Воспоминания призрачного испытания

Мои пальцы, такие ловкие и быстрые, с невероятной скоростью распахнули массивные двери. И в тот же миг, словно по команде, девять пар глаз устремились на меня. Восемь из них – хищные, холодные, как лёд, принадлежащие убийцам. Анут Иабор Хэв Дианит Тийс Семнадцатый лежал в цепях, глушащих магию, туго, прочно скованный. У самого его горла – острие кинжала, острого, как бритва. Трое из этих тварей держали его, остальные были рассредоточены по покоям, как пауки, поджидающие добычу.

— О, какая милашка, — произнес тот, что держал кинжал, его голос был сладок и едок, как яд гадюки. — Парни, вы только посмотрите, какое сокровище нас обнаружило. У меня есть предложение, почему бы нам её тоже не забрать? В качестве развлечения? — он так резко, хищно улыбнулся, что меня передернуло до самых костей.

Я медленно, глубоко выдохнула. Вдох. Выдох. Всё происходило словно в замедленной съемке. Оторвала подол своего ночного платья, обнажив ноги, превратив простую, бесформенную одежду в нечто подобие откровенного, соблазнительного наряда. В следующее мгновение мой взгляд упал на меч одного из павших, бездыханных стражников. Быстрым, отточенным, почти инстинктивным движением вырвала его из ножен.

— О, посмотрите, Ваше Величество, — первый убийца, тот, что так сладко говорил, с издёвкой обратился к королю. — Одна из ваших подстилок решила поиграть в героя. — По залу прокатилась волна мерзкого, режущего слух смеха.

— Я не его подстилка, — произнесла я. Голос мой был слишком холоден, слишком ровен, словно произносила приговор. Из моего рта вышел клуб пара, несмотря на отсутствие мороза. Воздух в покоях резко, ощутимо похолодел, словно зима решила заглянуть сюда без приглашения. — Вы посмели поднять руку на самое сердце королевства. Так отдайте же свои жизни за эту низость.

Мои глаза вспыхнули белым, неземным светом, кожа стала ещё бледнее, почти прозрачной, словно лунный свет. Сам меч в моих руках окутался морозной магией, снежной, слепящей, ослепительной, он стал в тысячу раз острее, превратившись в сосульку смерти.

В этот момент реальность исказилась, превратившись в вихрь стремительных движений и пронзительного холода. Убийцы, эти злобные сущности, сотканные из ночных кошмаров, не успели даже осознать, что происходит, их реакция замедлилась, словно они двигались в густой, вязкой патоке. Скорость была чистой, дикой стихией, вырвавшейся на свободу. Точность — каждое моё движение было выверено с нечеловеческой, почти сверхъестественной точностью, каждый удар моего меча, казалось, предвещал конец, разрывая саму ткань времени и пространства. Я была искусна в сражениях на мечах, это стало моим вторым естеством, неотъемлемой частью моей сущности, подобно дыханию.

Но я не убивала. Нет. Это было бы слишком просто, слишком банально, слишком быстро — не удовлетворить ту бурю, что бушевала в моей душе, не выпустить этот гнев, что кипел внутри. Вместо этого я ранила, так, чтобы они потеряли всякую способность к сопротивлению, к малейшему движению, чтобы их тела превратились в бесполезные, лишённые воли оболочки. Первый, кто почувствовал эту ледяную хватку, но даже не успел осознать её, был тот, кто держал кинжал, угрожая самому горлу короля. Незаметный, как взмах крыла ночной бабочки, но молниеносный, — я выбила оружие из его руки. И, словно играя с судьбой, словно демонстрируя своё превосходство, кинжал, мой кинжал, оказался… в ноге самого противника, вонзившись в плоть с тихим, жутким звуком.

Когда все восемь этих нечестивцев, эти воплощения сырой тьмы, были повержены, их сознание померкло, а воля к сопротивлению сокрушена, я не тратя ни единой драгоценной, ускользающей секунды, подобно искусному хирургу, что препарирует поражённую плоть, где каждый надрез имеет значение, с невероятной скоростью, решительно, разорвала клочья своей когда-то изящной ночной рубахи, превращая их в прочные, надежные полосы. Затем, с ловкостью и точностью искуснейшего палача, что вот-вот исполнит свой последний, неотвратимый приговор, связала тех, кто ещё всего лишь мгновение назад посмел посягнуть на святая святых королевства, кто дерзнул желать причинить вред. Их неожиданное, полное бессилие лишь подпитывало мою решимость, делая каждое последующее действие более целенаправленным, более грозным, более… неотвратимым.

А ведь поначалу, эти негодяи были так уверены в своей неуязвимости, так пренебрежительно относились ко мне, оценивая лишь мое, должно быть, слишком откровенное, полуночное облачение. Это, как мне кажется, сыграло им в худшую сторону, отвлекло их внимание, заставило недооценить ту бурю, что таилась.

Один из них, отлетел к дальней стене, словно тряпичная кукла, его сопротивление растаяло в воздухе, как роса под палящим солнцем. Другому, тому, что попытался схватить меня своими грязными руками, я сломала предплечье с такой лёгкостью, что он издал лишь тихий, булькающий стон, прежде чем рухнуть на пол. Третий, что стоял в стороне, намереваясь нанести удар с тыла, получил мой меч в бедро – не смертельно, нет, но настолько болезненно, чтобы он потерял всякую боеспособность, его предсмертный хрип был лишь подтверждением моей безошибочности. Четвёртый, пятый, шестой… каждый получил своё, каждый был выведен из строя с той же холодной, безжалостной эффективностью. Они пытались атаковать, пытались защищаться, их движения были резкими, рваными, но я была неуловимой, как ветер, невидимой, как тень. Мои выпады были молниеносны, блоки – непробиваемы, сила - безгранична.

Подойдя к королю, грациозно, словно балерина, я осмотрела его шею. Едва заметный, тонкий надрез, кровь лишь чуть-чуть выступила, как робкий ручеёк.

— Ваше Величество, пожалуйста, не двигайтесь, — произнесла я. Голос мой был спокоен, тих, как всегда, как будто ничего не произошло. Как будто предыдущие минуты не были яростной, смертельной битвой. — Я обработаю вашу рану. — Король лежал молча, его взгляд был прикован ко мне, словно он не мог оторваться.

Я невольно отметила про себя, что в этом беззащитном положении, таком уязвимом, он выглядел… удивительно соблазнительно. Закончив с раной, я достала тонкую шпильку из своих волос. Работая ловко, как искусный взломщик, я взломала замок наручников. Король был свободен. Анут Иабор Хэв Дианит Тийс Семнадцатый смотрел на меня, не моргая, медленно, задумчиво потирая запястья. В его глазах, среди явного облегчения, промелькнула какая-то сдержанная, потусторонняя жестокость.

— Благодарю, — произнес он. В его голосе звучала какая-то непривычная, срывающаяся острота. — Честно, не ожидал. Скажи мне, как ты поняла, что они здесь?

— У меня очень хороший слух, — решила я скрыть правду о колебаниях энергии, которая была слишком сложна для объяснения, личная. — Я просто услышала изменение в вашем дыхании. Вышла из покоев и почувствовала кровь. — Мои объяснения были спокойными, ровными, как всегда, без тени фальши.

— А что было с твоим обликом, когда ты начала атаковать? — спросил он. Голос его стал совсем другим, слишком прямолинейным, почти грубым. — С твоими глазами?

— Это лишь отблеск ночного солнца, — соврала я, идеально, без малейшего колебания, чувствуя, как слова сами слетают с губ. — Которое освещает ваши покои, и не более того.

— Ты в этом совершенно уверена? — в его глазах появилось явное, неприкрытое недоверие. — Я считаю иначе!

— Абсолютно уверена, — повторила я, ещё одна ложь, ещё один шаг по тонкому льду. — Многие дома подчёркивали это. Что ночью я выгляжу… иначе.

— Сделаю вид, что поверил, — проговорил он, его взгляд всё ещё изучал меня, словно пытаясь прочесть мысли. — Хорошо. Переоденься, и немедленно разыщи слуг, нужно будет допросить тех, кто сегодня пришёл за мной.

Я не стала сопротивляться приказу, спорить. Моё тело, до сих пор хранящее отголоски прошедшей бури, едва заметно дрогнуло, но разум был кристально ясен. Про себя, подумала: «Как же это удивительно, что король не стал настаивать, не стал так настойчиво копаться в самой истине. Это ведь совершенно на него не похоже». Или, может быть, шок от пережитого заставил его отступить, принять мои слова на веру, хоть на время? Это ведь так не похоже на него. Странно…

Ещё сильнее меня занимал другой вопрос: какими судьбами эти проклятые убийцы вообще смогли попасть в замок? Как им, чёрт возьми, удалось так легко обойти столь бдительную охрану? Почему никто, ни один, не заметил их, не поднял тревогу? Эта загадка была куда более интригующей, куда более волнующей, чем мои внезапные, необъяснимые метаморфозы.

«Ну, что ж», — подумала я, направляясь в сторону своих покоев, чувствуя, как к горлу подступает ком, — «сначала я переоденусь, приведу себя в порядок, а уж потом, обещаю себе, займусь поисками ответов. И слуг, конечно же, разыщу, как он и приказал».

Глава 9.

Следующее утро принесло с собой не утренний рассвет, а тяжелое, зловещее предчувствие. Словно пелена, окутавшая королевство, скрывала несказанные тайны, которые теперь, после ночного вторжения, готовы были прорваться наружу. Помня о приказе короля, Янэс направилась в его обширные, монументальные покои, каждое архитектурное решение которых говорило о вечности. Войдя в кабинет, она обнаружила его не сидящим за столом, как обычно, а стоящим у огромного окна, вглядывающимся в даль, словно пытаясь разглядеть там нечто, скрытое от посторонних глаз.

- Ваше Величество, — начала Янэс, голос её звучал ровно, но в глубине души таилось беспокойство. — Позвольте поинтересоваться… правда ли, что вы правите этим королевством уже… четыре столетия?

Король медленно повернулся, его лицо, обычно спокойное и величественное, было изборождено складками изумления и глубочайшего шока. В его глазах, которые, казалось, видели всё, промелькнуло недоверие, смешанное с чем-то ещё – то ли давней усталостью, то ли скрытой скорбью. Он молчал несколько долгих мгновений, прежде чем ответить, и его новый, непривычно резкий тон прорезал тишину:

- А, вам какое дело? Или вы думаете, что ваше ночное благородство даёт вам право задавать мне вопросы, касающиеся моего правления?

Янэс слегка наклонила голову, не отводя взгляда. — Простите, Ваше Величество, я лишь… завидую. Мне всего двадцать, а вы правите веками. Это поразительно. — Она сделала паузу, подбирая слова. — И, признаться, меня удивляет, что за столь долгое время вы не обзавелись наследником. Королевству нужен преемник.

Эта фраза, похоже, достигла болевой точки. Лицо короля исказилось гневом, его глаза сузились, и он, сделав шаг к ней, произнёс с ледяной яростью: — Не смейте лезть в дела, которые вас не касаются, Янэс! Это дело сугубо королевской семьи, и я не потерплю вашего вмешательства.

Янэс не отступила, хотя чувствовала, как по спине пробежал предательский холодок. Она видела, что прямое давление на короля сейчас контрпродуктивно, что его гнев лишь нарастал, подобно набирающей силу буре. Он был готов отвергнуть слова, отмахнуться от её опасений, как от назойливой мухи. Поэтому, сделав едва заметную паузу, словно обдумывая свои дальнейшие действия, она решила сменить тактику, ловко переключая фокус разговора.

— Прошу прощения, Ваше Величество, — снова произнесла она, её голос звучал теперь более уверенно, тонко рассчитано, несмотря на всё еще витающий в воздухе сарказм короля. — Понимаю, что мои слова могут показаться дерзкими. Но я вынуждена высказать свои подозрения, основанные на том, что видела. Нападение прошлой ночью… оно было слишком неординарным, слишком… искусным. Даже Тени, эти уникальные убийцы, о которых ходят легенды, способные прятаться за гранью реальности и оставаться совершенно незамеченными, не смогли бы бесшумно проникнуть в ваши покои и обезвредить охрану столь тихо. Это, Ваше Величество, с абсолютной уверенностью означает, что им кто-то помог, изнутри. Предатель, возможно, кто-то из вашего же, казалось бы, верного окружения.

В этот момент в глазах короля, обычно непроницаемых, как древний камень, промелькнуло нечто столь неуловимое, столь ужасающее, что всего лишь мгновение назад казалось невозможным. Это был робкий проблеск страха, который тут же сменился всепоглощающей яростью, словно дикий зверь, загнанный в угол. Он пристально вгляделся в Янэс, в это диковинное, молодое создание, смеющее говорить с ним, королем, с такой дерзостью. Его взгляд, подобный удару кнута, пытался прожечь насквозь её, оценить, где заканчивается простое любопытство и начинается реальная угроза, в какой степени ей можно верить, а в какой – следует ожидать удара в спину. Вся история королевства, все его тайны, прошлое – всё это померкло, отступило на задний план, растворилось в густом тумане неизвестности. Теперь существовала лишь сиюминутная, ледяная угроза, которая, словно ядовитое растение, прорастала внутри самых стен этой цитадели, внутри, где, казалось, нет места для такого утонченного ужаса.

— Предатель, говоришь? — прорычал он, и в его голосе звучала изломанная дрожь, которая, казалось, выдавала гораздо больше, чем он желал. — Ты думаешь, мне не известны те, кто шепчет в тенях? Ты думаешь, я слеп?

Он резко развернулся, шагнув к массивной дубовой двери своего кабинета, и, прежде чем Янэс успела что-либо предпринять или сказать, он распахнул её с такой силой, что та затрещала, словно перед неё была выстреляна целая артиллерийская батарея. За дверью, в полумраке коридора, стоял… он.

Не какой-то там безликий убийца, не какой-то там стражник, выполняющий чьи-то приказы. Нет. Это был тот, кого король, казалось, знал. Тот, чье присутствие здесь, в этот момент, было подобно удару ножом под ребра. Его лицо было спокойно, даже безмятежно, словно он просто вышел прогуляться, а не стоял в ожидании кровавой бойни. В его руке, совершенно невозмутимо, покоился кинжал, покрытый чем-то тёмным и липким.

— Совершенно верно, Ваше Величество, — произнёс незнакомец, его голос был мелодичным, почти ласковым, но при этом звучал как предсмертный приговор. — Прошлой ночью мне помогли, не посторонние, нет. Помогли те, кому вы доверяете больше всего.

Король стоял над ним, и в этой тишине, звенящей от невысказанного ужаса, дрожал не просто его стан — а воздух, сама ткань реальности вокруг трона. Больше не было слов, которые могли бы удержать эту лавину боли, и они застряли где-то в горле, оставив после себя лишь ледяную пустоту. Янэс чувствовала, как её собственное сердце, сжавшись, медленно покрывалось инеем — это был не страх, а нечто худшее, осознание того, что мир, который она знала, только что треснул и уже никогда не склеится.

— Ты… — выдохнул он, и в этом единственном, сдавленном слове сплелись в тугой узел вся боль разорванного доверия, весь шок, вся бездонная, чёрная глубина предательства, проглатывающая свет. — Ты… Стража!

И они явились — не шагнули, а материализовались из самой тени за колоннами, беззвучные, в доспехах, отливавших холодным светом умирающих звёзд; их лица, скрытые масками из лунного металла, не выражали ничего, будучи лишь отполированными поверхностями, отражающими ужас тех, на кого они смотрят. Анут Иабор Хэв Дианит Тийс Семнадцатый призвал стражу, приказав привести того, кто стоял в самой сердцевине этого ядовитого цветка заговора, и как бы ни разрывалось от предчувствия его собственное сердце — а оно рвало на части, кричало, истекало незримой кровью, — им оказался Гораций. Старый полувампир с мудрыми морщинами у глаз, тот, кто учил его держать меч и дипломатично уклоняться от прямых вопросов, кто был не слугой, а почти отцом, членом семьи в пустых, холодных залах детства.

Когда ввели Горация, и его взгляд, помутневший от страха, встретился с глазами пойманного убийцы — того самого «торговца», что за два дня до этого так непринуждённо бродил по дворцовым садам, — всё окончательно встало на свои чудовищные места. Старик не стал лгать, не стал изворачиваться; он просто опустился на колени, и в этом движении была страшная, конечная покорность судьбе, которую он сам и выковал.

— Ваше величество, умоляю, — голос его, обычно такой бархатный и убедительный, теперь был похож на скрип ржавых петель, — пощадите моих дочерей, моего сына… они не ведали, лишь слепо шли за отцом, дети ни в чём не виноваты…

Он понял, что его приперли к стене, что игра кончена — ведь убийца, его лучший друг, с которым они когда-то делили кров и вино, не вынес пыток и пролил всё, как опрокидывают кубок с отравленным вином.

— Как ты… как ты вообще посмел?! — голос короля взорвался не криком, а чем-то сокрушительным, раскатистым громом, в котором смешались ярость испепеляющей звезды и детская, незаживающая обида. — Червь презренный! Я же… я же тебе доверял как себе!

Это был не просто гнев властителя, это был вопль раненого зверя, которому в самое сердце вогнали нож, причём рукой, которую он считал своей.

— Ваше величество, это всё… всё было ради них, ради семьи… — начал было Гораций, цепляясь за последнее оправдание, которое ещё теплилось в его душе.

Но король уже не слышал. Рука его взметнулась в порыве бессильной ярости, и невидимая волна магии, густая и тяжёлая, как удар кувалды, отшвырнула старика к каменной стене с таким глухим, костным стуком, что у Янэс перехватило дыхание.

— Больше всего на свете ненавижу я предательство, эту ржавчину, что разъедает самые крепкие узы! — его слова падали, как обломки скал. — Стража! В оковы его, и пусть весь двор видит, куда ведёт путь измены! В тронный зал! Приготовьте отравленный клинок, пусть он почувствует, каков вкус у смерти, которую он покупал. И детей его… приведите. Сейчас же, и чтобы в оковах.

Янэс иль Филь ругала себя, о боги, как же она наивно думала, что тяжело, когда пытают тебя самого, но это боль физическая, её можно как-то перетерпеть, отрешиться. Оказывается, же, воистину невыносимо, когда видишь пытку со стороны, если ты свидетель, прикованный к месту ледяным ужасом, не в силах дрогнуть даже веком. Это было в тысячу раз тяжелее.

Его пытали. Медленно, с холодной, почти научной жестокостью, растягивая каждый момент агонии, выворачивая наизнанку каждую крупицу достоинства. Жестоко, с изобретательностью, которой позавидовали бы самые мрачные демоны преисподней. Бесчеловечно, попирая все те законы милосердия и справедливости, что король когда-то собственноручно вписывал в своды законов, — и в этом попрании был особый, горький цинизм. Король не щадил никого: он заставил Горация смотреть, как ломают изящные, писавшие стихи пальцы его сыну, как его старшей дочери, той, что пела так дивно, выжигали на щеке клеймо раскалённым железом в форме падшего листа — его личного герба.

Когда же стало окончательно ясно, что Гораций выплеснул всю свою гнилую тайну до дна, что эта жалкая, мелкая афера раскрыта во всей её неприглядной наготе, наступил час расплаты. Девушек, этих некогда прекрасных полувампирш, чья красота теперь была изуродована болью и позором, отправили в трюмы невольничьего корабля, плывущего в проклятую страну Дол Гулдур, где под чёрным солнцем правят орки. Янэс слышала краем слуха, знала из страшных сказаний, что женщинам там не выжить, что их хрупкость и ночная природа полувампиров превращают их не в рабынь, а в живые игрушки для кровавых забав, в мимолётное утешение, которое выбрасывают на съедение гончим, когда оно надоедает. Сына советника, тихого юношу с глазами мечтателя, который грезил не властью, а пыльными фолиантами в библиотеке, король обезглавил собственноручно, на глазах у отца, — удар был стремителен и точен, а звук падающего тела она запомнит навсегда. Самого Горация, того, с кого всё началось, приказал сжечь заживо на главной площади с первыми лучами солнца, чтобы каждый, от вельможи до нищего, видел и впитывал костным мозгом простую истину: такова цена за взгляд, обращённый против короны.

И самое горькое, самое нелепое и оттого бесконечно трагичное во всей этой кровавой симфонии ужаса была её цель, ничтожная пружина. Советник, десятилетия купавшийся в лучах королевского доверия, до того к нему привыкший, что начал считать его своей собственной тенью, подсуетил в королевский гарем свою младшую дочь — пустоголовую, но ослепительно прекрасную куклу. Он лелеял надежду, мечтал, что она подарит трону наследника, что её кровь смешается с королевской. Но король, уставший от её глупого щебета, быстро охладел. «Пустая, хоть и знатного рода», — бросил он однажды Горацию в сердцах, даже не подозревая, какая рана зияет от этих небрежных слов. А старик, этот мудрый, видавший виды полувампир, настолько ослеп любовью к детям, что эта любовь превратилась в чудовище; он заткнул ею уши, чтобы не слышать голос долга, и пошёл на предательство. Сделать из короля послушную марионетку, а через неё, как через тончайшую перчатку, управлять самой державой, возведя свой род на недосягаемую вершину.

Как же это… до слепоты, до самоуничтожения глупо, — вихрилось в голове у Янэс, пока она смотрела, как языки пламени на площади лижут сначала башмаки, потом рясу, потом седые волосы того, кого ещё вчера называла другом. Ради чего? Ради призрака величия, ради счастья, построенного на костях? Как можно было, как смела его душа даже в самых тёмных, самых потаённых уголках мысли породить такое… пойти против?

Она не понимала тогда, в тот ужасный рассвет, что король, кричащий от боли, которая разрывала его изнутри, уже перестал быть просто дроу по имени - Анут Иабор. Это было Сердце Планеты, сама её пульсирующая, живая сущность, и предательство, поразившее его, было подобно ядовитому шипу, вонзившемуся в самый центр мироздания. Боль, которую он чувствовал, эхом отдавалась в глубинных пластах реальности, вызывая тихие, невидимые миру сдвиги. И мир, через своего короля-сердце, ответил не человеческой местью, а стихийной, безличной чисткой. Он не карал предателя, а выжигал раковую клетку, угрожавшую всему организму, невзирая на крики, на мольбы, на былое.

Когда пепел Горация, смешавшийся с уличной пылью, разнесли по городу первые порывы ветра, король вернулся в тронный зал. Он сел на свой высокий трон, обхватив резные подлокотники пальцами, белыми от напряжения. И когда его взгляд, медленный, тяжёлый, нашёл в толпе придворных Янэс, она замерла. В его глазах, всегда таких живых, тёплых, способных на добрую усмешку, не осталось ничего. Только холодная, абсолютная пустота двух кусков чёрного обсидиана, в которых отражался лишь угасший огонь костра на площади. В тот миг она с ледяной ясностью осознала: тот, кто способен на такую кару, уже никогда не будет прежним. Часть его человечности, та, что умела прощать, сомневаться, жалеть, сгорела там же, на площади, вместе с Горацием. Или, быть может, она просто отступила, уступив место чему-то древнему, неумолимому и страшному — той самой истинной природе Сердца, что бьётся не для отдельных судеб, а для жизни целого мира, без сантиментов и пощады.

Спустя какое время…

Тронный зал опустел, тяжелый воздух замерший от невысказанного ужаса, висела тишина как свинцовое покрывало – последние придворные, шурша шелками и скрывая взгляды, полные молчаливого осуждения и страха, поспешно растворились в боковых проходах, оставив короля и Янэс в этом огромном, звенящем пространстве, где каждый звук отдавался эхом недавней расправы.

Он стоял у высокого окна, не глядя на площадь с почерневшим эшафотом, а вглядываясь в туманную даль за горизонтом, будто надеясь найти там хоть крупицу смысла в том бессмысленном кровопролитии, которое он сам же и совершил – его плечи, некогда такие прямые и непоколебимые, казалось, согнулись под невидимым грузом, не под тяжестью золотой короны, а под всем весом только что свершившегося ужаса.

– Всем… – голос его прорвал тишину, хриплый и непривычно тихий после недавнего громового раската, он не обернулся, – Всем оставить нас, а тебе, капитан стражи, у дверей быть, и чтобы никто не смел войти без моего зова.

Когда тяжелые дубовые двери с глухим, окончательным стуком закрылись, отсекая их от внешнего мира, он медленно повернулся – лицо его, еще недавно искаженное яростью, было теперь лишь бледной маской усталости, высеченной из мрамора, он провел рукой по глазам, долгим и усталым жестом, будто пытаясь стереть не только физическую, но и душевную боль, и взгляд его, наконец, упал на Янэс, стоявшую неподвижно у подножия трона, стараясь дышать так тихо, чтобы не нарушить эту хрупкую, ледяную атмосферу.

Он шагнул к ней, не властной поступью повелителя, а неуверенно, почти спотыкаясь о собственную тень, остановился в двух шагах и молчал, долго, подбирая слова, которые, он чувствовал, все равно лягнут неправильно, не смогут передать весь тот хаос, что бушевал внутри.

– Я… – начал он и снова замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели, – Я тебе не доверяю, как и теперь, по правде, никому не верю, но за то, что спасла мою жизнь… – он отвернулся, резко глотнув воздух, и Янэс увидела, как дрогнула его челюсть, как напряглись мышцы на шее – ей было видно, как неимоверно тяжело давались ему эти слова, будто он вытаскивал их из самой глубины, из-под завалов собственной боли и гнева, – Спасибо.