Воспоминания призрачного испытания

– Она подошла к стенду дворфского оружия, Ваше Величество, не как покупательница, но как оценивающий специалист, взяла тренировочный короткий меч, предложенный для демонстрации баланса, и не для забавы, не для игры, она взяла его… – он подыскал слово, задержав дыхание, – правильно, с той хваткой, которая рождается не из любопытства, но из часов повторений, из мышечной памяти, движения, которые она сделала — проверка баланса, оценка веса, отклика рукояти — в них была не новизна, но опыт, я бы не назвал это любопытством новичка, это был холодный, методичный анализ опытного бойца, знающего, что меч — это не украшение, но инструмент жизни и смерти.

Тишина в кабинете стала густой, как смола, заполнив пространство между словами и мыслями, Король перестал барабанить пальцами, и его взгляд стал отстраненным, острым, будто он видел теперь не комнату, но внутреннюю схему этой девушки, сложную и потенциально опасную.

– Опытного бойца, – повторил он без интонации, словно пробуя на вкус эту невозможную, противоречивую мысль, которая разрушала все предыдущие построения о ледяной девушке – Ты уверен в этом, Капитан, уверен не как солдат в факте, но как охотник в следе.

– Настолько, насколько можно быть уверенным, глядя со стороны, Ваше Величество, она не играла, не делала неуверенных движений, она знала оружие, как знают инструмент своей профессии.

Анут Иабор Хэв Дианит Тийс Семнадцатый медленно прошел к своему креслу, но не сел, он стоял, словно его тело отказалось от отдыха перед новым вызовом, и смотрел в пустоту за окном, где начинало сгущаться вечернее небо, окрашивая город в синие и фиолетовые тона, цвета тайны и скрытых намерений.

– Страх и голод к знаниям я предполагал в ней, но это… это меняет все уравнение, Капитан, девушка, способная читать тактику на улице, как полководцы читают карты, и держать меч как гвардеец, прошедший сотни тренировок, кто она, что скрывает ее холод — беззащитность или угрозу, невинность или выученную, закаленную опасность.

– Угрозу, которую можно изучить, Ваше Величество, – рискнул Рилан, чувствуя, как слова выходят из него, нарушая обычную осторожность, – Угрозу, которую, возможно, можно направить в нужное русло, как направляют реку, изменяя ее течение, но не силу.

Король повернулся к нему, и в его глазах, обычно холодных и расчетливых, вспыхнул огонь, не теплый, но яркий, огонь холодного, хищного интереса, как у ученого, обнаружившего новый, непонятный, но потенциально полезный вирус.

– Именно, направить, или понять, теории строить бесполезно, они будут лишь домыслами в пустоте, нужны… эмпирические данные, факты, полученные в действии, – он сделал паузу, столь долгую, что Рилан почувствовал, как время в комнате замедлилось, – Ты готов проверить ее навыки лично, Капитан Рилан, в контролируемых условиях, без риска для ее жизни, но без поблажек, без снисхождения, как будто перед тобой стоит не девушка, но неизвестный противник.

Рилан почувствовал, как в груди сжалось что-то сложное, смесь волнения от предстоящего испытания и предчувствия, будто он открывает ящик, в котором может лежать что-то прекрасное или ужасное, он никогда не боялся боя, но боялся неизвестности, которая сейчас стояла перед ним в образе этой девушки.

– Готов, Ваше Величество, но как это обосновать, как предложить ей, она может отказаться, испугаться, увидеть в этом угрозу.

– Скажи ей, что это новый этап. Что её король желает увидеть всю Янэс иль Филь – не только читателя книг и карт, но и того, кто скрывается в её мышцах и рефлексах. Что это честь – показать себя. И наблюдай, Капитан.

Рилан склонил голову, понимая, что приказ обрёл новую глубину. Это была уже не просто ловушка-допрос. Это было приглашение на танец, где король жаждал увидеть истинное лицо своей самой загадочной подопечной, и Рилан должен был стать его глазами и мерилом.

– Исполню, Ваше Величество. Но… если она проявит нечто большее, чем ожидается? Если её навыки окажутся… значительными? Одного свидетеля будет достаточно для оценки?

Король повернулся от окна, и его взгляд загорелся.

– Отличная мысль. Одного свидетеля – мало, правда, вырванная в схватке один на один, может быть субъективной. Пригласи на задний двор завтра на рассвете не только её. Пусть придут Лейтенант Гаррик с его безупречным фехтовальным стилем, и Сержант Валра с её знанием уличной, грязной драки, они должны стоят в тени и наблюдают. Молча. Только самые лучшие, самые проницательные. Я хочу, чтобы после этого у меня было не одно мнение, а три. Чтобы ни один нюанс, ни один скрытый навык не ускользнул.

Он подошёл ближе, и его слова прозвучали как доверительная, но железная воля.

– И да, Рилан, ты понял правильно. Это приказ. Но подай его не как цепь, а как вызов. Она не откажется. В её природе – отвечать на вызов. В этом я уверен абсолютно.

– Понял, Ваше Величество, – Рилан отсалютовал, и теперь в его уме, помимо сценариев боя, выстраивалась иная картина: песчаный двор, озарённый первым светом, он в центре, а в холодной тени арок – два безмолвных, критических взгляда лучших воинов королевства. Давление удвоится, утроится. И на этом фоне любая фальшь в движениях девушки будет видна как на ладони.

Следующий день.

Холодный предрассветный воздух западного двора, острый как отточенный клинок, обволакивал кожу ледяным поцелуем, а в груди у Янэс стучал не страх, но холодный, точный ритм предстоящего спектакля, где будет и актрисой, и режиссером, и единственным знающим истину судьей. Она стояла, выточенная из теней и молчаливого расчета, в своем облегающем костюме эльфийской работы, где каждый шов, каждый стальной усик на плече был не просто защитой, но частью образа ученицы, которую сегодня будут разбирать на части любопытствующие глаза короны.

Король, неподвижный на своем каменном возвышении под темным плащом, казался скульптурой из ожидания и власти, и его взгляд, тяжелый и неумолимый как давление глубинных вод, она чувствовала даже не глядя прямо — он скользил по ее шее, плечам, запястьям, выискивая трещины в ее искусственно созданной броне из магии. Эти иллюзии, тончайшая пелена лжи, опутывали ее мышцы, замедляя истинную скорость до приемлемой «выдающейся», добавляя к ее идеальному равновесию почти невидимую дрожь новичка, а к холодному аналитическому взгляду — тень искренней, почти детской неуверенности.

Капитан Рилан приблизился, его доспехи издавали негромкий, сдержанный звон в этом утреннем безмолвии, голос был сух как этот песок под ногами. – Первое испытание, пять моих учеников, один за другим, цель стандартная: сбить или обозначить смертельный удар. Вы готовы принять этот вызов?

Она ответил не словом, лишь скупым, почти небрежным кивком, взяла предложенный деревянный меч, грубое, неуклюжее подобие настоящего оружия, и ее пальцы обхватили его с видом привычки, но без любви — это был еще один штрих к портрету, штрих правдоподобности.

Первый бой, против рыжеволосого юнца, лицо которого пылало не столько веснушками, сколько необузданным желанием доказать себя. Он атаковал с той наивной прямолинейностью, что свойственна лишь юности, размашистый удар сверху, крик, вырвавшийся вместе со всей его силой. Янэс позволила иллюзии руководить ее телом: блок, сильный, но запоздалый, будто мышцы лишь в последний момент вспомнили должное движение, древесина встретилась оглушительным стуком, она отступила, искусственно покачнувшись, и ощутила, как взгляды — восьми видимых и два сокрытых в тени арки — прильнули к этому первому, мелкому промаху. Ее ответ был не блеском техники, но чередой простых, точных ударов, она намеренно оставила брешь в левой стороне защиты, юнец, азартный и неопытный, клюнул на эту ловушку и рванулся в пролом, она сделала вид попытки парировать, позволила его мечу скользнуть по пластине корсета, а затем контратаковала — аккуратно, почти методично, зацепила его меч, резкий манёвр, оружие вырвалось из его пальцев и упало на песок с глухим финальным звуком. Она стояла теперь, слегка наклоняясь, имитируя тяжесть дыхания, а в глазах ее, широко распахнутых, играл смешанный свет облегчения и собственного, будто неожиданного, успеха.

Второй бой, против коренастой девушки со стрижкой под гребень и глазами, острыми как шило. Эта была умнее, она двигалась с хищной, выверенной осторожностью, мелкие шажки, изучающий взгляд, и Янэс решила показать свой «недостаток в защите». Она позволила нескольким быстрым, хлестким ударам достичь цели — по рукам, по корпусу, отступая под этим напором с лицом, постепенно затягивающимся маской напряженного усилия, каждый раз она подставлялась так, чтобы удар приходился либо под пластину, либо скользил, создавая иллюзию случайного уклонения. Картина складывалась ясно: боец, способный держать удар, но тактически уступающий. Девушка, ободренная видимой слабостью, перешла в решительное наступление, и вот тогда Янэс «нашла свою возможность» — когда противница замахнулась на мощный, сокрушительный удар сбоку, она не блокировала, вместо этого, изобразив спотыкание о скрытую неровность песка, резко присела, меч просвистел над ее головой, оставив лишь свист рассеченного воздуха, потерявшая равновесие противница открылась на мгновение, Янэс выпрямилась как отпущенная пружина и нанесла короткий, сильный тычок деревянным оружием прямо в солнечное сплетение, девушка сложилась пополам с хрипом, выброшенным из сжатых легких. Победа, добытая не умением, но удачей и находчивостью, она отступила, с видимым трудом поднимая меч, и ее взгляд, полный немого вопроса, метнулся к капитану Рилану, будто она искала в его лице подтверждения, что все идет как должно, по его, а не ее, плану.

Третий бой, против долговязого бойца с посохом, который использовал свою длину как стену, держа ее на расстоянии хлестких, почти невесомых ударов. Янэс изобразила растерянность, граничащую с паникой, перед этим нестандартным оружием, она несколько раз пыталась сблизиться — нерешительно, робко, получая легкие, но унизительные удары по плечам, по бедрам, каждый удар звенел в тишине двора как колокол ее мнимой некомпетентности, казалось, ее полностью подавили, загнали в угол техники и длины. Но потом она «приспособилась», начала двигаться не прямо, а по широкой дуге, заставляя его разворачиваться, тяжелое дыхание стало ее аккомпанементом, когда он, решив завершить этот неравный «танец», совершил размашистый, финальный выпад, она внезапно, но в глазах наблюдателей — отчаянно и безрассудно, прыгнула вперед, внутрь его дистанции, их оружия сплелись в клубок бессильной борьбы, она сделала вид борьбы за свой меч, из последних, иссякающих сил, и в этой суматохе движений ее нога «случайно» зацепила его подставленную ногу, он рухнул на спину с глухим стоном, а ее деревянный меч, будто невзначай, уперся ему в горло, в глазах поверженного бойца читалось не стыд, но чистое недоумение — он не понимал логику этого поражения, и это было для Янэс лучшей похвалой.

Четвертый бой, против левши, вооруженного двумя короткими клинками, его движения были текучими, непрерывными, как водопад. Это требовало самого сложного представления, нужно было показать, что ее «скорость и реакция» на пределе, на краю срыва, она парировала удары, но каждый блок отзывался в ее конечностях возрастающей тяжестью, будто руки наливались свинцом, движения стали резкими, рваными, менее отточенными, она допустила несколько явных ошибок, и деревянный клинок хлестко, со звуком рассеченного воздуха, ударил ее по бедру, она вскрикнула — крик, усиленный иллюзией до резкой, яркой боли — и отшатнулась, боец, почуяв слабину, ускорился, превратившись в вихрь, его атаки лились непрерывным, ядовитым потоком, Янэс отступала, едва успевая поднимать меч, ее защита трещала, рассыпалась на глазах, казалось, еще одно движение, еще один удар — и она будет сломлена, раздавлена этим прессингом. Именно тогда она и «нашла» свой шанс, он исполнил сложный, почти красивый прием — удар высоко, с последующим низким подсекающим движением, она, будто инстинктивно и не думая, резко пригнулась под первый удар, а на второй ответила не блоком, но отчаянным, низким выпадом вперед, их тела столкнулись в центре площадки, ее плечо врезалось ему точно в грудь, сбивая дыхание, а ее меч, будто выпавший из ослабевших, дрожащих рук, упал плашмя ему на колени, он охнул, потеряв на миг концентрацию, и она, валясь на песок в последнем усилии, инстинктивно выставила ногу, он споткнулся, потерял равновесие и тяжело рухнул рядом, они лежали теперь вместе, тяжелое дыхание смешивалось в едином, грубом ритме, победа пахла не лаврами, но потом, болью и грязью, грязью выживания, а не искусства боя.

Пятый и последний бой, против самого старшего ученика, лицо которого было картой шрамов и прожитых битв. Этот не торопился, он наблюдал ее как хищник, оценивающий усталую, измотанную дичь, его атаки были нечастыми, но каждый удар был точен, тяжел, направлен в слабые, уставшие места, она дралась теперь как зверь в углу, агрессивно, некрасиво, срываясь на короткий, резкий крик при особенно сильных ударах, она больше не пыталась красиво парировать — она отбивала, отскакивала, иногда просто уворачивалась, пятясь по кругу, песок летел из-под ее сапог облаками пыли, удар, еще удар, она пропустила один в плечо, и ее отбросило на несколько шагов, тело пронзила волна искусственно усиленной боли, казалось, конец, финал. Но она поднялась, держась за онемевшую руку, и в ее глазах, широких и темных, вспыхнул не расчет, но животная ярость отчаяния, она бросилась на него, не атаковала — именно бросилась, как раненая пантера, забыв про защиту, про технику, про все, кроме инстинкта, их мечи скрестились в центре, и они сошлись в силовой борьбе, лицом к лицу, дрожа от напряжения, она смотрела ему в глаза, и в ее взгляде он, должно быть, видел только дикий, неконтролируемый страх, превращающийся в чистую, безумную злость, и в этот момент, когда он пытался продавить ее сопротивление всей своей массой, она резко ослабила напор, он рванулся вперед по инерции, и она, провернувшись на пятке, использовала его же силу, зашла ему за спину и нанесла короткий, тупой удар деревянным эфесом по основанию черепа, он рухнул сначала на колени, а затем, словно подкошенный, на песок, не оглушенный, но побежденный, окончательно и бесповоротно.

Тишина воцарилась на дворе, густая, почти материальная, нарушаемая лишь ее тяжелым, прерывистым дыханием, она стояла, опираясь на деревянный меч, тело покрытое пылью и синяками — иллюзорными и настоящими от падений, волосы выбились из хвоста и вились вокруг лица влажными прядями. Она сделала вид, что с трудом, через пульсирующую боль, поднимает голову и смотрит сначала на капитана Рилана, его лицо было камнем, потом на короля на возвышении, его выражение было непроницаемой загадкой.

Внутри же, за ледяной маской усталой, едва победившей девушки, царила идеальная, безмолвная ясность, холодная как глубины зимнего озера. Смотрели, Ваше Величество? Видели свою истину? Вы видели лишь то, что я позволила, искусно проигранную победу, где каждый удар был ложью, каждый блок — мистификацией, каждый вздох — частью сценария. Теперь гадайте, ломайте головы: везучая дикарка или прирожденная, но неотшлифованная бойца? А я… я только что выучила стиль каждого из ваших лучших, каждую их слабость, каждый шаблон, и осталась для вас неразгаданным сфинксом, загадкой в броне и синяках.

Глава 12.

Анут Иабор Хэв Дианит Тийс Семнадцатый

Тронный зал поглотил последние звуки удаляющихся шагов, и Анут Иабор Хэв Дианит Тийс Семнадцатый остался наедине с холодным величием своего титула и жгучим, унизительным осадком в груди. Не разочарование даже, а нечто более горькое и личное — ощущение себя как старого дурака, на миг поверившего в сказку, которую сам же и придумал. Тяжелое темно-синее одеяние, расшитое приглушенным серебром узоров, давило на плечи, будто выкованное из ночного свинца, а не из бархата и шелка.

Он сидел неподвижно, пальцы, белые от напряжения, впились в резных грифонов на подлокотниках трона, этого уродливого монстра из черного дуба и мертвого серебра, вознесшего его так высоко, что все казалось внизу мелким и неразборчивым. Яркий свет, просачивавшийся сквозь витражи, не освещал, а лишь подчеркивал пустоту, ложась разноцветными пятнами на каменные плиты, по которым только что стояли на коленях те, кому он доверял свой порядок. Рилан, Гаррик, Валра могли вскрыть душу, но не нашли в той девице ничего, кроме усердного, болезненного ума и синяков.

«Ничего, ваше величество… просто наблюдательна, умна… обладает выдержкой…» — слова командира висели в тишине, сухие и безжизненные, как шелест опавшей листвы по могильной плите.

Он сжал веки, пытаясь изгнать навязчивый образ: ее движения на песке, эти странные, почти неестественные падения, будто тело подчинялось не логике удара, а какой-то иной, изощренной науке. Он ловил себя на том, что жадно искал в них отзвук, тень, хоть слабый отсвет того, что видел лишь раз в жизни — ту невозможную пластику, то растворение в пространстве, что не подчинялось законам плоти и стали. Он, Анут Иабор Хэв Дианит Тийс Семнадцатый, король, перед которым трепещут графы и закаляют сталь легионы, позволил уму увлечься фантомом, и это была не ошибка стратега, это была слабость, тоскующего по чуду, и от того вдвойне позорная.

Гнев, тупой и беспредметный, закипал где-то под рёбрами, но он не дал ему вырваться, вдавив обратно в холодную, рациональную глыбу, которой должен был быть. Гнев был уделом таких, как Рилан, который сейчас, наверное, в ярости грызёт кулак в своих казармах, униженный публичной ошибкой. Командир стражи, лучший боец королевства. «Спутал с боевым опытом…» — да, спутал, и в этом был весь ужасающий смысл: их величайшие навыки оказались беспомощны перед простой, отточенной наблюдательностью.

Он медленно выдохнул, и звук выдоха потерялся в гулкой пустоте зала. Чувство глупца, оставшегося в дураках перед самим собой, было отвратительно, но его следовало препарировать, как труп на столе лекаря — извлечь из этой неудачи пользу, превратить публичный просчёт в скрытый ход.

Она не магия - инструмент. Острый, своеобразный, возможно, даже уникальный в своей узости инструмент. Видеть слабости, копировать ошибки, читать поле боя как простую книгу — на поле брани это делало её бесполезным солдатом, но в тишине канцелярий, в грудах пергаментов, в сухих отчётах о пропавших грузах и неувязках в налогах… там такой взгляд мог стоить легиона шпионов. Он представлял её не в доспехах на стене, а сгорбленной над столом в пыльном архиве, бледное лицо, освещённое свечой, тонкие пальцы водящие по колонкам цифр, которые для других были лишь скучной обязанностью, а для её ума — рассказом о лжи, о краже, о предательстве.

Он поднялся с трона, и складки темно-синего одеяния, тяжёлые как вода на дне глубокого колодца, беззвучно поползли за ним. Подойдя к витражу, он прикоснулся ладонью к холодному стеклу, за которым лежал его город, опутанный невидимыми нитями правды и обмана.

Тяжелая тишина тронного зала сменилась новым, еще более неприятным звуком — тихим голосом собственной совести, который звучал в голове короля четче любого придворного интригана.

Он заставил ее биться на мечах.

Мысль, простая и неотвратимая, вонзилась в него с неожиданной остротой. Янэс, хрупкая девица, чьи единственные доспехи — это холодный ум и стальная выдержка. Он, Анут Иабор Хэв Дианит Тийс Семнадцатый, приказал ей выйти на песчаный круг против закаленных в боях стражников, он видел, как ее швыряли о землю, как клинки мелькали в сантиметрах от ее лица, слышал приглушенный стон при особенно жестком падении. А она лишь поднималась, отряхивалась, и ее глаза — ясные, лишенные паники — продолжали вычислять, анализировать, читать противника.

Он не думал, что ей могут навредить. Нет, это была ложь, которую сейчас с горечью осознал. Он не думал о ней вообще, был ослеплен блеском собственной гипотезы, пьян от возможности прикоснуться к чуду. Он гнал ее по кругу, как испытуемого зверька, жадно вглядываясь в каждое движение, надеясь увидеть вспышку магии, проявление скрытой силы. А она… она просто пыталась выжить, используя единственное, что у нее было: свой острый, безжалостный к себе самой интеллект.

«Она же с самого начала была холодной, точной, прямолинейной, — пронеслось в его голове с мучительной ясностью. — Она не таилась в тенях, не шептала заклинаний, смотрела прямо. Отвечала честно, даже когда это было невыгодно. Ее «тайна» была у всех на виду: невероятная способность видеть. И как же я посмел усомниться? Как посмел искать в ясном ручье отражение призрака?»

Стыд, горячий и непривычный, разлился под тяжелым бархатом его одеяния. Он, король, вершитель судеб, позволил своей «бурной фантазии» — как жалко и по-детски это теперь звучало! — подвергнуть беззащитного реальной опасности. Он использовал ее как расходный материал в своем личном, тщеславном расследовании

Он смотрел на свои руки, подписывающие указы, держащие скипетр, пославшие сегодня на бой девушку. В них не было крови, но на них лежала ответственность за страх, за боль, за синяки, которые сейчас, наверное, темнели на ее бледной коже в покоях.

Потребность извиниться вспыхнула в нем не как порыв милосердия, а как необходимость восстановить порядок — в первую очередь, в самом себе. Оскорбить и унизить невиновного, пусть и по заблуждению, — это пятно на его репутации правителя, который должен быть справедлив. Но более того — это была личная неудача, он ошибся не как стратег, слепой король.

Однако извинение его не может быть простыми словами, оно должно быть действием. Исправлением.

И тогда решение родилось из самой этой стылой пустоты зала, выкристаллизовавшись не как дипломатический ход, но как единственно возможное искупление, простое и ясное, сметающее прочь все сложные расчеты, всю эту пыльную мишуру государственной целесообразности — не торжественная аудиенция в Мраморном павильоне, не сухой приказ о новом, пусть и почетном, назначении, а нечто куда более личное, куда более человечное, что-то, что не значилось ни в одном придворном регламенте.

Ужин.

Не в помпезном банкетном зале под прищуренными взглядами сотен глаз, жаждущих скандала или милости, а на маленьком западном балконе, том самом, забытом и непарадном, с потрескавшимися каменными перилами, увитыми спящим сейчас плющом. Там, за пределами церемониала, можно было бы говорить не как король с безгласной подданной, а как двое, один из которых, обремененный виной и властью, обязан, наконец, обнажить душу и вымолить прощение.

Он позволил картине завладеть сознанием, закрыв на миг глаза: простой дубовый столик, потрескавшийся от времени, а не лакированный до ослепительного блеска, две-три свечи в простых медных подсвечниках — не слепящие факелы, а теплые, неровные язычки, отбрасывающие трепетные тени, легкий ужин — возможно, печеная рыба с травами, теплый хлеб, легкое вино — ничего, что давило бы обязательством пиров и тостов. И она, Янэс, сидящая напротив, все та же, хрупкая и неразгаданная, возможно, все еще настороженная, ее плечи, может быть, слегка сведены от усталости и перенесенного страха, но уже не на раскаленном песке под лезвиями его стражников. Он сможет найти нужные слова, те самые, что сейчас жгли ему гортань, глядя прямо в ее ясные, лишенные иллюзий глаза, не прячась за непроницаемой маской монарха, сбросив, хоть на этот вечер, тяжкое бремя титула. И, возможно, услышать в ответ не сухой отчет или испуганный лепет, а ее настоящий голос, тихий и точный, звучащий не в ответ на допрос, а в свободном, пусть и тягостном, разговоре, увидеть наконец то, что скрывалось за поразительной выдержкой, — просто девушку, которую он своим высокомерием и жаждой чуда поставил на грань.

Это, конечно, был чудовищный риск, нарушение всех мыслимых и немыслимых протоколов, непредусмотренная, почти скандальная близость с пленительной девушкой, чье имя уже наверняка шептали в коридорах, плодородная почва для самых ядовитых сплетен, которые могли поползти по дворцу, как черви, но этот риск казался ему теперь единственно честной тропой через болото его собственной ошибки, единственным способом смыть с себя грязь несправедливости, ибо его заблуждение обернулось не только потенциальной выгодой, но и жестоким уроком в смирении, уроком, который требовал не указа, скрепленного печатью, а тихого, искреннего жеста, начала диалога, а не монолога власти.

Подойдя к скромному столику в нише, где лежали листы дорогого, бледно-кремового пергамента и стояли гусиные перья в фаянсовой чернильнице, он не стал звать придворного писца, не стал диктовать, а взял перо сам, ощутив его непривычную легкость в пальцах, привыкших держать лишь скипетр. И своей собственной, четкой рукой, лишенной вычурных вензелей, начертал короткое послание, намеренно обедненное титулами и церемониальными оборотами, дышащее лишь сутью: