Негодяй

По-видимому, Халил почувствовал, что его обостренный интерес вызвал у меня ответное любопытство. Он вдруг махнул рукой, показывая, что разговор окончен.

– Осмотрите судно, – сказал он небрежно, – и скажите мне свое мнение.

Мое предложение использовать судно с двигателем его не заинтересовало. Итак, под молчаливым наблюдением Шафика, Халила и двух его телохранителей я стал лазить по «Корсару». У меня не было времени для подробного осмотра, но и так было ясно, что это надежное судно, хорошо построенное и содержащееся в полном порядке. Грот[9] был свернут и спрятан внутрь алюминиевой мачты, а большой кливер[10] лежал внизу, защищенный от солнечных лучей. Корпус корабля был пластмассовый, а палуба из тикового дерева. В кормовом рундуке[11] хранилась надувная спасательная шлюпка и при ней – электрический насос для ее надувания. Это было разумно спроектированное судно, и единственное, что мне не понравилось, – это бензиновый двигатель, хотя и достаточно мощный – шестьдесят лошадиных сил. Однако мотор заработал нормально, как только я подсоединил батареи и повернул ключ зажигания.

Я обследовал каюту. Здесь еще оставались кое-какие вещи француза – владельца судна. В кормовом кубрике[12] я нашел свитер, начатую бутылку бренди, засунутую за навигационные книги, экземпляр «Плейбоя», две жестянки сардин, банку сахара, спальный мешок, верхнюю часть бикини и сломанную оправу от солнечных очков. Я поднял доски пола главной каюты, чтобы проверить в трюме эластичные цистерны с водой, и обнаружил там дохлую крысу. Вот почему на судне ощущался резкий запах гниения. Белые комья крысиного яда лежали на блестящих головках болтов, которыми киль крепился к днищу. Я поднял крысу за хвост и на глазах содрогнувшегося от отвращения Шафика вынес ее на палубу и швырнул в воду.

– Понравилось вам судно? – спросил меня Халил.

– Я предпочел бы дизельный двигатель.

– Почему?

– Бензиновые пары могут взорваться. Дизель безопаснее. Но судно годится. – Машинное отделение хорошо проветривалось и было оборудовано автоматическим огнетушителем, соединенным с сигнальной системой, оповещающей о концентрации газа, так что даже в маловероятном случае возгорания топлива «Корсар», вероятнее всего, уцелел бы. – Это неплохое судно, – сказал я, несколько слукавив, поскольку в действительности оно заслуживало большего. Это было изящное, хорошо построенное судно и, судя по широкому бимсу[13] и глубине кают, остойчивое[14] при крутой морской волне. Оно, несомненно, было оборудовано для дальних морских путешествий, потому что над навигационным столиком с дорогими инструментами был установлен высокочастотный радиопередатчик.

– Можете отвести его в Америку? – спросил Халил. Он сидел в центральной части кокпита, рядом с большим рулевым колесом.

– Разумеется, – сказал я безмятежно, – если только оно будет должным образом подготовлено.

– Что это значит? – насторожился Халил.

– Для начала нужно поднять его из воды и как следует почистить днище. Необходимо нанести несколько слоев антикоррозийной краски. Затем нужно оснастить всем необходимым и сделать запас для трехмесячного путешествия. Мне сказали, что со мной отправятся двое ирландских парней, так что и для них необходим запас провианта…

– Составьте список, – перебил меня Халил.

– Требуются спасательные плотики, карты…

– Составьте список, – повторил он нетерпеливо.

– И наконец, документация! – предупредил я его. – У меня на руках должна быть купчая, разрешение на выход из вод Туниса, страховка…

– Список! – резко оборвал он меня еще раз.

Шафик коснулся меня дрожащей рукой.

– Пол, может быть, разумнее составить список? А мы пришлем за тобой, когда все будет в порядке.

– А разве не я буду готовить судно?

– Мы это сделаем сами, – отчеканил Халил. – Приготовьте список всего необходимого, мистер Шэннен.

Я переночевал на борту «Корсара», а на следующее утро принялся за дело. Получился длинный перечень припасов, необходимых для трех человек, пересекающих Атлантику, а также предметов безопасности и всяких мелочей, которые могут пригодиться в пути. Халил прибыл к заходу солнца и просмотрел написанный мною список. Многое было само собой очевидно: провиант, вода, топливо, спальные мешки, навигационные инструменты, но кое-что из записанного заставило его нахмуриться.

– Зачем это – маты из стекловолокна? Смола? Белая краска?

– Для того чтобы спрятать золото: нужно настелить фальшивый пол под каютой.

– А цистерны для воды? Трехдюймовые гибкие трубы?

– Мы разместим золото там, где сейчас цистерны с водой, так что потребуются новые водяные баки, сделанные по форме помещения, где они будут установлены. Было бы нежелательно, чтобы таможенники задумались – почему это круглые цистерны помещены в квадратное вместилище. А трубы понадобятся, чтобы перегнать воду в кормовые цистерны.

– Так, а свинцовые грузила?

– Балансировка судна нарушится, и нам придется ее заново отрегулировать. – Я непринужденно перемешивал ложь с правдой, получалось не хуже, чем у самого Хайауина, а может быть, и лучше. У каждого из нас свои тайны, вот почему взаимное доверие – такая редкая вещь.

– Все будет подготовлено, – твердо пообещал Халил.

Эту ночь я снова провел на «Корсаре». На следующее утро я опять предложил свою помощь, но Халил был непреклонен и утверждал, что мое пребывание в Монастире вызовет подозрение. Будет лучше, настаивал он, чтобы я ожидал у себя дома – в Бельгии.

– Когда все будет готово, я вас извещу.

– Сколько времени для этого потребуется?

– Чтобы собрать золото, понадобится месяц. Возможно, немного больше, а может быть, меньше. – Он говорил это самым естественным тоном, но я-то хорошо помнил, что Брендан Флинн уверял, будто золото уже полностью собрано. И Майкл Эрли торопил меня, предполагалось, что смертельные снаряды «Стингер» будут доставлены в Ирландию к Рождеству – такой вот рождественский подарок для англичан. Сказанные как бы между прочим слова Халила только увеличивали разнобой и странности вокруг истории со «Стингерами».

Но окружающий нас беспокойный мир и так был полон всяческих нестройных звуков. В Ираке и Саудовской Аравии раздавалось звяканье мечей, а на Западном берегу и в Иордании палестинцы улюлюкали и вопили о близкой победе украшенных полумесяцем исламских знамен, а в это время в Северной Ирландии зеленые вертолеты, громко стрекоча, летали в сером влажном небе. Было очевидно – готовится война.

Я вылетел домой в Ньивпорт.

Вернувшись в Бельгию, я прежде всего отоспался после двух трансатлантических перелетов, а затем объявил Ханне, что закрываю компанию по доставке, обслуживанию и инспекции яхт в Северном море.

– Что вы делаете? – спросила изумленная Ханна.

– Я устал, Ханна. Хочу отдохнуть. Я решил купить парусное судно, стану морским бродягой.

– Это все Софи, правда? – Ханна не симпатизировала Софи и была уверена, что я не перенес измены и повредился рассудком. – А как же суда в Роттердаме? – Ее фламандский здравый смысл не мог примириться с такой безответственностью. Надо же – бросить работу ради развлечений!

– Я их осмотрю.

В Роттердаме было два судна, которые я взялся проверить, пока мне нужен был этот заказ, но как только придет вызов от Халила, я немедленно выеду.

– А что с этим мистером Шафиком? – спросила Ханна подозрительно.

– Если ты имеешь в виду доставку судна, то да, я берусь за это.

– Должна ли я выслать ему смету и проставить сроки в дневнике?

Она ждала, приготовив карандаш. На самом деле эта активность всего лишь маскировала любопытство. Ханне до смерти хотелось узнать, кто такой Шафик и почему я из-за него облетел полсвета, но этого я не мог ей объяснить. Мир бойцов ИРА и ливанцев, ночных переправок и перестрелок в засушливых долинах – это был иной, чужой мир, и я не намеревался знакомить ее с ним. К тому же в течение нескольких последующих недель я собирался разбогатеть, но и об этом она не узнает. Мне предстояло удалиться от дел, удовлетворить ее любопытство я не мог.

Вместо того я поручил ей заботы о кошке, закрыл свой банковский счет и начал поиски судна для самого себя. Мне нужно было что-то не совсем обычное – судно примерно в сорок четыре фута, зарегистрированное в Америке, но выставленное для продажи в Европе. Я разослал запросы брокерам по продаже яхт в полдюжину стран и обшарил объявления на последних страницах всех европейских яхтсменских журналов. Я не оговорил специальное условие о приписке судна к американскому порту, опасаясь, что это вызовет нежелательное любопытство по поводу мотивов моих действий, но, называя конкретный порт приписки, я имел возможность исключать суда иной принадлежности, кроме американской. Однажды я, казалось, нашел именно то, что хотел, в немецком порту Лангеог, но это судно, владелец которого был американец, не имело ни государственного регистрационного сертификата, ни какой бы то ни было таможенной документации.

– Ну и что ж с того? – спросил меня брокер – коренастый фламандец. – Мы здесь не так щепетильны.

Но я-то был весьма щепетилен и потому продолжал свои поиски. И однажды, как раз накануне Дня Всех Святых, одна брокерская контора в Корке, Ирландия, прислала мне данные об американском тендере, стоявшем в гавани Ардгрум в устье реки Кенмар.

Я вручил Ханне ключи от своей квартиры, а она пообещала ежедневно просматривать мои факсы и прослушивать автоответчик, а затем отправился в Корк, где нанял автомобиль и поехал в гавань Ардгрум. Там я подрядил у рыбака шлюпку и добрался до яхты.

Она называлась «Мятежная леди». Я с некоторым страхом принялся осматривать ее, опасаясь, что мое первое впечатление обманет меня, а первое мое впечатление было отличным.

Построенное в Америке одномачтовое судно сорока четырех метров в длину, с темно-зеленым корпусом, потрепанным морской волной и изъеденным океанской солью, было, очевидно, спроектировано для длительных путешествий: на корме, рядом с замысловатой вертушкой, урчал ветряной генератор. Чайки заляпали палубу пометом, а в выкрашенных черной краской шпигатах[15] пробивалась трава. Однако, несмотря на запущенный вид, судно выглядело почти новым. К вантам штирборта было прикреплено нацарапанное от руки объявление: «Продается», а на корме, написанный изящными черными с золотом буквами, как и дерзкое название, красовался порт приписки: «Бостон, Массачусетс». Там же значился его массачусетский регистрационный номер. Судно как нельзя больше подходило для моих целей.

Я вынул из сундука судовые ключи – брокер велел их там искать – и зашел в кубрик. Пахло затхлым воздухом, грязной одеждой и солью. Казалось, команда внезапно покинула судно – на плите стоял чайник, а в кухонной мойке, наполовину заполненной водой, плавали две пластмассовые тарелки. У койки по левому борту валялись резиновые кеды, а на стол кто-то бросил майку с рекламой ресторана в Шитуэйт, штат Массачусетс. На полке у главного бимса каюты был расположен ряд блестящих медных инструментов: хронометр, все еще исправно тикающий и показывающий время по Гринвичу, барометр, термометр и гигрометр. На навигационном столике лежал лот[16], стоял высокочастотный радиопередатчик, лаг[17], измеритель скорости и направления ветра, магнитный компас и дорогой радионавигационный прибор Лоран. На полочке над навигационным столиком я обнаружил среди книг «Справочник приливов и навигации», и вид знакомого желтого переплета вызвал у меня почти физический приступ тоски по дому. Я не смог удержаться, чтобы не взять в руки этот потрепанный том и не перелистать знакомые страницы с расписанием высоких приливов и отливов в районе Бостона, с таблицей течений в канале Кейп-Код и карты приливных течений в заливе Баззардс и в бухте Нантакет. Эта книга напомнила мне о том, как долго я был вдалеке от своих родных морских просторов – вот уже семь лет.

Я сидел во вращающемся кресле перед навигационным столиком на борту «Мятежной леди» и думал о том, как хорошо бы она выглядела у мыса Код, как славно было бы плыть на ней на восток, к заливу Мэй, или на юг, к Чесапикскому заливу. Я зажмурил глаза и услышал, как хлюпает и плещется вода за бортом. Эти звуки вызвали щемящее чувство одиночества. Будь проклята Ройзин, которая разрушила все мои мечты. Яхта в сорок четыре фута слишком велика для одного. Мне было бы достаточно небольшой посудины для плавания по мелководью до залива Нантакет. Но «Мятежная леди» – это то, о чем я всегда мечтал, и в один прекрасный день она будет моим прогулочным судном, моим одиноким обиталищем, когда я поселюсь в своем доме на мысе Код.

Я позвонил брокеру из телефона-автомата в одном из баров Ардгрума и узнал от него, что «Мятежная леди» принадлежит одному американскому врачу, который, взяв творческий отпуск в своем институте, отправился с тремя сыновьями на поиски своих ирландских корней. Но оказалось, что летние парусные развлечения в залитой солнцем бостонской гавани – это совсем не то, что грозный шторм посреди Атлантического океана. Измученный морской болезнью, перепуганный и потрясенный, со сломанной рукой и ребром, бедняга доктор высадился на берег Ирландии и поклялся никогда больше не ступать на борт судна. Он с сыновьями улетел обратно домой в комфортабельном салоне самолета «Эр-Лингас» «Боинг–747», оставив «Мятежную леди» пришвартованной в гавани Ардгрум.

– Он согласится на любую плату, какую вы предложите, – сказал мне брокер в Корке с обезоруживающей искренностью, – но было бы крайне непорядочно дать ему меньше семидесяти пяти тысяч долларов. Хорошее судно, ведь правда? Жаль только, что оно зеленое. Доктор был недоволен цветом, потому что, по ирландскому поверью, зеленый цвет судна сулит несчастье.

Меня же тревожило не ирландское суеверие, а американская бюрократия.

– Вы уверены, что у вас есть все нужные бумаги?

– Я же говорил, что собрал все, до последней бумажки. В Америке очень любят бумажные дела, правда? Я раздобыл даже подлинную купчую, она при мне. Этому судну всего лишь два года, и оно все время принадлежало одному-единственному владельцу.

– Как фамилия владельца?

– О'Нейл. Доктор Джеймс О'Нейл. Отличный человек этот доктор, но лечит он лучше, чем управляет парусом. – Это было деликатное суждение – типично ирландское по точно взвешенному соотношению критики и комплимента.

– Я заплачу вам наличными, если это устроит вас.

– Да, пожалуй, – ответил он осторожно.

Бог мой, еще бы это его не устроило! Уклонение от уплаты налогов стало в Ирландии национальным спортом, и я давал ему таким образом возможность стать чемпионом года.

– Я заплачу вам, скажем, семьдесят тысяч, – сказал я, омрачив несколько его радость.

Он помолчал с минуту и согласился.

– Ладно, договорились, мистер Стэнли.

Я назвался ему Генри Стэнли.

Я вернулся в гавань, где порывы налетевшего вдруг западного ветра вздымали белые гребни над серой водой и уносили нити моросящего дождя в океан. Я вернулся на яхту, сорвал и выбросил за борт надпись «Продается» и с помощью ножа отодрал со стены каюты пластину с названием изготовителя судна. Я списал номер корпуса судна, указанный на поперечном брусе, серию и номер двигателя. Мой плащ намок под холодным дождем. Затем я отправился обратно в Корк и там, в дымном помещении бара, за пинтой крепкого пива, окончательно договорился с брокером и отсчитал ему за судно семьдесят тысяч ирландских фунтов. Это был настоящий грабеж, но доктор Джеймс О'Нейл будет доволен, что освободился от источника стольких бедствий. Обычная история – человек покупает судно, думая, что исполнилась его заветная мечта, а после первого же океанского вояжа эта мечта превращается в кошмар. Известно, на атлантических островах – Азорских и Канарских – можно задешево купить яхту, брошенную там после первого же этапа долго планировавшегося путешествия.

Брокер, который надеялся на щедрые комиссионные, с удовольствием пересчитал пачку банкнотов.

– Вы приобрели хорошее судно, мистер Стэнли, – сказал он, засовывая пачку денег в карман пиджака. Потом он выжидательно наблюдал, как я выкладываю на стол еще одну пачку банкнотов. – А эти деньги за что, мистер Стэнли, могу я спросить?

– Я плачу вам также за ремонт судна. Нужно снять мачты, поднять его на сушу и почистить днище. Потом просмолить корпус. Я извещу вас, когда нужно будет спустить судно на воду и вновь оснастить, но это не раньше следующего лета.

– Нет проблем. – Брокер пожирал глазами пачку денег.

– И я хочу, чтобы на корме было новое название.

– Хотите поменять название? – Он отхлебнул портера, затем стряхнул ладонью пену с усов. – Это плохая примета, мистер Стэнли.

– Там, откуда я приехал, так не считается. – Я пододвинул к себе салфетку и на ее краешке написал крупными буквами новое название судна – «Ройзин». Я прочел это имя вслух. – А еще нужно обозначить новый порт приписки – Стейдж-Харбор. Можете это сделать? Название должно быть написано гэльским шрифтом, черным с золотом.

– Нет проблем. – Он провел пальцем по краю пачки банкнотов. – Как я смогу найти вас, если вдруг возникнут трудности?

– Я уплатил деньги, и это должно быть гарантией, что трудностей не будет.

– Ладно, ладно. – Деньги исчезли у него в кармане.

Уходя из бара, я обозвал себя сентиментальным идиотом. В холле бара заглянул в зеркало и увидел отражение своей бородатой физиономии. На этот раз я не отвел глаза сразу, как обычно, а, нахмурившись, разглядывал свое отражение, как будто это был незнакомец. Мне он не понравился, как, впрочем, не нравился никогда. Это лицо носило на себе отпечаток ночных кошмаров, его выражение выдавало муки нечистой совести. Я вспомнил, как однажды на рассвете мы с Симасом Геогеганом сидели в машине. После долгого молчания он, вздохнув, сказал, что от размышлений человек не становится счастливым. Он был прав. А зеркала заставляют меня задумываться о своей жизни – вот почему в моем жилище так мало зеркал. Лучше не думать, не вспоминать, не размышлять о том, какую жизнь ты прожил к сорока годам.

Вечером я позвонил в Намюр, в Бельгию, и оставил на автоответчике сообщение своему старому другу Теодору, а на следующее утро с бумагами на покупку «Мятежной леди», надежно спрятанными в моей моряцкой сумке, вылетел в Барселону. Дела отняли у меня два дня. Я позвонил Ханне, как делал каждый вечер во время своих поездок, чтобы узнать, не было ли сообщений из Туниса, но никаких известий не поступало.

– Та девушка-американка снова появилась, – сказала Ханна.

– Кэтлин Донован? Я же говорил, что не хочу встречаться с ней.

Ханна неодобрительно фыркнула.

– Так когда же вы вернетесь?

– Завтра поздно вечером. Очень поздно. Увидимся в четверг.

На следующее утро я вылетел в Брюссель, забрал свою машину с площадки для долгих стоянок, а затем поехал в Намюр, где меня ожидал Теодор. Он должен был сделать фотографии – одну для фальшивых водительских прав в штате Массачусетс, а другую – где я был иначе одет и снят с подсветкой – для фальшивого американского паспорта. Теодор был искуснейшим мастером по изготовлению подложных документов и снабжал меня фальшивыми бумагами больше десяти лет. Он брался за работу только для тех, кто ему нравился. И его согласие я воспринимал как комплимент. Теперь это был уже пожилой человек. Наблюдая за тем, как он работает при свете яркой осветительной лампы, я заметил у него на руке вытатуированный номер заключенного концлагеря. Он никогда не рассказывал о том, что было с ним во время войны, хотя однажды сказал, что лагерь снится ему по крайней мере три раза в неделю.

– Что, Пол, собираешься в путешествие? – спросил он.

– Да.

Он взял пинцет и баночку клея.

– Мне почему-то кажется, что я вижу тебя в последний раз.

– Потому что ты сентиментальный и слезливый старый дурак.

Он усмехнулся, а затем, задержав дыхание, брызнул из распылителя чуточку клея на одну из фотографий.

– У тебя уже седина в бороде. Ты стареешь, Пол, как и я. Ну вот! – Он наклеил фотографию. – Ты едешь домой, так ведь?

– С чего ты взял?

– С тебя достаточно, Пол, должен тебе сказать. Ты как спортсмен перед последним забегом. Ты хочешь победить, но еще больше хочешь выйти из состязания. Тут замешана женщина?

– Моя женщина только что бросила меня. Она ушла к богатому женатому лягушатнику, который обещал ей подарить дом в Антибе[18].

– Тебе нужна женщина, Пол. Ты очень замкнутый человек, но вряд ли так уж отличаешься от всех нас. Что ты думаешь делать дальше? Обосноваться в Америке и научиться играть в гольф?

– Я еще слишком молод, чтобы играть в гольф. – Это насмешило его. – И потом, – продолжал я, – кто сказал, что я выхожу в отставку?

– Это я говорю. Мне все это слишком знакомо. – Он снова склонился над своей работой.

В молодости Теодор был неплохим футболистом, но теперь у него высохла правая нога, спина сгорбилась. У него сохранился карандашный портрет жены – она умерла в Треблинке, и все ее фотографии пропали. В послевоенные годы Теодор работал художником по фотороботам для полиции и терпеливо восстанавливал портрет своей Руфи, который висел теперь в рамке над его рабочим столом.

– Она, конечно, не такая уж красавица, – исповедовался он мне, – но для меня она прекрасна. – Он бросил на меня взгляд из-под густых седых бровей. – Сколько времени ты уже прожил в Европе? Почти десять лет? При твоей работе не многие выдерживают так долго.

– Ты же не знаешь, в чем состоит моя работа, Теодор.

Он негромко рассмеялся.

– Я вычислил, что ты не бухгалтер. Но ты и не из тех говнюков бюрократов, которые живут в Брюсселе, чтобы избежать уплаты налогов. И вопреки тому, что говорится в этом паспорте, я не думаю, что ты врач. Нет, ты принадлежишь к числу хранителей секретов, а это иногда бывает очень утомительно. Впрочем, не мое это дело. – Он выпрямился. – Ну, а теперь подойди сюда – мне нужна подпись доктора О'Нейла. Подпишись три раза разными ручками. Я даже изобразил тебе визу в качестве прощального подарка, видишь?

Я рассмотрел документ под светом сильной лампы.

– Как, черт возьми, тебе удается сделать изображение объемным? – спросил я с искренним восхищением.

– Потому что я гений, Пол, просто гений. Но все это будет бесполезно, если ты не соберешь кое-какие вещи в подтверждение своей легенды. Купи несколько медицинских журналов и пошли самому себе несколько писем на имя доктора О'Нейла. – Он поднял руку, предвосхищая мои возражения. – Я знаю! Знаю, что учу ученого. И разреши мне вручить тебе вот это. – Он порылся в ящике стола и вытащил оттуда визитную карточку с телефоном Общества анонимных алкоголиков. – Это очень полезно, когда изображаешь врача, Пол. Я всегда снабжаю карточкой алкогольного общества врачей и полицейских. Если же ты выступаешь в роли адвоката, тебе не помешает карточка массажного кабинета. Эти мелочи очень важны. Теперь, перед тем как подписываться, потренируйся. Помни, что ты врач и, следовательно, не пишешь, а царапаешь, как курица лапой. Вот так, хорошо. Еще раз. Так уже лучше! Подпишись снова. – Теодор делал свое дело безупречно. – Я могу продать тебе настоящую кредитную карточку, действительную в течение девяти месяцев, – предложил он. – Ее владелец находится во французской тюрьме – она будет стоить пятьдесят тысяч франков.

Спустя два часа я ушел от него с пачкой новых документов в кармане. В дождливой мгле Ньивпорта я проехал через всю страну. Дул осенний северо-восточный ветер, предвещавший скорое наступление зимы. Я гнал без остановок, но все равно была уже полночь, когда мне удалось поставить свой «опель» в аллее напротив входа в мой дом. Слышно было, как на яхтах, пришвартованных в Южной гавани, снасти ударяются о мачты. Это были такие знакомые звуки, и мне так не хватало их, когда я уезжал из Ньивпорта. Порывистый ветер приносил запахи моря и ракушек. Я закрыл машину и распахнул незапертую входную дверь своего подъезда.

– Мистер Шэннен? – раздался голос.

– О господи боже мой! – Я отшатнулся, увидев тень, возникшую вдруг в темном холле. Кто-то ждал меня, кто-то знал мое имя. И я невольно вспомнил, как меня учили: прежде чем убить, нужно заставить жертву назвать себя, чтобы быть уверенным: это именно тот человек, который должен умереть.

– Мистер Шэннен? – Это был женский голос, принадлежавший американке, в нем не было ничего угрожающего. Впрочем, это не означало, что она не держит в руке револьвер с глушителем.

– Кто вы, черт побери? – Я сжался и на всякий случай прикрыл грудь сумкой.

– Простите, я вовсе не хотела пугать вас. Просто здесь в подъезде разбита лампочка, и мне пришлось ждать вас в темноте.

– Кто вы такая? – Я распрямился, убедившись, что мне не грозит выстрел в упор.

– Ваша секретарша сказала, что вы вернетесь сегодня ночью. Она была очень любезна. Право, я очень сожалею. Я должна была увидеть вас, потому что купила обратный билет и у меня нет денег, чтобы заплатить неустойку за обмен. Я должна завтра лететь в Америку, и это последний шанс встретиться с вами. Я совсем не хотела пугать вас. Извините меня.