Негодяй

– Вот оно! – Шафик сделал паузу и закурил сигарету. – Как тебе нравится?

– Ну что тебе сказать? – недовольно ответил я, хотя, признатья, белоснежный «Корсар» мне сразу понравился.

Название судна было написано на корме, а под ним значился порт приписки – порт Вандр, ближайшая к испанской границе французская гавань на Средиземном море. Это было красивое, дорогое и хорошо оснащенное судно, оно выделялось среди других, маленьких и неопрятных, яхт, стоявших у причала. Я не мог определить, где было построено это судно, во всяком случае, ни в одном из известных мне доков. Я решил, что оно было спроектировано по специальному заказу и построено для богатого владельца, имевшего собственные представления о качествах хорошего судна. Это было судно примерно сорока четырех футов в длину, оно имело неполный рангоут[3], кокпит[4] в центре палубы и длинный низкий надводный борт. Конструкция судна, как я – вопреки своему желанию – должен был признать, была неплоха для трансатлантических рейсов. Если только судно в хорошем состоянии.

– Почему оно выставлено на продажу? – спросил я.

– Владелец оставил его здесь прошлой зимой. Понимаешь, зимние тарифы в Тунисе ниже, чем во Франции. Но он заболел и был вынужден продать судно.

Шафик поднял руку, приветствуя двух молодых людей, сидевших в кокпите судна под белым полотняным навесом, закрепленным на гике[5]. Он заговорил с ними по-арабски, указывая на меня, и они коротко отвечали ему. Мне были знакомы такие ребята – это головорезы, завербованные в палестинских лагерях беженцев, обученные убивать; их вооружали, обеспечивали женщинами, и они строили из себя героев перед своим народом в изгнании.

– Кто-то из них Халил? – спросил я.

– Это его телохранители, – ответил Шафик шепотом.

Он подобострастно улыбнулся охранникам, когда те жестом показали, что мы можем подняться на борт. Пока один из них стоял на страже, другой быстро ощупал нас руками, чтобы убедиться, что мы не вооружены. Если кто-нибудь на европейских яхтах и видел эту процедуру бесцеремонного обыска, то не подал виду: несмотря на внешний европеизм Туниса, это все же мусульманская страна и лучше не замечать ее варварских обычаев и привычек. Один из телохранителей взял мою сумку и показал дорогу в главную кают-компанию.

– Веди себя прилично, Пол! – напутствовал меня Шафик. – Пожалуйста!

Я спустился вниз по крутому трапу. Справа находился стол с картами и навигационными приборами, слева – камбуз, а прямо передо мной – просторный салон с комфортабельными диванами и книжными полками. В салоне было очень темно после яркого солнечного света снаружи, но все же я увидел молодого мужчину, развалившегося на дальнем диване. На первый взгляд он показался мне ничуть не солиднее, чем те два субъекта в кокпите, и я подумал было, что это еще один телохранитель, а хозяин, возможно, находится в спальной каюте, но тут он снял темные очки и, опершись локтями на столешницу, представился:

– Я – Халил.

– А я Шэннен, – ответил я.

– Садитесь.

Это был скорее приказ, чем приглашение. Позади меня захлопнулась дверца и лязгнул засов люка – я оказался заперт в чреве «Корсара» наедине с человеком по имени Халил. В салоне было душно и влажно и сильно воняло падалью. Я сел на ларь по штирборту[6].

Глаза мои постепенно привыкали к полутьме, но я все еще не замечал ничего особенного в этом человеке, внушавшем Шафику такой страх. Халилу, по-видимому, было лет тридцать пять, у него было смуглое, ничем не примечательное лицо, зачесанные назад густые черные волосы. Единственное, что его отличало, – это редкие усы, как у джазиста сороковых годов. На нем была белая рубашка без галстука и черный костюм. Он был крепкого крестьянского телосложения; лежавшая на столе левая ладонь – короткопалая, пальцы – с квадратными ногтями. В пепельнице лежала дымящаяся сигарета, рядом – пачка «Кэмел» и дорогая золотая зажигалка.

– Владелец судна хочет получить за него шестьсот пятьдесят тысяч французских франков, – сообщил Халил без всяких вступлений, – стоит это судно таких денег?

– Если оно в хорошем состоянии, – сказал я, – то стоит.

– Это не деловое судно.

Халил взял правой рукой сигарету, затянулся и положил ее обратно в пепельницу. Я заметил, что рука его сильно дрожит и дымок сигареты колеблется.

– Что значит – не деловое? – переспросил я.

Взгляд его темных глаз обратился ко мне, и тут я понял причину нервозности Шафика – в пустых глазах этого человека таилось что-то змеиное.

– Все суда, Шэннен, – стал он меня поучать, – должны служить благородным целям. На них можно ходить за рыбой, перевозить товары, они могут быть площадками для артиллерийских орудий. Только легкомысленные люди могут строить суда просто для собственного удовольствия. – У него был глухой голос, и это придавало его словам особую властность. – Вы полагаете, такое несерьезное судно может стоить шестьсот пятьдесят тысяч?

– Я думаю, оно стоит больше.

– Я предлагаю шестьсот тысяч, – произнес он резко.

Но почему, подумал я, цену предлагает он, а не ИРА? Брендан Флинн утверждал, что перевозку золота берут на себя ирландцы, а этот человек говорит о стоимости «Корсара» так, будто собирается оплачивать его из собственного кармана, а не из средств ИРА.

– Вы бы лучше повременили с оценкой, пока я не осмотрю судно, – сказал я ему, – я хочу поднять его из воды и осмотреть днище.

С таким же успехом я мог бы и не говорить вовсе – Халил не обратил на мои слова ни малейшего внимания.

– Его уже осматривали, – заметил он, – и признали, что оно пригодно для поездки. Его длина – тринадцать с половиной метров, ширина – четыре метра с четвертью и осадка под водой – метр и три четверти. Свинцовый киль весит 3500 килограммов. Что еще вам нужно знать?

– Много чего, – ответил я и отметил для себя, что строители предусмотрительно перегрузили яхту балластом.

– У нас нет времени заниматься мелочами.

Халил говорил спокойно, но с какой-то угрозой в голосе. Я хотел было возразить, но странным образом у меня возникло четкое ощущение, что любая попытка противоречить этому человеку мгновенно вызовет сокрушительный отпор. Он держался очень уверенно, и, хотя по его замечаниям было ясно, что он ничего не понимает в судах, тем не менее его суждения о ходовых качествах «Корсара» были непреложны и окончательны. Однако следующий вопрос показал, что он все же нуждается в моих экспертных оценках.

– Сколько времени вам понадобится, чтобы пересечь океан на этом судне?

– Если отправляться отсюда?

Он помедлил, не желая уточнять.

– Приблизительно.

– А куда держать курс?

Опять заминка.

– Судно должно быть доставлено в Майами.

А там, подумал я, доставивший судно шкипер будет убит, и еще один неопознанный труп спишут на счет борьбы вокруг наркотиков.

– На какое время года намечен рейс? – спросил я.

– Это не имеет значения, – пренебрежительно сказал Халил.

На самом деле это было чрезвычайно важное обстоятельство. Переход через Атлантику до наступления сезона пассатов отнял бы гораздо больше времени, чем после Нового года. Но я уже понял, этот человек не считается с мелочами, и поэтому сказал наугад:

– Три месяца.

– Так долго?

Он был неприятно удивлен и, поскольку я не стал менять своего мнения, нахмурился.

– А почему бы не воспользоваться двигателем? Разве нельзя взять на борт дополнительное горючее и идти на моторе?

– Скорость такого судна зависит от его осадки[7].

Я не стал вдаваться в детали и предложил иной вариант:

– А почему бы вам не купить большую моторную яхту? Тогда можно было бы проделать этот путь гораздо быстрее.

Он ничего не ответил, только поднес сигарету к губам, и тут я увидел, что пальцы его правой руки искалечены – по-видимому, рука была когда-то сильно повреждена. Рука дрожала так сильно, что он с трудом вставил сигарету в рот. Волны плескались о борт «Корсара», и отраженный солнечный свет, проникая через иллюминаторы, бросал на потолок салона колеблющиеся блики. Я вспотел, тогда как Халил, казалось, вовсе не ощущал жары и сырой затхлости внутри корабля. Он опустил руку с дрожащей сигаретой. Я полагал, что он обдумывает мое предложение об использовании для перевозки золота моторной яхты, но он внезапно сменил тему разговора и спросил, думаю ли я, что Америка будет сражаться за освобождение Кувейта. Это был странный вопрос, но я кивнул и ответил, да, уверен, Америка будет воевать.

– Надеюсь, так оно и будет, – сказал Халил, – очень надеюсь.

Он говорил сдержанно, но я почувствовал, как страстно этот человек желает устроить грандиозную победу арабов в пустыне. По этой ли причине он задал мне этот вопрос или просто чтобы удовлетворить собственное любопытство? Или это каким-то образом было связано с судном, со сделанным предложением и с ракетой «Стингер» в складском помещении в Майами? Эти вопросы я не осмелился ему задать. Истинная суть этой операции, я думаю, обнаружится не сразу.

Халила, по-видимому, беспокоила мысль, что Америка не даст иракской армии возможности утвердить свою бессмертную славу. Он вдруг вытащил из кармана пиджака сложенный газетный лист.

– Ваши политики уже пытаются спастись от ужасов поражения, – сказал он. – Смотрите сами!

Он перебросил газетную вырезку через стол. Это была свежая передовая статья из «Нью-Йорк таймс», где говорилось, что член Палаты представителей Томас О'Шонесси Третий внес в Конгресс законопроект, согласно которому должно быть запрещено использование американских вооруженных сил в районе Персидского залива в течение года. В статье цитировались высказывания О'Шонесси, где он советовал испробовать экономические санкции, прежде чем применять силу.

– Видите! – произнес Халил насмешливо. – Даже ваши законодатели хотят мира. Они боятся, Шэннен.

Я покачал головой.

– Знаете, как называют О'Шонесси в Бостоне? Его зовут Томми Третий. О нем говорят, что он слишком глуп, чтобы сделать карьеру, но слишком богат, чтобы потерпеть фиаско. Это кретин, Халил. Он попал в Конгресс только потому, что его папаша страшно богат.

Томасу О'Шонесси Третьему еще не было тридцати лет, а заседал он в Конгрессе уже второй срок. Майкл Эрли принадлежал к штабу О'Шонесси и помогал конгрессмену завоевывать у жителей Бостона симпатии к ИРА. Я подозревал, что Майкл был инициатором одной из прежних кампаний Томми, когда было выдвинуто требование, чтобы британское правительство соблюдало Женевскую конвенцию при обращении с попавшими в плен членами ИРА. Эта кампания провалилась и вызвала всеобщий смех, потому что выяснилось – Женевская конвенция позволяла воюющим сторонам расстреливать солдат противника, захваченных в план в гражданской одежде. Это означало, что предложенный Томми законопроект, будь он принят, обеспечил бы англичанам санкцию Америки на убийство любого взятого в плен боевика ИРА. В действительности это предложение никто никогда не принимал всерьез, оно лишь показало избирателям Томми, что если с сердцем у него все в порядке, то мозгов ему сильно не хватает.

Не дождавшись ответа, я подал ему газетную вырезку. Он потянулся за ней здоровой левой рукой, и тут меня вдруг осенило – я понял, кто этот человек и почему Шафик так боится его. И меня тоже внезапно охватил страх: я увидел у этого ничем не примечательного, невежественного и упрямого человека, ненавистника Америки и самозваного морского эксперта, на левом запястье женские наручные часы фирмы «Бланкпейн».

Это был иль-Хайауин.

Удивительно тонкий корпус этих изящных и элегантных часов был искусно выполнен из золота и платины. Кроме малых габаритов, в них не было ничего собственно дамского. И стоили они кучу денег – я это знал точно, потому что покупал их сам.

Пять лет тому назад мы встретились с Шафиком в Вене в отеле «Сахер». Это было ранней весной, вечером, и Шафик замешкался, наслаждаясь фирменным тортом, пока не настало время ехать в аэропорт. Мы, как всегда, разговаривали на его любимую тему – о женщинах. Вдруг он выронил вилку и выругался по-арабски. Затем, перейдя на французский, воскликнул: «Боже мой, я совсем забыл! Я должен был купить подарок. Пол, помоги мне, пожалуйста!» Он даже побледнел.

Затем мы очень долго рыскали по всей Вене в поисках ювелира. Сначала я подшучивал над Шафиком, что он так близко принимает это к сердцу, но оказалось, часы предназначаются легендарному Хайауину и должны быть преподнесены от имени самого полковника Каддафи. Тогда я понял, какая кара грозит Шафику, если он не выполнит этого поручения. Но все наши поиски оказались бесплодными. «Бланкпейн» были не чета всем прочим – это настоящие, старомодные, ручной работы швейцарские часы с механическим заводом, без всякой там электроники, кварца и батареек, их нужно было специально заказывать. Магазины уже закрывались, и Шафик был в полном отчаянии, когда вдруг в одной лавочке на узенькой улице возле собора Святого Стефана мы нашли то, что искали. Это был редкий экземпляр, очень дорогие и очень красивые, но дамские часы.

– Ты думаешь, он заметит, что они не мужские? – волновался Шафик.

– Они не выглядят как дамские, – заметил я, – разве что очень маленькие.

– О господи боже мой! – Христианская божба казалась Шафику выразительнее, чем арабские ругательства. – Если окажется, что это не то, он убьет меня!

– А если ты вернешься вообще без часов?

– Тогда Каддафи отрежет мне яйца!

– Мы берем их, – сказал я продавцу и подал ему свою кредитную карточку.

И вот теперь я увидел эти часы на руке Халила и догадался, кто он. Хайауин не настоящее его имя, равно как и Халил и Дауд Малиф – так обычно называли его западные газеты. Иль-Хайауин – это арабское оскорбительное слово, означавшее «животное», первый слог этого слова произносится взрывным выдохом. Но никто никогда не осмеливался произнести это слово в лицо Халилу, ибо во всем мрачном мире террора он слыл самым изощренным, самым свирепым и самым отчаянным из всех убийц, какие когда-либо выходили из лагерей палестинских беженцев. В этом пантеоне смерти Хайауин был главным божеством, беспощадный убийца, надежда всех этих обездоленных людей. В трущобах Газы и в гетто Хеврона он представлялся олицетворением борьбы за равенство, он наводил страх на израильтян и терроризировал американцев. Дети в лагерях палестинских беженцев слушали легенды о подвигах Хайауина: как однажды он убил израильского посла в чайном садике в Женеве, как бросал бомбы в американских солдат в ночном клубе во Франкфурте, как захватил израильский школьный автобус и перебил всех, кто там находился, как освободил заключенных палестинцев из тюрьмы в Омане. Где бы несчастье ни сразило кого-нибудь из врагов Палестины, заслуга в этом всегда приписывалась ему. Так, когда охваченный пламенем пассажирский лайнер упал с неба над Шотландией, палестинцы довольно посмеивались: иль-Хайауин снова взялся за дело. Некоторые западные журналисты высказывали сомнение, что такой человек существует на самом деле: они полагали, что такая могучая личность, как иль-Хайауин, – мистический образ, порожденный фантазией отчаявшегося народа. И все же он существует, и я разговариваю с ним в кают-компании французской яхты, стоящей на якоре в гавани Монастир.

Террористы живут в своем собственном мире искаженных представлений. Этому миру присуща особая логика. Их отношение к реальной действительности подчинено понятию о верности своей высокой цели, и любое существо, которое движется, ползает и роится на земле, рассматривается ими под этим углом зрения; и не существует на свете ничего такого, что из-за своей отдаленности, обыденности или невинности могло бы оказаться вне предначертания этой высшей цели. Так, например, с точки зрения человека такого склада, как иль-Хайауин, игра в бейсбол – это не просто безобидное времяпрепровождение, это свидетельство того, что американское общество не придает должного значения чудовищному преступлению, которое совершается против палестинского народа. Более того, это значит, что американский народ сознательно не хочет видеть это преступление, предпочитая наблюдать за игрой. И следовательно, убийство людей, присутствующих на играх в бейсбол, может быть оправданно, поскольку это заставит остальную Америку понять эту истину. А поскольку они все видят через искаженную призму, то в их мире опрокинутых представлений вполне разумно, например, нагрузить золотом судно и оплатить им оружие. Разумно рисковать этим золотым грузом, переправляя его на парусном корабле через Атлантический океан. Разумно, наконец, предоставить выбор судна палестинскому террористу – это также имеет для них какой-то смысл. И то, что согласно этой же извращенной логике самый знаменитый среди палестинцев убийца участвует в покупке ракет «Стингер», предназначенных для Северной Ирландии, также вписывается в эту логику.

А может быть, все не так.

Халил спрятал сложенную газетную вырезку обратно себе в карман. Его сигарета догорела, и он закурил другую, глядя мне прямо в глаза.

– Шэннен, вы уехали в Ирландию, когда вам было двадцать семь, не так ли? – спросил он с какой-то неприязнью в голосе.

– Да.

– Вы прожили год в Дублине и в Белфасте – два?

– Да.

– Вы вступили в ряды ИРА?

– Именно ради этого я и приехал в Ирландию.

– И по просьбе ИРА вы поселились на материке в Европе?

– Да, из материковой Европы легче, чем из Ирландии, поддерживать связь с иностранными группами.

– Однако шесть лет спустя вас отстранили от таких дел. Почему?

Я понял, ему известно про меня все, и этот допрос нужен только для того, чтобы я почувствовал себя не в своей тарелке.

– Из-за женщины, – сказал я.

– Ройзин Донован. – Он произнес это имя, и оно повисло в спертом воздухе салона. – Американский агент.

– Так говорят, – произнес я с безразличным видом.

– Вы верите, что она была агентом ЦРУ?

Я покачал головой:

– Нет.

– Почему?

– Я думаю, ЦРУ осмотрительнее подбирает своих работников. Ройзин была импульсивна и озлоблена, со взрывчатым характером. Ей нельзя было поручать секретные дела.

– А вам? – спросил Халил.

Я рассмеялся.

– Ни одно правительство не стало бы доверять мне тайны. Я бродяга. Государственные чиновники подбирают людей по своему образу и подобию – скучных, предсказуемых и надежных.

Халил поднес ко рту дрожавшую у него в руке сигарету и сделал несколько затяжек.

– Но агенты, о которых говорила Ройзин, не такие – они как раз были непредсказуемы.

Я ничего не возразил.

Он молча наблюдал за мной. Я слышал, как фал[8] ударяется о металлическую мачту, слышал даже слабое тиканье секундной стрелки хронометра на навигационном столе у меня за спиной.

– Этих агентов, – прервал Халил затянувшееся молчание, – отправляли из Америки, они не должны были поддерживать никаких отношений с Центром. Они могли оставаться годами без всякой связи со своим штабом, они не обращались к своему посольству, вели образ жизни, не имеющий ничего общего с поведением агента, просто наблюдали и слушали. А в один прекрасный день они вдруг исчезали. – Он сделал резкое движение здоровой рукой. – Они возвращались домой со всеми секретными данными, и больше их уже никто не видел.

– Это были фантазии Ройзин.

– Фантазии? – Голос Халила звучал зловеще.

– Она все выдумала, она была мастерица на это.

– Ройзин обвинила вас в том, что вы именно такой агент… – Он замолчал, подыскивая нужное определение. – Несуществующий агент, – наконец сказал он.

– Я же говорил, она все это выдумала.

Действительно, Ройзин обвинила меня в том, что я являюсь сверхсекретным агентом. Это была умная и убедительная мысль. Ройзин утверждала, что ЦРУ засылает за границу агентов, которые не поддерживают связей с Центром. У них нет нитей, связывающих их с Америкой, они не оставляют никаких следов, у них нет кличек, нет никаких контактов вообще. Это одноразовые агенты, тайные, неуловимые – «несуществующие агенты».

– Она выдумала это, – повторил я. – Она все это выдумала.

Халил оценивающе смотрел на меня. Я представлял, какую панику должно вызвать у террористов такое предположение. Терроризм достигает своих целей именно потому, что нарушает правила, но когда официальные власти сами ломают свои нормы и правила, то насилию подвергаются уже сами террористы. Когда англичане застрелили трех членов ИРА в Гибралтаре, это потрясло все движение: до тех пор предполагалось, что англичане вначале задают вопросы и лишь потом стреляют, предполагалось, что они всегда придерживаются законного порядка, подвергают аресту и предлагают обвиняемым адвокатов. Но вместо того англичане сами стали действовать как террористы, и это напугало ИРА. И иль-Хайауин тоже боялся, что в его организации могут оказаться предатели, которых невозможно обнаружить, так как они не поддерживают никаких контактов со своими настоящими хозяевами. «Несуществующие агенты» могут вести себя как террористы, думать как террористы, выглядеть как террористы, а потом, в какой-то момент, они исчезают, унося с собой все добытые ими тайные сведения.

Иль-Хайауина тревожила эта старая история.

– Ваша женщина утверждала, что ЦРУ внедрило долговременного агента в ИРА со специальным заданием обнаружить связи ИРА с другими террористическими группами. – Он помолчал. – Таким агентом могли быть и вы.

– Она была в безвыходном положении и готова была обвинить кого угодно в чем угодно. Она хотела спрятаться за дымовой завесой. И вообще, черт побери, как она могла бы все это узнать?! – Почувствовав, что этот довод произвел впечатление на Халила, я стал развивать эту мысль: – Вы думаете, ЦРУ доложило ей об этих «несуществующих агентах»? Или она прочла об этом в «Ньюсуик»?

– Может, вы сами рассказали ей об этом в постели.

Я рассмеялся. На это нечего было возразить.

Халил размышлял, не зная, как отнестись к моим словам и смеху. Конечно, не очень-то умно смеяться над Халилом, он был очень тщеславен, и тот, кто задевал его самолюбие, рисковал жизнью, но на этот раз он оставил мою выходку без внимания.

– Она обвинила вас в том, что вы предали одного человека.

Это обвинение нетрудно было опровергнуть.

– Я не знал, где находится Симас Геогеган, и уже поэтому не мог выдать его. Я был в Ливане, когда это случилось, а его схватили в Белфасте. – Симас был героем ИРА, чем-то вроде Хайауина Ирландии, и Ройзин выдала его англичанам. Во всяком случае, так утверждали сами англичане, и это обвинение означало смертный приговор Ройзин. Она попыталась переложить вину на меня – и умерла.

Однако обвинение Ройзин висело надо мной все это время. А теперь этим людям понадобилось мое особое умение управлять судами, но существовало все еще опасение, что я не тот, за кого себя выдаю. Я попытался переубедить Халила.

– В течение четырех лет я хранил все в тайне, хотя ни на что не надеялся. Если бы я действительно был агентом ЦРУ, я бы давно уехал домой.

– Значит, девушка врала? – Халил, видимо, был готов поверить моим объяснениям, но хотел знать наверняка, что я не лгу.

– Ройзин всюду виделись заговоры. Кроме того, она была очень вредной женщиной и именно поэтому выдала Симаса Геогегана.

Он наморщил лоб.

– Я не понял.

Господи, подумал я, теперь я еще должен объяснять террористу психологические тонкости! Симас боялся женщин. Самый храбрый мужчина в Ирландии, он никогда не отваживался пригласить девушку на танец: по его мнению, любая женщина – воплощенное совершенство, подобие Непорочной Девы. Я подозревал, что Ройзин пыталась соблазнить Симаса, но это ей не удалось, и она решила отомстить ему. Я не мог придумать другого объяснения. Симас был одним из моих ближайших друзей – и, вероятно, до сих пор остается таковым, хотя вот уже четыре года, как я его не видел. Теперь он жил в Америке, спасаясь от мести англичан. Его судили и приговорили к тюремному заключению, но год спустя он сбежал из лагеря для заключенных в Лонг-Кеш в ходе блестяще организованной операции ИРА. К тому времени Ройзин уже была мертва – за предательство она получила пулю в затылок.

– Вы видели, как она умерла? – спросил Халил.

– Да.

Она умерла в Ливане, в учебном лагере террористов под названием «Хасбайа». Ройзин страстно желала туда попасть, и именно это вызвало затем подозрение. Ее обвинили в том, что она намеревалась выдать местоположение «Хасбайа» так же, как выдала Симаса. И палестинцы распорядились казнить ее, одновременно услужив своим союзникам – ирландским террористам.

– Вы не пытались помешать ее убийству? – спросил Халил.

– А почему я должен был мешать?

– Ведь вы любили ее?

– Но она предала моего друга, – сказал я, и в моей памяти жутким озарением вспыхнуло, как яркая кровь хлынула из пробитого пулей черепа Ройзин и растеклась по желтым камням. Дул горячий ветер, сметая пыльный песок с вершины холма. На мне была красно-белая клетчатая кефия. Она закрывала мое лицо, и Ройзин не узнала меня. Но это было слабое утешение. Несколько страшных минут, пока мухи облепляли ее смертельную рану, я ожидал, что меня тоже убьют, ведь я американец, но этого не произошло. Мне приказали похоронить ее. После этого палестинцы допрашивали меня, пытаясь выяснить, много ли знала Ройзин и что именно могла выдать своим хозяевам в Вашингтоне. Я сказал им все, что мне было известно. Мне не предъявили обвинений, но и не доверяли полностью. Меня просто выбросили во внешний мир и с тех пор давали только пустяковые задания. И вот теперь настал черед Халила судить, виновен ли я в тех давних событиях, и, пока он внимательно разглядывал меня, я размышлял: почему вдруг человек такого масштаба занимается незначительным делом, касавшимся всего лишь шести оккупированных графств Северной Ирландии. Смерть нескольких англичан на этом диком сыром острове мало что значила по сравнению с более широким миром Хайауина, особенно сейчас, когда арабский мир обрел нового вождя, развернувшего знамя ислама в борьбе против ненавистных американцев.