Воспоминания призрачного испытания

«Янэс. Прошу оказать мне честь разделить ужин сегодня вечером на западном балконе. Солнце садится в восьмом часу. А.И.»

Он не написал «король», не поставил величественного «Мы», подписавшись лишь инициалами, сокровенным шифром, за которым стоял сейчас не правитель, а просто Анут Иабор, с его ошибками и стыдом. Пусть этот клочок пергамента станет началом, первым шагом в немыслимом танце извинения, началом попытки разглядеть то, что было перед ним все это время — не фантом, не инструмент, а живого человека, которого он своей слепотой несправедливо поставил под удар.

Аккуратно сложив записку, он прижал ее на мгновение к ладони, словно пытаясь вложить в бумагу часть своего непростого, щемящего намерения, затем резким, но тихим движением повернулся и позвал дежурного пажа, мальчика с бледным, испуганным лицом. «Передай лично в руки, только ей, и жди ответа, не отходи», — прозвучал приказ, тихий, но не допускающий возражений. И, глядя, как тот, почти бесшумно ступая, растворяется в синеватой мгле длинного коридора, Анут Иабор, откинувшись на спинку стула, впервые за этот бесконечно долгий, унизительный день почувствовал не привычную, давящую тяжесть короны и долга, а нечто иное — странное, щемящее, тревожное ожидание, сладкий и горький одновременно укол надежды, надежды не монарха, а просто человека, одинокого в своем величии, и отчаянно желающего быть наконец понятым.

Янэс иль Филь.

Ко мне постучался паж, испуганный ребенок, который, дрожа, протянул записку, я прочитала, посмотрела на его бледное личико и попросила передать мягкий, но непоколебимый отказ, малыш стал еще белее, похожий на восковую фигурку, но, поклонившись, все же ушел, затянув за собой тишину, что сразу же стала гуще и ощутимее.

Секунды превратились в минуты, а минуты в тягучие, томные часы, я терпеливо ждала в своем простом, сером легком платье, сидя у узкого окна и наблюдая, как последние лучи солнца уступают место синеве сумерек, и в конце концов дождалась того, чего, в глубине души, и ожидала.

– Да как она посмела?! – рык короля, низкий и яростный, сотряс не только стены, но и, казалось, самый воздух в моих скромных покоях, ну а чего он хотел, в самом деле, после того как заставил биться на мечах, подвергнув унижению и реальной опасности – просто пригласить на ужин, словно ничего и не было, я, конечно, обязана подчиняться, но не хочу, не могу, ибо злилась, ведь это жестокое представление отняло у меня не только физические силы, но и последние крохи доверия к его рассудку.

Пока я была погружена в свои горькие мысли, массивные дубовые двери с грохотом вынесло от мощного удара, я даже не успела понять, что происходит, как меня резко повалили на жесткую кровать, и великий, устрашающий король, весь — сгусток ярости и власти, тяжело навис надо мной, заслонив собой тусклый свет лампы.

– Янэс иль Филь, — начал он, и голос его звучал обманчиво мягко, но при этом из самой глубины груди исходило глухое, неумолчное рычание, — Мне очень интересно, по какой, скажите, причине вы сочли возможным мне отказать? — было видно, как он злится: каждая мышца на его лице была напряжена, а в глазах плясали опасные искры.

– Мой господин, — выдохнула я, стараясь сохранить ровность тона, хотя сердце колотилось где-то в горле, — в такой… позе не очень-то удобно вести дискуссию, особенно о хороших манерах, которых вам, простите, в данный момент явно не хватает.

– Я жду ответ на свой вопрос, — прошипел он, и его лицо стало ближе, настолько, что я ощутила исходящий от его тела жар, смешанный с запахом дорогого вина, кожи и гнева, это была не просто близость — это было вторжение, попрание всех границ, и мое собственное дыхание вдруг сперло от этой нелепой, почти животной интимности насилия.

– Господин, — проговорила я, медленно переводя взгляд в сторону, где когда-то были двери, а теперь маячили силуэты перепуганных и разгоряченных слуг, — Не могли бы вы соблюдать дистанцию между нами, а то ваши верные подданные, которые столь открыто наблюдают эту… пасторальную сцену, могут, чего доброго, придумать новые, еще более пикантные слухи, и тогда вам, помимо извинений передо мной, придется еще и оправдываться перед придворными дамами, которые наверняка будут огорчены таким грубым вмешательством в их монополию на скандалы.

И тут я услышала его рычащий стон, звук, в котором смешались ярость, досада и что-то еще, похожее на отчаянное бессилие, — будто у кого-то, наконец, сдали нервы, король резко выпрямился, отпрянув от кровати, и посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, полным такого раздражения и неприязни, словно я была не человеком, а чем-то назойливым и непонятным, насекомым, разрушившим его планы, затем, не сказав больше ни слова, он развернулся и быстрым, порывистым шагом, сокрушая своим видом все на своем пути, вышел из моих покоев, оставив за собой гробовую тишину, в которой я осталась лежать на смятой постели, ощущая на запястьях следы его грубых пальцев и странное, щемящее чувство, что эта битва, возможно, только начинается.

Слуги же, оставшиеся на пороге, не стеснялись теперь ни во взглядах, полных животного любопытства и страха, ни в перешептываниях, которые тут же поползли по коридору, подобно ядовитым змеям, и интересно, к чему же все это, в конечном счете, приведет — к моей опале, к новой, более изощренной проверке, или же эта вспышка монаршего гнева посеяла в нем семя чего-то иного, того самого недоумения, которое рано или поздно сменится вопросом, а вопрос — необходимостью настоящего диалога, от которого теперь, кажется, не отвертеться ни ему, ни мне.

На следующий день.

В темноте комнаты, где тени от камина играли на простых стенах, раздался стук — на этот раз не резкий и не властный, а скорее сдержанный, почти неуверенный. Янэс, не отрывая взгляда от узкого окна, где последние звезды растворялись в предрассветной синеве, лишь слегка повернула голову, когда массивная дубовая дверь, которую поставили на замен старой, очень быстро, без привычного грохота, медленно открылась.

На пороге стоял Анут Иабор, но это был не тот король, который вчера врывался здесь со гневом в глазах и грубой силой в движениях; он был без парадного плаща, в простой темной рубахе, которая, казалось, сливалась с полумраком коридора, и в его руках были две скромные глиняные кружки, из которых тянулся тонкий пар, смешиваясь с холодным воздухом комнаты.

– Можно? – спросил он, голос его звучал тише обычного, почти с робкой ноткой, и он стоял, слегка наклонив голову, словно ученик перед строгим учителем. – Я… принес перемирие. Точнее, глинтвейн. У дежурного на кухне выпросил. Говорят, он успокаивает нервы. Мои нервы, разумеется, ваши, судя по всему, и так в идеальном порядке.

Янэс не встала, лишь медленно перевела взгляд от звезд к его рукам, которые держали эти простые сосуды, затем к его лицу, на котором читалась не привычная уверенность, а скорее странная смесь решимости и смущения.

– Ваше Величество разносчиком горячих напитков? – произнесла она, и в ее голосе была не ярость прошлого дня, а скорее тихое, почти насмешливое недоумение. – Это новый придворный пост? Или следующее испытание — проверить, не отравлен ли глинтвейн?

Король вошел, поставил кружки на грубый деревянный стол у ее кресла и, не дожидаясь приглашения, сел напротив, с видом обычного дроу, который совершает что-то одновременно глупое и необходимое.

– Считайте это личной капитуляцией. Безусловной. – начал он, и его слова, хотя и звучали мягко, были вымучены, как признание, которое трудно выговорить. – Я, Анут Иабор, капитулирую перед… вашей способностью приводить меня в ярость одним лишь молчанием. Это дар, возмутительный. – Он взял свою кружку, сделал глоток и резко морщился, будто вкус был не просто неприятным, а откровенно оскорбительным. – Боги, он ужасен. Пахнет старыми носками и раскаянием.

Янэс наблюдала за ним, и впервые с того момента, как он появился в ее жизни, уголок ее рта дрогнул, не в улыбке, но в признаке того, что ледяная оболочка вокруг ее сердца начала таять.

– Раскаяние, говорите? – ответила она, и ее голос теперь был не острым, а скорее задумчивым, словно она изучала новый, незнакомый феномен. – Как интересно пахнет это чувство. А мне показалось, вчера здесь витал совсем иной аромат – смесь гнева, нарушенного суверенитета и… кажется, дорогого вина.

Анут Иабор поставил кружку на стол и посмотрел на нее, но теперь его взгляд был без той яростной интенсивности, которая прежде сжигала воздух; вместо этого в его глазах читалось усталое, почти болезненное любопытство.

– Вы знаете, что я думал, пока шел сюда по темным коридорам, рискуя, что меня примут за привидение или, что хуже, за влюбленного пажа?

Янэс сделала вид, что задумалась, слегка наклоняя голову, словно рассматривая эту картину в своем воображении.

– Думали, как бы эффектнее снова вышибить мою дверь? Или репетировали новую гневную тираду, но уже с элементом… горячего вина?

Король издал короткий, хриплый смешок, звук, который был скорее признаком ослабленной защиты, чем истинной радости.

– Я думал, что вы, наверное, единственная в королевстве, которой я не могу приказать. Не формально, нет. А по-настоящему. Не могу заставить сесть напротив, не могу заставить принять извинение, не могу… – Он сделал паузу, взгляд его опустился в глубину глиняной кружки, где темная жидкость казалась почти черной в полумраке. – Не могу заставить увидеть во мне того, кем я пытался быть на том балконе в своих фантазиях.

Улыбка Янэс, которая до этого лишь дрогнула, теперь полностью исчезла, растворившись в тихой серьезности, которая заполнила комнату. Она молча взяла свою кружку, поднесла ее к губам и сделала маленький глоток, но не позволила себе поморщится как он.

– Вы правы. Отвратительный. – произнесла она, и после еще одного глотка добавила, почти как учитель, оценивающий неудачную работу ученика. – И слишком сладкий. Королю, который заманивает женщин на ужин с видом на холмы, следовало бы разбираться в пряностях получше.

Анут Иабор наклонился вперед, положил локти на колени, и расстояние между ними сократилось, но теперь это сокращение было не вторжением, как прежде, а медленным, почти естественным сближением.

– Я не разбираюсь, абсолютно ничего не понимаю в том, как с вами быть, Янэс. Драконов усмирять, заговоры раскрывать – это пожалуйста. А тут… – Он жестом, легким и почти неуверенным, указал на пространство между ними, на эту невидимую, но ощутимую границу. – Тишина, которую вы носите с собой как доспехи. Отказ, который звенит громче любых моих приказов. Это сводит с ума.

Янэс опустила глаза, теперь ее взгляд был прикован к тонкому пару, который еще поднимался от ее кружки, словно маленькое облако в холодной комнате.

– Может, это и есть настоящая проверка, Ваше Величество? – сказала она, и ее голос был тихим, почти философским. – Не мечи на песке. А вот это. Сидеть в комнате с кем-то, кого ты обидел, и не знать, что сказать. Чувствовать себя не королем, а… мальчишкой, который разбил любимую вазу и теперь тычет пальцем в трещину, надеясь, что она сама склеится.

Взгляд Анута Иабора загорелся странной смесью облегчения и новой, уже не яростной, но более глубокой досады.

– О, теперь вы еще и в философы записались? Бить по больному мастерски. – Он вздохнул, откинулся на спинку кресла, и в этот момент его лицо, всегда скрывающееся под маской власти, стало уязвимым, усталым. – Я не понимаю, даже не знаю, с какого конца подойти. Предлагаю ужин – получаю скандал. Приношу ужасный глинтвейн – получаю лекцию о пряностях. Остается, видимо, принести свою корону на блюдечке. Хотите? Можете постучать ею о стол, когда я снова буду нести чушь.

Теперь Янэс улыбнулась по-настоящему, тихо, и впервые ее глаза, которые всегда были как заледеневшие озера, потеряли свою ледяную оболочку, в них появился свет, мягкий и теплый, как свет от камина.

– Корона, пожалуй, будет лишней. Она только звенеть будет. А у нас тут… – Она обвела взглядом свою простую комнату, где ничего не было кроме кровати, стола, кресел и шкафа. – и так достаточно шума от сплетен за дверью.

Они замолкали, и тишина, которая теперь заполнила комнату, была не враждебной, не напряженной, а общей, наполненной паром от двух кружек отвратительного глинтвейна и этим новым, странным взаимопониманием, которое возникло между ними. Король смотрел на нее, а она — на свои руки, которые обхватывали глиняную чашку, словно это был не просто сосуд для напитка, но символ этого неожиданного, почти невозможного момента.

– Так что же мне делать, Янэс иль Филь? – спросил он, и его голос был теперь очень тихим, почти как шепот, который предназначался только для нее. – Сдаться окончательно и уйти? Или… попросить вас научить меня, как с вами разговаривать? Заплатить уроки? Золотом, землями, отменой налогов? Хотя, зная вас, вы потребуете что-нибудь невозможное. Вроде… моей искренности. Или хорошего рецепта глинтвейна.

Янэс подняла на него взгляд, и в ее глазах появилось что-то новое — не покорность, не страх, не холодная расчетливость, а странная, осторожная нежность к этому могущественному, но в этот момент абсолютно растерянному королю.

– Начните с малого, Ваше Величество. – сказала она, и в ее словах была не инструкция, а скорее предложение, мягкое и открытое. – Допейте свое… перемирие. А потом… – Она сделала паузу, и в комнате, кроме их дыхания, был только треск дров в камине, звук, который теперь казался не просто фоном, но частью этого диалога. – потом, может быть, вы расскажете мне, что вы на самом деле хотели увидеть на том балконе. Без фантазий. Без сценария. Просто… что вы надеялись найти.

Анут Иабор смотрел на нее, его взгляд был теперь не оценивающим, не властным, но изучающим, словно он видел в ней не просто девушку, которая отказала ему, но деву, которая предложила ему путь, которого он никогда не знал. Затем он медленно поднял свою кружку, не как для тоста, но как для символического действия, которое означало согласие, принятие этого странного, нового начала. Янэс в ответ слегка наклоняла свою, и их кружки, простые и грубые, встретились в этом немом, но глубоком движении.

И они пили этот отвратительный, слишком сладкий глинтвейн, который пах старыми носками и раскаянием, но в этот момент он стал самым честным напитком, который они разделили, и этот разговор, тихий, медленный, заполненный не словами власти, но словами признания и поиска, стал самым честным разговором, который у них был с самого начала.