Негодяй

Девушка, по-видимому, была напугана не меньше, чем я. Она подошла к двери, так что уличный фонарь осветил ее лицо. О боже, я сразу понял, кто она такая, и ядовитые воспоминания обрушились на меня. Она была так похожа на Ройзин, так мучительно похожа на покойную Ройзин.

– Кто вы такая? – еще раз спросил я.

– Меня зовут Кэтлин, – сказала девушка и неуверенно протянула мне руку, – Кэтлин Донован. – Даже голос был тот же. Передо мной как будто возникло привидение, воплотившееся из влажного мрака. Я не взял ее руку. – Я только хотела повидать вас, – нерешительно произнесла она и убрала свою руку обратно.

– В чем дело? – резко спросил я. Разумеется, я понимал, о чем будет идти речь, но должен был делать вид, что ничего не знаю. – Господи! Взгляните на часы – сколько сейчас времени?

– Я знаю, уже поздно. Простите. У меня…

– У вас билет с фиксированной датой возвращения, – закончил я за нее, пройдя в вестибюль. – Если хотите поговорить со мной, мисс… Как, вы сказали, ваше имя?

– Донован. Кэтлин Донован.

– Мисс Донован, если хотите поговорить со мной, давайте зайдем в дом, там тепло.

Я вовсе не хотел говорить с ней, но она была так похожа на Ройзин. И мне захотелось потревожить старую рану. Господи, подумал я, ну почему так случилось? Каким образом женщина может заставить кипеть кровь мужчины и сделать его несчастным раз и навсегда?

Кэтлин Донован последовала за мной. Она робко вошла в квартиру и с опаской осмотрелась вокруг, может быть, пыталась составить обо мне впечатление по скудной обстановке, обшарпанному линолеуму на полу и полупустым шкафам.

– Кофе? – спросил я. – Или чего-нибудь покрепче?

– У вас есть растворимый?

– Нет.

– Тогда просто стакан воды, пожалуйста.

Я налил ей в стакан воды, а себе немного виски. Я задержался на кухне, мне необходимо было восстановить душевное равновесие. Черт возьми, и почему все это именно сейчас?

Я принес в гостиную два стакана, подал ей воду, а свой стакан поставил на стол, затем раздвинул занавески на окнах, глядевших в зябкую бельгийскую ночь, и зажег газовый рожок.

– Садитесь. – Мне пришлось пригласить ее. Я разговаривал с ней грубее, чем намеревался, я не хотел, чтобы она почувствовала, насколько ее появление потрясло меня.

Она сняла пальто и положила его на спинку дивана, а затем робко присела на краешек. Ей было двадцать с небольшим, на ней был скромный твидовый костюм, блузка с высоким воротничком, на шее ниточка простеньких голубых бус. На ней больше не было никаких украшений, и я вспомнил, как Ройзин ненавидела всякие сверкающие безделушки. У Кэтлин были такие же темно-рыжие волосы, как у Ройзин, такая же удлиненная линия подбородка и точно такое же выражение ожидания в глазах, как будто она постоянно удивлялась окружающему миру. Сходство с сестрой было настолько ошеломляющим, что было мучительно находиться с ней в одной комнате.

– Если вы хотите предложить мне осмотр судна, – сказал я деловым тоном, – то вы опоздали – я закрываю свою фирму.

– Нет. – Она энергично мотнула головой. – Я пришла к вам совсем не поэтому. – Она с минуту колебалась. – Моя фамилия вам ничего не говорит?

– Донован? – Я покачал головой. – Простите, решительно ничего. Единственный человек по фамилии Донован, которого я знал, был священником в Форт-Лодердейле, но он умер двенадцать лет тому назад от неумеренного потребления виски.

Она, казалось, была потрясена, как будто я со всей силы ударил ее по лицу.

– У меня была старшая сестра, – объяснила она, но тут же поправилась: – У меня есть старшая сестра, ее зовут Ройзин. Мне кажется, вы знали ее. Более того, я уверена, что вы знали ее.

Знал ее? Боже мой, это были совсем не те слова. Я впервые увидел Ройзин в одном кабачке в Дублине и никогда не был счастлив, пока ее любил, и, пока ее любил, я знал, что никогда не буду счастлив снова. Когда она покинула меня, один приятель сказал, что каждому мужчине предназначается судьбой такая женщина, но большинству везет, и они никогда так и не встречаются со своим роком. Но я встретился, и мы с Ройзин любили друг друга, какое-то время жили как будто в раскаленном облаке страсти, пока, столь же внезапно, она не ушла от меня к другому. Позже, много месяцев спустя, я видел, как она умерла, и с тех пор ее призрак постоянно преследовал меня. И вот теперь ее младшая сестра спрашивает меня, знал ли я ее.

– Извините, – сказал я холодно, – никогда не слышал о ней. Как, говорите, ее звали? Росин? Как произносится это имя?

Кэтлин Донован не обратила никакого внимания на мой вопрос. Несколько секунд она молча смотрела на меня, стараясь понять, можно ли мне верить, затем вновь попыталась расшевелить мою память.

– Она какое-то время жила в Ирландии, – сказала она, – в Белфасте. Неподалеку от Мэлон-роуд.

– Она была студенткой? – спросил я. – В районе Мэлон-роуд много студентов.

– Нет, не совсем так.

Кэтлин начала шарить в своей сумочке, а я смотрел на нее, поражаясь сходству сестер. У них были совершенно одинаковые ирландские зеленые глаза и бледная нежная кожа. Правда, Ройзин была немного тоньше, и в ней чувствовалась потрясающая по своей силе внутренняя энергия. Она была сама непредсказуемость, необузданность. Кэтлин казалась гораздо спокойнее, умиротвореннее. В ее глазах отражалась мудрость. И я вдруг с испугом понял, что Кэтлин именно такая, какой, я надеялся, станет когда-нибудь Ройзин. О Господи, помоги мне избежать этой напасти, помоги не влюбиться! Сейчас я должен быть таким, как Майкл Эрли, – бесполым монахом, преданным одному лишь делу. Я знал, в чем состоит моя слабость, – никто не сумел так беспощадно выявить эту слабость, как Ройзин Донован.

– Вот ее фотография. – Кэтлин протянула мне снимок.

Я взглянул на фотографию, заставил себя оторвать от нее взгляд и отхлебнул виски из стакана.

– Простите, но я никогда не видел ее. – Я попытался говорить как можно естественнее.

– Вы жили в Белфасте, не так ли? – спросила Кэтлин.

– Да, но это было десять лет тому назад.

– Вы жили на Мэлон-роуд? – продолжала она.

– Неподалеку, – сказал я неопределенно, – но что с того? Разные люди постоянно приезжали и уезжали из этого района – студенты, больничные сиделки, странствующие проповедники. Я жил там недолго и, уверяю вас, жил там один. – Я заставил себя вновь взять фотографию. На ней была Ройзин – моложе, чем помнилась мне, но фотоаппарат поразительно точно схватил выражение ее пылающего взгляда. – Простите, – повторил я, бросив фотографию на стол, и, поскольку мой стакан был уже пуст, налил себе еще.

Кэтлин на мгновение закрыла глаза, видимо, то, что она собиралась сказать, было очень трудно произнести, и ей требовалось сосредоточиться, чтобы должным образом сформулировать это.

– Мистер Шэннен, – сказала она наконец, – я понимаю, это очень тяжело. Мне известно, что делала Ройзин, а это значит, что вы не можете мне рассказать всего; но я должна сообщить вам, что наша мать умирает и хочет знать, жива Ройзин или умерла. Это все. – Она смотрела на меня своими огромными, полными слез зелеными глазами. – Разве это так уж много?

Я проглотил глоток виски. За окном проехал автомобиль, прошуршав шинами по мокрому асфальту. Я чувствовал себя последним негодяем и в который раз пожалел, что бросил курить.

– Расскажите мне о вашей сестре, может, что-нибудь всплывет в памяти. – Я понимал, что нужно как можно скорее распрощаться с этой девушкой, что я должен выставить ее – несчастную и растерянную – на улицу, под дождь, но одновременно какое-то другое, больное «я» стремилось удержать ее, чтобы и дальше мучить себя этим призраком Ройзин.

Кэтлин закусила губу, а затем, вздохнув, заговорила снова:

– Мы выросли в Балтиморе, но наши родители родились в Ирландии, в графстве Керри. Они эмигрировали в 1950 году. Мой отец был штукатуром – отличным штукатуром, но в Ирландии не было работы. – Она остановилась на мгновение, потеряв нить рассказа. – Мама и папа никогда не жалели, что переехали в Штаты. Они хотели забыть Ирландию, но Ройзин была одержима ею, просто одержима. Я не знаю, когда это началось, по-моему, в старших классах, но она страшно сердилась на папу и маму за то, что они поселились в Америке. Она хотела быть ирландкой.

– Мне знакома эта болезнь, – сказал я.

– Она изучала гэльский язык, изучала историю Ирландии, она познала ирландскую ненависть. Потом она поехала в Ирландию и осталась там. – Кэтлин прервала свой рассказ и, нахмурившись, посмотрела на меня. В глазах блеснули слезы. – Вы все это знаете, правда?

Я покачал головой.

– Я уже сказал вам, я ничего не знаю.

Кэтлин заплакала. Она плакала беззвучно, просто слезы текли из глаз и скатывались по щекам. Она порылась рукой в кармане пальто, отыскала платок и сердито смахнула слезы.

– Я так устала, – сказала она, – и я всего лишь хочу знать, что с ней случилось, хочу знать, жива ли она.

Я попытался выразить сочувствие:

– Я хотел бы помочь вам.

– Вы можете помочь! – настаивала Кэтлин. – Она упоминала ваше имя в своих письмах! Она писала, что у вас есть дом на мысе Код! Она говорила, что вы яхтсмен! – Кэтлин всхлипнула и вытерла слезы. – Простите меня.

– Пол Шэннен – не такое уж редкое имя, – сказал я.

Она отбросила этот слабый довод, энергично покачав головой.

– Я провела три недели в Ирландии, переговорила со многими людьми, которые знали Ройзин. Они упоминали о вас. Они говорили… – Тут она остановилась.

– Что же они говорили? – спросил я.

– Они говорили, что, вероятно, у вас были связи с ИРА. – Она сказала это вызывающим тоном, словно обвиняя меня в этой истории. – Они говорили, Ройзин сошлась с вами, потому что вы ввели ее в организацию ИРА.

– Я? – Мой голос выражал крайнюю степень удивления.

– А один из тех, с кем я говорила, – Кэтлин смело атаковала, невзирая на мое упорное сопротивление, – сказал, что вы были в ИРА, и это точно. Он сказал, что вы были посвящены в их самые сокровенные тайны.

– О Господи, помоги нам! – воскликнул я. Я подошел к окну, раздвинул занавески и посмотрел вниз на влажный тротуар. – Ирландцы любят сочинять истории. Они любят сплетничать, мисс Донован, и они делают это лучше, чем кто бы то ни был на свете. Но в действительности только в барах Дублина и в плохих романах американцы выступают героями ИРА. Я отправился в Ирландию, чтобы ознакомиться с традиционным искусством кораблестроения, и я оставался там, потому что мне понравилась эта страна, но потом я переехал сюда, так как в Ирландии мне не на что было жить. – Я снова опустил занавески и вернулся к ней. – Я судовой инженер и ремонтник. Я не участвую и не участвовал в ИРА, и я никогда не знал вашу сестру.

Кэтлин уставилась на меня широко раскрытыми глазами – и мне вдруг захотелось броситься к ней, обнять, рассказать ей всю правду и попросить прощения за эту правду… Но я остался там, где стоял. Я видел по ее лицу, какая в ней шла борьба, борьба между желанием поверить и недоверием. Я говорил так убедительно, но у нее была масса свидетельств, противоречащих моим словам.

– Я слышала совсем другое, – наконец сказала она.

– Выкладывайте, – произнес я беспечно, подразумевая, что никакие истории в мире не смогут меня убедить.

– До меня дошел слух, что Ройзин погибла. Что она была казнена за то, что предала ИРА. Я говорила с одним полицейским в Дублине, он слышал, будто она работала на американскую секретную службу и была направлена в Ирландию, чтобы выяснить, кто в Америке посылает оружие для ИРА. Он сказал, будто она убита выстрелом в голову и похоронена в лесу Равенсдэйл.

Я пожал плечами:

– Извините. Мне это ничего не говорит.

Мое запирательство ее не смутило.

– Этот полицейский сказал, что Ройзин выдала Симаса Геогегана. Вы ведь слышали о нем, правда?

– Это тот парень, которого требуют англичане, так, что ли?

– Он ваш друг, – бросила мне в лицо Кэтлин.

Я рассмеялся.

– Ну, будьте же серьезны. Я специалист по ремонту судов!

– Я встречалась в Дерри с братом Симаса Геогегана, мистер Шэннен. Именно он и рассказал мне о вас и об ИРА, и это не просто болтовня в пивной. Он сказал, что его брат однажды был в вашей квартире в Белфасте и видел там Ройзин. Он сам сказал мне это! – В этих словах она выразила все свое возмущение моим упорным отрицанием.

Я устало покачал головой.

– Простите меня, – сказал я, – но я не знаю Симаса Геогегана, никогда не встречался с его братом, и я не знаком с вашей сестрой, мне правда очень жаль.

Кэтлин отмела все мои возражения, резко взмахнув рукой.

– Может быть, все это действительно так, мистер Шэннен! Может быть, Ройзин действительно работала на американскую секретную службу и выдала Геогегана! Но тогда, возможно, и вы – агент американской секретной службы? Может быть, именно поэтому вы не хотите мне все сказать? – Она остановилась и с горящими от нетерпения глазами ждала ответа. – Ради бога, – продолжала она, – моей матери осталось жить не более года! Может быть, и того меньше! И она всего лишь хочет знать правду! Чтобы быть уверенной. Вы знаете, что значит скорбеть по потерянному ребенку? Но еще во сто крат больнее, когда не знаешь, умер он или жив. Мама до сих пор надеется, что Ройзин вернется домой, что она еще жива и где-то обитает. Ради бога, скажите, мистер Шэннен, клянусь, я не шпионка! Я просто хочу знать, и это все! Вам даже не нужно ничего мне говорить! Просто кивните – и все!

Газовая горелка шипела. Кэтлин смотрела на меня в упор. Я глубоко вздохнул.

– Я правда ничем не могу вам помочь.

– О, какой же вы мерзавец! – устало проговорила Кэтлин.

– Мне кажется, вам пора идти, – сказал я тихо. – Могу я подвезти вас?

– Чтоб вам гореть в адском огне!

Она схватила в охапку свое пальто и встала. Одно мгновение мне казалось, что она плюнет мне в лицо, но она повернулась и вышла из комнаты. Наружная дверь громко хлопнула, когда она выходила, и мгновение спустя я услышал стук ее каблуков на тротуаре.

О Господи! Я сидел на диване, откинув назад голову и закрыв глаза. Ройзин, Ройзин, Ройзин. Будь проклято все это. Я вспоминал ее улыбку, ее смех, ее нежность, но теперь она мертва, а я живу, и я негодяй. Я мог сказать Кэтлин правду, всю правду, но я слишком долго учился не говорить правды. Правда делает человека уязвимым. Правда предает вас. Ложь служит щитом, дымовой завесой, лабиринтом, в котором плутает любопытный. Я твердил себе, что Кэтлин Донован, возможно, орудие в руках британской секретной службы или даже ИРА. Может быть, Брендан Флинн заслал Кэтлин, чтобы она вытянула из меня признание, что я член ИРА, тем самым выдав себя как секретного агента, и тогда мне перестали бы доверять в деле о ливийском золоте. А если бы я выдал себя, Брендан ни за что бы не оставил меня в живых, тем более что я знаю о ракете «Стингер» в складском помещении в Майами. Пройдет немного времени, и группа захвата ИРА прибудет в Ньивпорт, а вскоре мой изрешеченный пулями труп будет плавать в реке Изер.

Все правильно, так нужно, убеждал я себя, ибо моя первая заповедь состоит в том, чтобы никогда никому не доверять, а вторая – никогда никому не говорить правду, молчание – золото. Это были отличные заповеди, даже если, следуя им, можно выгнать рыдающую девушку в сырую ветреную ночь, а затем опустошить бутылку виски, чтобы смыть воспоминания о выражении боли на лице Кэтлин и добавить тем самым еще один грех к списку своих смертных грехов.

О Боже милостивый, взмолился я, сотри эти воспоминания из моей памяти!

Весь ноябрь не было вестей из Туниса. Наступил декабрь, и на улицах Ньивпорта зажглись рождественские огни, еле пробивавшиеся сквозь пелену зимних дождей. Я жил скромно и умеренно и уже стал думать, что затея провалилась. А может быть, кубинцы нашли других покупателей или же Халил нашел другого шкипера. Когда Шафик впервые встретился со мной, дело со «Стингерами» представлялось чрезвычайно срочным и захватывающим, а теперь предприятие замедлило ход или вовсе остановилось. Может быть, эта операция заглохла уже в самом начале? Многие операции завершались именно так: начинали их с горячим энтузиазмом, а затем он постепенно угасал, столкнувшись с реальностью жизни. Но я не мог запросить Дублин – это нарушило бы правила конспирации. И поэтому я продолжал терпеливо ждать и лишь надеялся, что не напрасно прикрыл свою фирму.

Кэтрин Донован больше не пыталась встретиться со мной. Иногда по ночам, лежа в пустой и холодной квартире, я жалел, что не сказал ей всей правды, но старался утешить себя, что Кэтлин нужно было выпытать у меня какие-то секретные сведения. Может быть, говорил я себе, ее подослали англичане, а может быть, она вообще не сестра Ройзин, а просто очень похожа на нее. Англичане сплошь и рядом применяли жестокие, подлые приемы. Многие люди ИРА попросту исчезали из своих домов по обе стороны ирландской границы, не оставив никаких следов. Вспомнить Симаса Геогегана – это ловкий ход. Есть ли у Симаса брат? Он никогда о нем не упоминал, но если он существует, то неужели он стал бы рассказывать о моем участии в ИРА? Я твердил себе, что версия Кэтлин Донован очень сомнительная, но вспоминались ее страдальческие глаза, и моя уверенность начинала колебаться. Девушка казалась невинной и искренней. И вновь я старался внушить себе, что в этом мире притворства и лицемерия любая фальшь выглядит правдоподобно.

Зимние ночи становились все длиннее, а никаких известий ни из Туниса, ни из Дублина не было. Если Майкл Эрли внес аванс за «Стингеры», то, наверное, плакали их денежки, похоже, это дело прогорело, если, разумеется, ливийцы не нашли иного способа доставить золото в США. Это казалось самым вероятным – здравый смысл участников операции подсказал, что нелепо доверять судьбу пяти миллионов долларов маленькому судну в открытом море.

Я прикинул свою скудную наличность. Немного денег, скопленных проверкой судов, истощились за время ожидания и бездеятельности, и с приближением Рождества я начал подумывать о продаже «Мятежной леди». Я купил ее за бесценок, и, если бы мне удалось переправить ее из Ирландии на более широкий рынок материковой Европы, я смог бы провернуть выгодную сделку даже в это кризисное время.

И вдруг, как раз накануне Рождества, посреди холодной ночи, меня разбудило постукивание факса. Не одеваясь, я прошел в гостиную, включил свет и прочитал текст. Меня просили осмотреть крейсерскую яхту, стоящую в настоящее время в Марселе. Я должен был выслать смету своих дорожных расходов и заявление об обычно взимаемой мною оплате на имя месье Жана Пиге. Имя служило зашифрованным кодом, и это означало, что «Корсар» готов к отплытию и что золотой рейс наконец может состояться.

У меня сильно забилось сердце. Наверное, в крови здорово подскочил адреналин. Соблазнительная перспектива опасностей, предвкушение риска. Настало время сниматься с якоря.

Этой ночью я больше не спал. Собрал в свою моряцкую сумку немногочисленные пожитки, которые намеревался захватить в новую жизнь, а затем стал дожидаться зимнего рассвета. В девять часов я отправился в гавань и из кафе позвонил по автомату в Барселону, а затем в Брюссель. Итак, мосты сожжены. Я закинул свою сумку в багажник и, как предсказывал Теодор, навсегда покинул Бельгию.

Шафик снова ждал меня в аэропорту Скан-Монастир. Он был возбужден, прыгал и вытягивал шею, пытаясь углядеть меня поверх голов прибывших пассажиров.

– А ты уж думал, мы позабыли о тебе? – подмигнул он.

– Я решил, что вы нашли кого-то другого на эту работу, – сказал я.

– Ах, Пол, Пол, – поддразнил он меня. – Просто потребовалось много времени, чтобы собрать золото, вот и все. Это весь твой багаж?

– Мне больше ничего не требуется.

– С одной маленькой сумкой собираешься объехать весь мир? – рассмеялся Шафик, и мы вышли из здания аэропорта.

Был яркий день, дул северный ветер, высоко в небе стремительно бежали облака, и настроение у Шафика было под стать погоде – переменчивое и нервозное. Ему, конечно, полегчало теперь, операция наконец началась, но вместе с тем возросли и его опасения – вдруг что-нибудь пойдет не так.

– Ну, как тебе показался Халил?

– Опасный человек, – сказал я, осторожно выбирая слова.

– Опасный человек! Ничего себе – опасный! – Шафик бросил мою сумку и желтую куртку в багажник своей взятой напрокат машины. – Разве достаточно сказать, что тигр опасен? Или что ястреб – хищник? Ну-ну, опасный! – Он долго потешался над неудачным, по его мнению, эпитетом, которым я воспользовался, а затем взялся за руль, и мы включились в поток двигавшихся машин. – Это великий человек, – торжественно заявил Шафик. – В один прекрасный день его именем будет назван город в Палестине, это будет большой город! Город, построенный на костях евреев.

– Что это у него с правой рукой?

– Ему прострелили кисть руки. Пуля повредила нервы и сухожилия. Рука у него действует, но не очень. Это случилось в Ливане, неподалеку от израильской границы.

– Хвала Аллаху, что это была кисть правой руки, – сказал я бесстрастно, – а не левой. Было бы обидно, если бы пуля разбила такие красивые часы.

Шафик взглянул на меня, улыбнулся, а затем расхохотался.

– Здорово сказано, Пол! Очень хорошо! Видно, что ты не слепой. Но ты не должен ничего говорить. Понимаешь – ни слова! У Халила длинные руки и мертвая хватка.

Я отметил про себя, что Шафик все еще пользуется псевдонимом Халил, а не кличкой Хайауин. Мы оба знали, кто такой Халил, но сказать об этом вслух даже друг другу было рискованно.

– Увижу я сегодня Халила? – спросил я.

– Не здесь, не в Монастире. Но потом он доставит тебе золото.

– Куда?

– В Гар-эль-Мельх. Это на северном побережье, там будет гораздо надежнее. Меньше зрителей.

– И там я возьму на борт свою команду?

– Нет. Они прибудут завтра. – Шафик вздохнул, видимо, он будет рад поскорее сбыть с рук киллеров Брендана.

– Что это за люди? – спросил я.

– Так, юнцы, – ответил он сдержанно, как будто это искупало все их недостатки. – Жаль, – продолжал он, – что мы не можем послать тебе в помощь еще и палестинцев. Это, конечно, вызвало бы подозрение.

– Я полагаю, это справедливое замечание, – сказал я сухо.

– Этих двоих будет достаточно.

– Ты встречал их раньше?

– Никогда. – Шафик выглядел в этот раз более сумрачным, чем когда бы то ни было. Он вдруг покачал головой. – Теперь все не так, как в былые времена, Пол. Я больше не имею дела с Ирландией, и мне никто ничего больше не говорит. Теперь я просто работаю в Центре и выполняю кое-какие задания. Иногда бываю в Марселе, но на север не езжу.

Он совсем помрачнел, сделав это признание, и я подумал, что бедный Шафик тоже замешан в моей истории, обвинения Ройзин зацепили и его. Какую хитрую историю она рассказала! «Несуществующие агенты»! Если агента нет, его невозможно разоблачить. Это значит, что подозревать можно каждого, того же Шафика. И беднягу перевели в «низшую» лигу, поручив возбуждать недовольство среди арабских иммигрантов во Франции. Он передавал послания муллам с безумными глазами в мечетях на окраинах Марселя. Теперь, когда оказалось, что я – самый подходящий человек для операции по переправке золота Халила через Атлантику, Шафика снова привлекли к делу, как человека, который лучше других сможет завербовать меня. Неудивительно, что он так радовался в Париже – это было для Шафика первое посещение города его мечты за последние четыре года.

– Мне дают теперь мелкие поручения, – сказал он жалобно.

– Но ты, должно быть, все же важная персона, если они доверяют тебе работать с Халилом, – закинул я удочку.

– Ну да! Они доверяют мне. – Он все еще хорохорился, но быстро стушевался, пожал плечами и прикурил сигарету. – Все меняется, Пол, постоянно меняется.

– Чего я не понимаю, – сказал я, глядя, как качаются на ветру апельсиновые деревья, – так это почему такая важная персона, как Халил, и такой опытный человек, как ты, – я нарочно подпустил лести, – занимаетесь такими пустячными делами, как Ирландия. Что бы ни делал Брендан Флинн, это не приблизит ни на один день разгром Израиля, а между тем ваше движение заставляет своих лучших людей работать ради его амбиций! Все это так… – Я остановился, как будто подыскивая точное слово, а затем бросил его, как убийца бросает нож: – Это так незначительно, Шафик!

Я знал, что такое обвинение заденет Шафика, и он действительно сердито потряс головой.

– То, что мы делаем, Пол, – это только маленькая частица громадной операции. Ты видишь только одну… как это называется… одну шестеренку, а вокруг нас вращаются невидимые большие мельничные колеса. – Ему очень понравилась эта метафора, и он постарался приукрасить ее: сняв обе руки с руля, он энергично потряс ими в воздухе. – Халил планирует в мировом масштабе операции по наказанию врагов Ирака! А враги Ирака – это враги Палестины. И где бы они ни находились, рука Халила их настигнет! Это не так уж незначительно!