдерживание гнева и безмятежность. Было любопытно смотреть, как он возвращает свои настройки по умолчанию, жаль, это произошло лишь после такого события.

— Лучшего друга, — немного обиженно и посмотрев в окно, ответил он.

Водитель проглотил слюну, его глаза задёргались, и он понял, что лучше ему молчать. За окнами пролетали пейзажи нелюдного города, которые резко заменились на лесной фон. Кладбище находилось в лесопарке, никогда не видел подобных мест. Чистая трасса, по бокам чистые зелёные деревья, рядом с чистыми столбами. В голове не укладывается, что в нашем гниющем городе способно существовать подобное место. Будто что-то меня ткнуло в лицо. Было похоже на чувство дереализации, но я бы назвал это по-другому, если бы знал как. Затем мне словно дали пощёчину и повторяли: «Как ты можешь думать о чём-то кроме его смерти?» Во мне часто боролась подобная мысль, наверное, я слишком сильно хотел быть правильным человеком, убивая в себе те мысли, которые были не к месту в определённый момент. Сейчас этот, скорее всего, безымянный синдром подошёл очень кстати. Пачка денег, дверь машины, чернющие ворота, медленный шаг. Я ощущал себя в вырезанных из-за хронометража кадрах фильма. С нами даже никто не поздоровался, когда мы подошли к могиле. Из знакомых там были только родители Шума в дорогих нарядах и наши бывшие одноклассники. Всё смотрелось богато, могильная плита была на метр выше всех соседних. Серое лицо. Шумный на фото был больше похож лишь на подобие мёртвого. Он был одет в смокинг, а выражение лица выдавало в нём кого-то другого. А самое главное — глаза. Они смотрели не на тебя, а сквозь тебя. Мне хотелось плакать от того, что они не горят как настоящие. Пытаясь казаться эталоном человека, родители Шума превратили сына и его наследие в ничто. Мой лучший друг так и не смог доказать миру, кем он является, потому для простых проходимцев Шум будет лишь типичным мальцом с золотой ложкой в жопе, который переиграл с веществами. За моей спиной эхом доносился грозный топот ботинок. Я совершенно забыл о встрече, которая должна была состояться после похорон. Приготовившись увидеть человека, который зачал в наших с Альфом головах огромное количество загадок, я опешил, увидев разукрашенную девушку с сигаретой за ухом.