Воспоминания призрачного испытания

И когда придворный пришёл вести меня к королю, я поднялась с той же ледяной ясностью, что звучала в письме, — не рабыня, не эльф, но существо на отсроченном приговоре, и в глазах моих, пустых и бездонных, отражалось не отчаяние, а холодный, безошибочный расчёт выживания.

Королевский кабинет был залит не светом, а его золотой, удушающей имитацией, ленивые лучи падали через высокие окна, ложась тяжёлыми, пыльными полотнами на ковры, поглощавшие каждый звук, и это беззвучие давило сильнее крика, — давило нагромождённым богатством: мозаиками из раковин вымерших моллюсков, шкурами зверей с глазами из рубинов, застывшими в последнем ужасе, витринами, где в мутных растворах плавало нечто, ещё подававшее признаки жизни. Воздух, густой от ладана, старого вина и сладковато-гнилостного дыхания самой власти, обволакивал, как сироп, каждое движение.

Король Анут Иабор Хэв Дианит Тийс Семнадцатый восседал не на троне, а в кресле у камина, где тлели чёрные, маслянистые камни, испуская жар без пламени, — его тело, ещё хранящее память о воинской мощи, обрюзгло от долгого мира, а лицо, отмеченное когда-то благородством, теперь искажала привычная полуулыбка, он не отрывал от меня взгляд черных глаз с самого моего входа. Я замерла в трёх шагах, приняв выученный поклон, взгляд опустив на его сапоги из кожи морского змея, выдерживая молчание, которое он намеренно растягивал, наполняя лишь потрескиванием таинственных камней, — это была его территория, его первый ход в партии, где фигурой была я.

— Ну что ж, — произнёс он наконец голосом, густым, как патока, — Янэс, встань, позволь на тебя посмотреть, вчерашний мой… подарок не отнял у тебя красоты, надеюсь? — я выпрямилась, подняв глаза, но не встретив его взгляда, сфокусировавшись на точке чуть выше плеча, моё лицо оставалось маской из бледного, идеального мрамора, лишённой трещин, сомнений, самой тени эмоций.

— Благодарна за заботу Вашего Величества, — откликнулась я ровно, отшлифовав каждый звук до безжизненного блеска, — артефакт оказался… весьма познавателен.

Он медленно отложил свиток, положил локти на подлокотники, сплетя пальцы в замок, — Познавателен, — повторил он, и в голосе его прозвучала нотка охотника, учуявшего слабину, — какое любопытное слово для вещи, что, как докладывают, чуть не обратила тебя в дым призрачный, Торбен уверял, ты почти растворилась, — и, помедлив, добавил с нажимом, — страшно было?

— Страх, Ваше Величество, — ответила я, не меняя интонации, — это реакция живого существа на угрозу бытия, моя же природа оспаривает само понятие жизни в его обыденном понимании, следовательно, и страх как таковой являет собой проблему более философскую, нежели физиологическую.

Он замер, и в его черных глазах мелькнула досада, подобная той, что возникает у ребёнка, чья замысловатая игрушка отказывается издавать положенный звук, — Оспаривает, проблематичен, — проворчал он, откидываясь в кресле, — ты говоришь, как наш архивариус, а не как девушка, пережившая ночной кошмар, мне не нужны тут трактаты, Янэс, мне нужна… аутентичность, я собрал тебя, как диковинный цветок, чтобы наблюдать цветение, а не чтобы любоваться восковой копией.

— Я являюсь тем, что есть, Ваше Величество, восковая копия или цветок — вопрос исключительно восприятия смотрящего, — парировала я, и в этот миг с потолка, из резного карниза, сорвалась и упала между нами небольшая летучая мышь, очевидно, оглушённая тишиной или жаром камней, — она беспомощно забилась на полу, нарушив ритуал противостояния.

Король, на мгновение отвлечённый, с раздражением топнул ногой, не попадая, но заставив зверька замолкнуть в оцепенении, — затем резко встал, его тень поглотила меня, и он приблизился, нарушив всякую дистанцию, его дыхание, пропитанное дорогим маслом и металлом, обволокло меня, — Вот так? — прошептал он, и шёпот его был опаснее крика, — ты всегда была такой, холодной, или это… она научила тебя этому, любимая Агатиньес, прятаться за словами и этим ледяным взглядом?

Удар был точен, направлен в самое незаживающее место, но мои черты не дрогнули, я лишь позволила глазам, медленно, с ледяной учтивостью, встретить его взгляд, — Моя Агатиньес научила меня многому, Ваше Величество, в том числе и тому, что самая прочная броня часто невидима, как ветер, который нельзя схватить.

Он засмеялся, но смех его был беззвучным сотрясением груди, — Броня, прекрасно, а что скрывает эта броня, Янэс, что там, внутри, гнев, ненависть, или… боль, может, одиночество? — протянул руку и вдруг, стремительно, сжал мою шею чуть ниже подбородка, не перекрывая дыхание, но властно фиксируя. Его пальцы были горячими и грубыми. — Я мог бы дать тебе тепло. Сделать тебя не экспонатом, а… фавориткой. Но для этого ты должна быть живой.

Я не дрогнула, глядя прямо на него сквозь его пальцы.

— Ваше Величество слишком добр, — прозвучал мой ровный голос. — Однако тепло… прерогатива тех, кто целиком принадлежит этому миру. Я же… лишь гость временный.

Его глаза вспыхнули. Пальцы на моей шее сжались чуть сильнее. — Ты скучная игрушка, Янэс. Прекрасная, загадочная, но скучная. А игрушки, которые не открываются, надоедают. И их… ломают, чтобы посмотреть, что внутри.

Он отпустил мою шею так же резко, как и схватил, и отступил на шаг, всё ещё пылая немым гневом. Затем его выражение сменилось на властное и требовательное.

— Довольно игр, ты будешь служить мне сегодня, не как тень, а как женщина. Пойдём.

Не дав ответа, он резко развернулся и направился к скрытой в стене дубовой двери. У меня не было выбора, я последовала за ним, мои шаги беззвучны на густых коврах.

Мы вошли в комнату для омовения, помещение было высечено из тёмного, полированного камня, по которому с тихим шелестом стекали непрерывные струи тёплой воды, создавая вокруг влажную, парящую дымку. В центре, врезанная в пол, сияла огромная чаша купели из чёрного мрамора, уже наполненная водой, от которой поднимался лёгкий пар.

Король остановился посреди комнаты и распахнул руки. — Раздень меня.

Его приказ висел в сыром воздухе, я подошла, мои движения оставались плавными и точными, как и всегда, помогла ему снять тяжёлый, расшитый камнями камзол, затем — тонкую шёлковую рубаху. Под ней оказалось тело, всё ещё могучее, с рельефом старых мышц и шрамов былых битв, но уже тронутое мягкостью изобилия. Я опустилась на колени, чтобы снять его сапоги, затем — узкие штаны из тонкой кожи.

Когда дело дошло до последнего предмета — лёгких льняных исподних, — мои пальцы на миг замерли. Почти незаметная пауза, всего лишь доля секунды, он её уловил. Его взгляд, тяжёлый и ожидающий, жёг макушку моей головы. Я потянула за ткань, исподнее упало к его ногам.

Влажный, горячий воздух ударил мне в лицо. Передо мной обнажилось его полное мужское достоинство, уже полувозбуждённое, внушительное и требующее. Любая другая на моём месте могла бы смутиться, отпрянуть, покраснеть, но внутри что-то холодно и отстранённо отметило его размер, готовность. На миг, быстрый, как вспышка, перед внутренним взором промелькнуло неизбежное: что однажды эти руки, это тело, этот… инструмент власти потребуют большего, чем просто созерцания, что чаша купели — лишь прелюдия.

Я отогнала мысль, как сдуваю пылинку, моё лицо осталось непроницаемо-спокойным, лишь сделала глубокий, бесшумный вдох, будто готовясь к погружению, и подняла на него пустой взгляд.

— Ванна готова, Ваше Величество, — произнесла я ровно.

Он, всё ещё изучая мою реакцию, с едва уловимым разочарованием в глазах, шагнул в воду и погрузился в неё с тяжёлым вздохом, я взяла с края чаши мягкую губку и кувшин с ароматными маслами. Присев на край мрамора, я начала омывать его широкие плечи, спину, могучие руки. Вода стекала по коже и по стенам, тихо журча, наполняя комнату звуком, похожим на далёкий водопад. Я двигалась методично, почти механически, смывая с него пот, пыль власти и гнев сегодняшнего дня. Он откинул голову назад, закрыв глаза, но я знала — он не спит, ждёт хоть какой-нибудь трещины в ледяной глади. Но ее не было, была только тень, камень и тихое, неумолимое течение воды, отсчитывающей время до конца этих шести месяцев.

Воздух в комнате всё ещё дрожал от пара, когда король, не дав мне вытереть руки, резким жестом велел следовать, вода с моих пальцев стекала холодными каплями на каменный пол, оставляя тёмный след, который тут же поглощался жадной влагой стен.

Мы шли не в его личные покои, а вглубь восточного крыла, по коридорам, где воздух густел от запахов мускуса, сладких вин и перегретого тела. Звуки — сдавленный смех, звяканье браслетов, неясный гул голосов — нарастали с каждым шагом, словно мы приближались к сердцу какого-то огромного, дышащего зверя.

Двери перед нами распахнулись без стука. Волна тепла, звука и запаха ударила в лицо.

Комната, называемая «Вечерними покоями», была огромным логовом, низкие диваны, заваленные шёлковыми подушками, тянулись вдоль стен. Ковры под ногами были такими густыми, что гасили любой звук шагов, создавая ощущение нереальности происходящего. В воздухе висел сизый дым благовоний, перемешанный с испарениями вина и пота. Полуобнажённые фигуры наложниц и нескольких фаворитов переплетались в ленивых, отработанных позах, кто-то тихо смеялся, кто-то нашептывал что-то на ухо, кто-то просто смотрел в пространство стеклянным взглядом.

Всё это замерло на секунду при нашем появлении, взгляды — любопытные, ревнивые, оценивающие — скользнули по королю, а затем увязли во мне. В моей простой, сухой одежде, с влажными волосами и лицом, лишённым выражения, я была инородным телом в этой плоти и бархате.

Король вошёл в комнату, как капитан на палубу своего корабля, тень раздражения от нашей предыдущей встречи всё ещё лежала в складках у его рта, но сейчас он трансформировал её в нечто иное — в демонстративную, самоуверенную власть.

— Не стой на пороге, тень, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Войди и займи своё место.

Он двинулся к центру комнаты, где на самом большом ложе уже освободили для него место. Две наложницы — одна с волосами цвета тёмного мёда, другая рыжеволосая — тут же прильнули к нему, как плющ к скале, их руки привычно и жадно потянулись к нему.

Я сделала несколько шагов внутрь и остановилась у высокой вазы с экзотическими, увядающими цветами. Место «тени». Место наблюдателя.

Король не стал сразу погружаться в действо, он откинулся на подушки, приняв чашу вина из рук рыжей, но его черные глаза, холодные и ясные сквозь дымку комнаты, были прикованы ко мне.

— Смотри, Янэс, — произнёс он громко, чтобы слышали все, голос его был густым, как мёд, но в нём слышалось лезвие. — Смотри, как живут те, кто не боится чувствовать. Как они берут то, что хотят. Как они… отдаются.

Это был приказ и новый эксперимент. Он хотел видеть во мне смущение, отвращение, возможно, подавленное любопытство, любую искру. Я подчинилась, смотрела.

Но я видела не то, что он ожидал, моё восприятие, заточенное на анализ, рассекло яркую картину на составляющие.

Рыжая, что подала вино, занимала высшую позицию. Её прикосновения были уверенными, взгляд — оценивающим. Девушка с тёмными волосами старалась больше, её смех был чуть громче, движения — чуть навязчивее, она боролась за внимание, которое уже начало ускользать. Постепенно, под влиянием вина и нарастающей, показной страсти короля, атмосфера в комнате накалилась. Звуки стали громче, движения — менее скоординированными, король, всё ещё наблюдая за мной краем глаза, теперь погружался в действо с видом доказывающего свою правоту.

Именно тогда темноволосая наложница, та, что боролась за внимание, совершила ошибку. Её ревнивый взгляд упал на меня — неподвижную, чистую, не участвующую фигуру у вазы, в её глазах вспыхнуло что-то острое — смесь зависти, злобы и отчаяния.

Она оторвалась от короля, её щеки пылали.

— А она что тут делает? — её голос прозвучал слишком резко, перекрыв на миг гул комнаты. Все затихли. — Стоит, как статуя, смотрит. Тебе, что, нравится, когда на тебя смотрят, господин? — Она попыталась вложить в слова игривость, но получился только ядовитый шип.

Король медленно повернул к ней голову. В его взгляде не было гнева, лишь холодное любопытство, как у учёного, наблюдающего реакцию подопытных.

— Лора, — произнёс он тихо. — Ты говоришь о моей гостье?

Лора, почуяв опасность, но не в силах остановиться, кивнула в мою сторону.

— Она… она портит атмосферу, холодная, мёртвая. Зачем она здесь?

Все взгляды устремились на меня. Давление ожидания стало почти осязаемым. Король отпил вина, его глаза сверкали, он ждал.

Я встретила взгляд Лоры, не её разгневанный, влажный взгляд, а саму её суть — испуганное существо, пытающееся удержаться на скользком склоне, отталкивая других.

Я заговорила, мой голос прозвучал в внезапно наступившей тишине с той же ровной, аналитической ясностью, с какой я описывала бы погоду.

— Ваше присутствие здесь основано на стратегии прямой эмоциональной провокации, — сказала я, глядя на Лору. — Цель — переключить фокус внимания сконцентрированной власти на себя, создав конфликт низкого порядка. В текущей иерархической конфигурации, где доминирует один субъект, такой подход имеет низкую прогнозируемую эффективность. Он приводит не к росту статуса, а к маркировке вас как источника нестабильности.

В комнате повисла гробовая тишина. Кто-то подавил смешок, но тут же замолчал. Лора побледнела, её губы задрожали. Она не поняла и половины слов, но поняла тон — абсолютно беспристрастный, обесценивающий её страсть, ревность, существование здесь до уровня неудачного тактического хода.

Король не засмеялся, он отставил чашу. В его глазах не было ни веселья, ни гнева, был шок чистого, леденящего понимания. Он пытался устроить спектакль плоти и чувств, а я составила протокол наблюдения за поведением социальных животных в условиях искусственной иерархии, не просто отказалась играть — а переписала правила его игры на свой, непостижимый ему язык.

Он медленно поднялся с ложа, отстранив наложниц, его лицо было непроницаемо. Он подошёл ко мне, и в его шаге не было прежней ярости, была новая, настороженная тяжесть.

— Выйди, — сказал он тихо, но так, что слово прорезало тишину, как лезвие.

Я кивнула, повернулась и вышла из «Вечерних покоев», оставив за спиной ошеломлённую тишину, разбавленную теперь уже совсем фальшивым шёпотом.

Коридор встретил меня прохладой и безмолвием. Но в моей голове не было пустоты. Там, аккуратными рядами, раскладывались свежие данные.

Возвращаясь в свою комнату, я прошла мимо высокого окна, лунный свет упал на мою руку. Я остановилась и посмотрела на ладонь, всё ещё влажную от воды. Затем очень медленно сжала её в кулак, не чувствуя ни гнева, ни триумфа, просто констатируя факт. Он пытался бросить меня в огонь, но не получилось, у бабушки методы были хуже.

Глава 8.

Ночь, снова бессонница – вечная спутница с тех пор, как жизнь рассыпалась на мелкие, острые осколки. Я лежала в холодной постели, взгляд мой был пригвождён к тёмному окну, за которым расстилался незнакомый, враждебный мир. Здесь, в Финсельбурге, я стала чужой, но мои мысли, словно блуждающие души, часто возвращались туда, где когда-то был мой дом, Мильхэль – моя родина, ставшая чужбиной, мир, где под маской дворцового блеска скрывались зубы хищников.

Сколько лет прошло с того дня? Пять? Шесть? Время в плену, течёт иначе, то растягиваясь в мучительно долгие часы, то сжимаясь в неистовый полёт. я помню тот зал, тронный, мерцание золота, тяжесть бархата, прохладу камня.

Я стояла на коленях, голова опущена, плечи едва заметно дрожали от внутреннего напряжения, но не от страха. Холодный, кристально чистый холод мысли, застывший под маской каменного безразличия.

Впереди, на высоком троне, величаво восседали они: Королева Агатиньес иль Филь, моя бабушка, чья красота была резким, искусственным лезвием, отточенным годами интриг, и Король Феанор ли Морнэмир, мой дед, чьи глаза подобно двум чёрным уголькам сверкали гневом.

- Какое ничтожество! — слова короля Феанора вылетели, как плевок. — Грязное создание, которое ни на что не способно! Ты даже своего мужа защитить не смогла!

Язык не поворачивался ответить, слова отскакивали от незримой брони, которой себя окружила. Я не могла показать им, что его гнев достигает меня, не могла дать им эту пищу.

- А, возможно, не хотела, — прозвучал ровный, ледяной голос Агатиньес, лишённый малейшего намёка на эмоции. — Девчонка даже нормально его удовлетворить не смогла.

Её слова, лишённые яда, были, пожалуй, ещё более сокрушительными, они были констатацией факта, вынесенной будто бы от имени всего мира.

- Тебя вернули! — Король уже не говорил, он рычал, звериным, потерявшим человечность звуком. — Наследный принц отказался от подстилки! Насколько же нужно опозориться, чтобы от тебя отказались?!

Язык проглотила, безмолвие. Единственное моё оружие, имеющее хоть какой-то вес в этом зверинце.

-Ну что ты, мой дорогой супруг, — тут же мягко, успокаивающе заговорила королева, её голос был сладок, как яд, — Не стоит так кричать, ты же сам знаешь, насколько драконы ценят чистоту.

-Чистоту! — король перешёл на новый уровень ярости. — Как никто другой знаю! Это ничтожество ещё не понятно, от кого понесла ребёнка! Чего молчишь?! Язык проглотила или сказать нечего?!

Он не стеснялся в выражениях, отчитывая меня, как предателя, хотя, я была ему внучкой, но частью семьи меня не считал. Всего лишь удобная разменная монета, которую теперь отправили обратно, обесцененную.

- Ваше Величество, король Феанор ли Морнэмир, — я произнесла эти слова, звучащие из моего рта, чужие. — Вы абсолютно точно всё сказали, не смогла выполнить ваш наказ, и политический союз не был заключен по моей вине.

Голова моя опустилась ещё ниже, касаясь холодного камня серединой лба, поза смирения, молитвы.

- Приму любое наказание, — добавила я, всё тем же ровным, без эмоциональным тоном.

- Я бы тебя убил, — выплюнул король. — Вот просто взял и убил!

- Это было бы слишком лёгкое наказание, — вклинилась Агатиньес. В тоне её не было ни злорадства, ни сожаления, только холодный расчёт. — Лучше пусть ею займутся маги. Да и цепи, я думаю, ей были бы полезны, она ведь, дитя, соскучилась по ним, верно?

Да, моя королева, — голос был тих, но чёток, внутренне всё сжалось от ужаса, но внешне – ни малейшего колебания.

Вот и хорошо, — королева мельком улыбнулась, что резко повеяло могильным холодом. — Стража! Увести Янэс иль Филь в склеп. Наградить её семьюдесятью ударами, посадить затем в цепи и вызвать старшего мага. А её дочь… отправить ко мне в покои, - голос стих, а вот мои пытки и наказания только начинаются.

Спустя время…

Скрип засовов, лязг железа, гулкое эхо шагов в каменном мешке. Склеп, холод, проникающий до самых костей, запах сырости и затхлости, смешанный с предвкушаемой болью. Тяжёлые, грубые руки схватили меня, сдернули с ног.

Удары, семьдесят. Всякий раз, как будто ломали кость. Каждый удар – молот, бьющий по наковальне моего безразличия. Кровь, горячая, смешивающаяся с потом, струилась по спине, прилипая к холодной плоти. Я не кричала, не стонала, просто ощущала каждую клетку своего тела, кричащую от боли, но мой разум не позволял им выдать звук.

Язык цепей, тяжёлые, ледяные оковы, сдавливающие запястья и щиколотки. Они впивались в кожу, с каждым движением причиняя новую, тупую боль. Мир сузился до этого холодного, влажного пространства, где единственной реальностью были боль и цепи.

Звук походки, не рабской, не стражника. Шаги, наполненные скрытой силой. Старший маг, я почувствовала это ещё до того, как он вошёл, его аура была подобна ледяному ветру, обещающему бурю.

Он не говорил, его присутствие уже было пыткой. Он остановился передо мной, и я почувствовала, как воздух вокруг меня стал плотнее, тяжелее, будто кто-то пытался вдавить меня в каменный пол.

Затем – вторжение, нежное, но неумолимое, как вода, проникающая сквозь трещины. Он не ломал, исследовал. Каждое воспоминание, мысль, сохранённое чувство – всё было под его пристальным, колючим вниманием.

Он шел по моей памяти, как по хрупкому зеркалу, ища трещины, он видел мой страх, моё отчаяние и облегчение, когда поняла, что муж мёртв. Видел моё чувство вины, от которого я так яростно отбивалась, он вытягивал их, изолировал, как будто раскладывал на столе.

Голос его, тихий, проникающий прямо в сознание, был подобен шёпоту пустоты.

«Почему ты не защитила его?»

«Ты знала, что он слаб?»

«Была ли возможность?»

«Ты боялась? Скажи, чего ты боялась больше всего?»

«Эта холодность… это защита, не так ли? Защита от чего? От всего?»

«Такая юная, а уже такая пустая. Где твои чувства, дитя? Где твоя страсть? Где – твоё горе?»

«Тебе нравилось, что он делал? Или ты сама хотела убить?»

«Что ты чувствовала, когда поняла свое положение?»

«Ты знаешь свое место? Понимаешь, что не заслужила дышать?»

Каждый вопрос был ударом, не по телу, а по моей укреплённой, кристальной броне. Они царапали, искали болевые точки. Я чувствовала, как трещины проступают, как под натиском его силы мой внутренний мир начинает оседать, рассыпаться.

Но мой разум работал, он фокусировался на одном: не давать им почувствовать, что они могут сломать меня, я концентрировалась на холоде, на ровности, на той точке, где боль становится просто информацией.

Не отвечала вслух лишь молчанием, мои мысли, устремлённые в бесконечную пустоту, были непроницаемы. Я представляла себя скалой, о которую разбиваются волны, пустым сосудом, который невозможно наполнить.

Он пытался вытащить из меня боль, но всё, что он находил, было лишь отражением моего самоконтроля, моими воспоминаниями. Я чувствовала, как его сила бьётся обо что-то твёрдое, не податливое, как натиск становится всё более отчаянным, но всё менее эффективным. Он отступил, почувствовала, как давление исчезло, воздух снова стал легким, но отзвук его вторжения остался. Ощущение, будто тебя пропустили через сито, и остались только самые мелкие, крепкие частицы. Он смотрел на меня, его глаза, обычно исполненные знания и власти, теперь выражали недоумение. Маг не сломил меня, не нашёл того, чего искал.

— Ты… — начал он, но осекся.

Я подняла голову, смотрела прямо в его глаза. Мои же, возможно, были похожи на льдинки, но теперь в них мелькнул отблеск внутреннего огня, который пожирал всё, что пыталось его задеть.

— Я всё ещё здесь, — произнесла я, мой голос дрожал, но не от страха, от ощущения, что выстояла, выжила.

Он ушёл, оставив одну, в цепях. Я смотрела на них, которые должны были быть наказанием, на своё тело, которое должно было страдать. И думала с той же холодной ясностью, которой научилась.

Боль – это информация. Цепи – это ограничение. Но главное – это разум, который может видеть сквозь боль, который может работать даже в цепях.

Воспоминания – коварные предатели, они рвутся из глубин памяти, освещая прошлое ярким, но таким обманчивым светом. Реальность же, она всегда найдет способ напомнить о себе. Едва заметное колыхание энергии, тонкий, лишь намеком присутствующий, но от того лишь более тревожный запах крови, и, что самое страшное, полное, абсолютное отсутствие магических потоков, исходящих от самого сердца королевства, от его покоев. Короля Финсельбурка, Анут Иабор Хэв Дианит Тийс Семнадцатого.

Даже здесь, в этой чужой, враждебной земле, где я была лишь бледной тенью, лишь призраком, не могла не чувствовать тончайших вибраций мира. И сейчас что-то было чудовищно неправильно. В моих старых книгах, в моих позабытых записях, говорилось о таких, кто прячется в тенях – убийцы, столь тихие, столь незаметные, что их присутствие невозможно уловить. Невидимые, неосязаемые. Но я же наполовину призрак, тонко разбираюсь в энергетических потоках, и смогла их почувствовала.

Сердце пропустило удар, отчаянно забилось в клетке рёбер. Это было не связано с приказами, не с долгом, не с теми жутко болезненными ранами, которые оставили в моей душе прошлые события, нет. Это было что-то совершенно новое, личное, до глубины души. Желание защитить того, кто смотрел на меня не как на монстра, не как на объект для изучения, а как на настоящее, живое чудо.

Я стремительно, но абсолютно беззвучно выскользнула из своих покоев. И у дверей покоев короля… зрелище, от которого кровь застывает в жилах, душа сжимается от ужаса. Обезглавленные стражники. Их тела лежали на полу, так аккуратно, почти утонченно. Ни единой капли крови на их одежде, только на том начищенном до блеска паркете. Работа истинного мастера. Мгновенно. Без следа.

Времени не было. Ни секунды. Я должна была действовать, действовать сейчас.