Притворись моей невестой

Я не знал, что она придёт подписывать рассадку в пятницу в восемь вечера.

Я не знал, что в моём кабинете приоткрыта дверь.

Я узнал об этом в среду — когда охранник этажа в вечернем отчёте отметил: «21.11, 19:40, Зарецкая А.О., оставила документы на ресепшене, в кабинет не заходила».

Время совпадало с разговором с Глебом. Минута в минуту.

* * *

Из всей Москвы мнение одного человека — организатора праздников двадцати шести лет, с отколотой кружкой и привычкой танцевать с половником, — стало для меня вдруг важнее сводок совета директоров.

Единственный человек, чьё мнение меня волновало, услышал именно те слова, которые не имели к нему никакого отношения.

Исправить это я не мог. Объяснить — не имел права: пока Герман верит в функцию, Алиса в безопасности. Скажи я ей правду — она сыграла бы облегчение, а Герман читает не документы. Герман читает лица.

Оставалось две недели. Я сказал себе: выдержишь.

Не выдерживалось.

* * *

Она избегала меня по графику, который мог бы составить я сам: встречи перенесены на день, ужины — «спасибо, я поем», взгляд — поверх плеча, голос — вежливый, как у консьержа. Стикер-война на холодильнике прекратилась. Из кухни исчезла отколотая кружка.

Нина Григорьевна на четвёртый день поставила передо мной завтрак и сказала:

— Девочка как подменённая. Не ест почти. Что ты сделал?

— Ничего.

— Вот всегда так, — вздохнула она, забирая у меня планшет. — Сначала мужчины «ничего», потом девочки не едят. Иди работай, кормилец.

На пятый день я отправил ей билеты в Художественный — на премьеру, о которой она вскользь упоминала. Она передала их Жанне. С запиской: «Вашим подрядчикам нужнее. Спасибо за щедрость, Марк Александрович».

«Щедрость». Она била точно в цель — туда, где у меня теперь что-то болело.

На шестой день были уроки танцев.

* * *

Хореограф Регина — сухая дама с осанкой экс-балерины — поставила нас в позицию и включила вальс.

— Первый танец на балу — ваш. Весь клан будет смотреть. Спина, Марк Александрович. Взгляд — на партнёршу, а не на выход.

Мы пошли по кругу. Алиса танцевала безупречно — и это было хуже всего. Безупречность означает контроль. Контроль означает дистанцию. Она держала ровно столько сантиметров между нами, сколько позволял этикет, и столько же — в голосе, когда отвечала «да, хорошо», «нет, спасибо».

— Стоп, — сказал я. Музыка оборвалась. — Ты танцуешь, как на похоронах.

— Я танцую, как заказано, — ответила она, не поднимая глаз. — Как функция.

Регина переводила взгляд с меня на неё с профессиональным интересом человека, который видел сотни пар и всё ещё верит в любовь.

— Продолжим? — спросила она осторожно.

— Нет, — сказал я. — Регина Валентиновна, спасибо. Дальше мы сами.

Когда дверь за хореографом закрылась, Алиса развернулась ко мне — и я увидел, что глаза у неё потемнели от злости.

— Что это было? — спросил я.

— Это было ровно то, что ты заказывал. — Голос звенел, как натянутая струна. — Механизм. Один слаженный механизм. Или мне ещё и дышать в такт музыке?

— Алиса…

— Я слышала тебя. — Она шагнула ближе, и на секунду мне показалось, что она сейчас ударит меня, — и я, пожалуй, заслужил. — В пятницу. В офисе. Дверь была приоткрыта. «Она ничего для меня не значит. Инструмент. Функция». Помнишь?

В зале стало очень тихо. Только вентиляция гнала воздух, и вальс на паузе щёлкал чем-то в колонках.

— Я хочу объяснений, — сказала она. — Сейчас. Не «после четырнадцатого февраля», не «когда-нибудь». Сейчас.

Я смотрел на неё — на эту злую, прямую, с пылающими щеками девушку в тренировочном зале моей башни, — и впервые за годы мне хотелось послать к чертям все операции, все трасты, все пятьдесят один процент.

Сказать ей всё.

— Не здесь, — произнёс я вместо этого и взял её за руку. — Пойдём.

Глеб проверил малую переговорную на сорок первом этаже — ту, что после последней проверки была чистой, как операционная. Я закрыл дверь сам.

— Слушай меня внимательно, — сказал я. — И задай потом один вопрос.

— Я задам его сейчас. Это было про меня?

— Нет. Ни одно слово из того разговора не было про тебя. — Я выдержал её взгляд. — Больше я сказать пока не могу. Мне нужно, чтобы ты поверила мне один раз. Две недели. Ровно столько мне нужно, чтобы закончить дело, после которого я объясню тебе всё — каждое слово, каждую запятую.

— С какой стати мне тебе верить? — спросила она тихо.

И вот здесь я сделал то, чего не делал никогда: сказал вслух то, что по всем моим собственным правилам не произносится вслух.

— Потому что за тридцать четыре года я ни разу не нарушал собственных правил, — сказал я. — Кроме одного. Того, что про поцелуи. Его я нарушил с тобой. И нарушил бы снова — даже зная всё, что знаю про себя.

Она молчала. Я видел, как в ней борются злость, боль и что-то третье — то, чему она сама не давала названия, как и я.

— Это не ответ, — сказала она наконец.

— Знаю, — ответил я. — Но это правда. На сегодня — вся, которую я могу себе позволить.

Она кивнула — коротко, по-деловому, — и вышла. Но на пороге остановилась и, не оборачиваясь, сказала:

— Две недели, Ветров. Я считаю.

* * *

За два дня до бала, в два часа ночи, я спустился на кухню за водой — и застал её на подоконнике, с бокалом.

— Это «Шато Марго» восьмого года, — сказал я, включая свет. — Две тысячи евро бутылка.

— В пересчёте на бокал — дешевле твоей искренности, — ответила Алиса. Глаза у неё были красные, как будто она… нет. Она не плакала, сказал я себе. Не из-за меня. Не после всего.

Я налил себе воды. Сел напротив, на стул, — и мы сидели в ночной кухне небоскрёба, как двое уцелевших после кораблекрушения.

— Твоя очередь, — сказала она вдруг. — Я тебе рассказала про папу. Ту ночь. Теперь ты. Расскажи что-нибудь, чего нет в досье.

Я должен был отказать. Дистанция — наше всё, дистанция — безопасность, дистанция…

— Мне было четырнадцать, когда не стало отца, — сказал я. — Я рассказывал тебе короткую версию. Вот длинная. Мы ехали с Новой Риги, он вёз меня с тренировки, шёл снег. Фура вышла на нашу полосу. Отец успел вывернуть — своей стороной на удар. — Я повертел стакан. — Бабушка приехала в больницу под утро, села у моей кровати и три дня не отходила. А на четвёртый сказала юристам: «Созывайте совет. Внук поправится — и будет учиться делу». Ей было шестьдесят шесть. Она вытащила семью и компанию одна, за десять лет, в стране, где всё рушилось. Я вырос с ощущением, что любовь в нашем роду выражается контролем, Алиса. Заботой через проверки. Нежностью через сметы. Другого языка я не выучил.

— Выучил, — сказала она тихо. — Ты его просто прячешь. Нина Григорьевна говорит, что ты в шесть утра спрашиваешь, поела ли я. Ты думаешь, я не понимаю, кто заказывает мне машину до объекта? Кто поставил охрану маме и Кириллу? — Она усмехнулась, невесело. — Кто выкупил папин долг за час, даже не спросив «зачем тебе это».

— Это управление рисками.

— Конечно. — Она допила вино и вдруг спросила совсем другим голосом: — А Ева? Это тоже управление рисками?

Я помедлил. Про Еву можно было не рассказывать — но после её отца и моего снега врать или молчать означало проиграть что-то важное.

— Четыре года назад я собирался сделать Еве предложение, — сказал я. — Кольцо лежало в сейфе. Я готовил сделку года — выкуп отельной сети «Северный Сокол», восемь месяцев переговоров, закрытая информация. За три дня до подписания условия сделки оказались у конкурентов. Один в один, до цифр. — Я смотрел в стакан, как в тот снег. — Проверка заняла две недели. Следы вели к Еве. И к Герману, которому она их продавала. Я не устраивал сцен. Просто вычеркнул обоих. С тех пор я проверяю всех, Алиса. Абсолютно всех.

— Кроме меня, — сказала она.

— Кроме тебя, — согласился я. — И это, по всем моим правилам, — главная ошибка, которую я допустил за десять лет.

Она смотрела на меня долго. В ночной тишине гудел холодильник.

— Знаешь, что самое смешное? — произнесла она наконец. — Я ведь тоже себя убеждала. Каждый день. «Это контракт. Это роль. Ты профессионал, Зарецкая». У меня даже список был — в телефоне, в заметках. «Причины, почему это не по-настоящему». Десять пунктов.

— И сколько осталось?

Она отвела глаза.

— Ни одного, — сказала она почти шёпотом. — Я стёрла его на прошлой неделе. После блинов.

Я поставил стакан. Подошёл — медленно, давая ей все шансы остановить меня, — и сел рядом на подоконник. Так близко, что видел, как бьётся жилка у неё на виске.

— Алиса.

— М?

Я поднял руку и убрал прядь, упавшую ей на щёку. Пальцы коснулись кожи — горячей, живой, настоящей, — и она не отстранилась. Она подняла на меня глаза, и в них было всё: злость, боль, усталость, вино, бессонница и то самое третье, без названия, — то же самое, что было у меня внутри последние шесть дней.

Я наклонился. Она подалась навстречу — на сантиметр, но я заметил.

Между нашими губами оставалось дыхание, когда в кармане завибрировал телефон.

Я не ответил бы. Клянусь, я не ответил бы никому на свете — но на экране высветилось: ГЛЕБ. В два часа ночи Глеб звонит только по одному поводу.

— Да.

— Таисия Аркадьевна, — голос Глеба был лишён всех интонаций, а у Глеба не было интонаций только в одном случае из ста. — Боль в груди. Дыхание сбивается. Врачи в пути, везут в Лапино. Я уже поднял наших.

Я поднялся так резко, что бокал Алисы покачнулся на подоконнике.

Она уже была на ногах — бледная, собранная, никакой сонливости. Профессиональная реакция человека, который десять раз за карьеру решал катастрофы за минуты до открытия занавеса.

— Едем, — сказала она. — Машина внизу?

— Алиса, тебе не нужно…

— Марк. — Она посмотрела на меня так, что все мои «не нужно» сгорели. — Она подумала, что я твоя невеста. Она поверила в нас. Я еду.

В машине мы молчали. Ночная МКАД летела навстречу оранжевыми огнями, Глеб выжимал из двигателя всё, на что тот был способен, а Алиса сидела рядом — прямая, сжав руки на коленях, — и я поймал себя на том, что протягиваю руку и накрываю её ладонь своей.

Она не отняла.

Она переплела наши пальцы — крепко, до боли, — и так мы и ехали всю дорогу, два фиктивных жениха и невесты, держась за руки, как самые настоящие люди на свете.

Незаконченный поцелуй висел между нами — мост через пропасть, на который нам ещё предстояло ступить. Обоим. Позже.

Приёмное отделение пахло антисептиком и страхом.

И где-то в глубине, под рёбрами, у меня впервые за годы росло понимание простое и страшное, как диагноз: если с бабушкой что-то случится — я не успею. Не успею объяснить, не успею исправить, не успею сказать главные слова.

И что единственное, что ещё держало меня на плаву в этом коридоре, — это чужая тёплая ладонь в моей руке.

Та, которая по контракту ничего для меня не значила.

ГЛАВА 7. АЛИСА. НАЗОВИ ЦЕНУ

Ночи в больнице одинаковыми не бывают. Это вам скажет любой, кто хоть раз сидел на пластиковом стуле в коридоре платной клиники, где всё — от света до воздуха — стоит денег, а главное купить нельзя.

Таисию Аркадьевну увезли в реанимацию. Первые два часа нам никто ничего не сообщал: мимо проходили люди в синем, на наши вопросы они отвечали одинаково вежливым «ожидайте», а кофе в автомате на первом этаже был таким, каким и полагается быть больничному кофе, — горячим и бесполезным.

Марк не садился всю ночь.

Он стоял у окна в конце коридора — прямой, застёгнутый на все пуговицы, — и раз в полчаса делал один и тот же круг: окно, лифт, окно. Телефон он держал в руке, как чужую гранату. Я смотрела на него и понимала: вот он, настоящий Ветров. Не тот, что на обложках Forbes. А этот — который в четыре часа ночи не может защитить самого дорогого человека ни одним из своих миллиардов.

В пятом часу я встала, дошла до автомата, купила два сэндвича и один сунула ему в руку.

— Ешь.

— Не хочу.

— Я не спрашиваю. — Я развернула свой и откусила с демонстративным аппетитом. — Твоя бабушка, если очнётся и увидит, что ты выглядишь как смерть с косой, расстроится. А ей расстраиваться нельзя. Значит, ты поешь. Логика железная, проверяла на подрядчиках.

Он посмотрел на сэндвич. Потом на меня. И — съел. Молча, как принимают лекарство.

— Тебе бы уйти, — сказал он, когда я уже думала, что разговор закончен. — Утро, съёмки, монтаж. Глеб отвезёт.

— А ты?

Пауза.

— Я останусь.

— Значит, и я останусь, — ответила я и вернулась на свой пластиковый стул. — У меня, между прочим, в контракте пункт: семейные мероприятия. Это, считай, внеурочное. Оплачиваемое.

Он не улыбнулся. Но что-то в линии его плечей дрогнуло и осело — на полсантиметра, не больше. Для Ветрова это было равносильно объятиям.

В семь утра вышел врач — молодой, усталый, и сказал слова, после которых я поняла, что дышала последние три часа через раз:

— Гипертонический криз, осложнённый аритмией. Состояние стабилизировано. Прогноз — осторожно благоприятный. Три-четыре дня в реанимации под наблюдением, потом переведём в палату. И главное: полный покой. Никаких потрясений, никаких новостей, никаких… — он обвёл нас взглядом, — семейных разборок. У пациентки характер, но сердце, к сожалению, не железное.

Когда он ушёл, Марк медленно, как человек, которому разрешили сесть после расстрела, опустился на стул рядом со мной.

Мы сидели плечом к плечу и молчали. И в этом молчании было больше, чем во всех наших контрактах вместе взятых.

* * *

К полудню клиника превратилась в филиал светской Москвы.

Первой примчалась Инна — с планшетом, термосом и списком врачей, которых «на всякий случай консультируют лучшие». Потом потянулась семья: кузены, кузины, какие-то дальние Ветровы, которых я видела только в досье Артура, — все с идеальными лицами и идеальными букетами. Нина Григорьевна привезла домашний бульон в термосе и плакала в подсобке.

Элеонора, мать Марка, вышла на видеосвязь из Лондона: безупречная даже в горе, она произнесла ровно четыре фразы — «что случилось», «кто виноват», «я буду в пятницу» и «не пускайте к ней журналистов» — и отключилась.

Герман приехал к трём.

Я узнала его по запаху — дорогой парфюм и ещё чему-то, чему нет названия, но что всегда чувствуешь рядом с человеком, который улыбается не тем местом, которым надо. Он вошёл в отделение с огромным букетом белых лилий, обнял Марка (тот принял объятие, как принимают рукопожатие удава), что-то тихо сказал врачам, от чего те сразу стали почтительнее, — и сел ждать. Красиво. Терпеливо. Как человек, который пришёл на спектакль, где играет главную роль.

Таисию Аркадьевну перевели в палату только на третий день.

До этого я успела выучить расписание отделения наизусть, перезнакомиться с половиной семьи, отбить три попытки светских каналов «проникнуть к больной бабушке Ветрова» и один раз поймать на себе взгляд Марка — долгий, непонятный, из тех, что задают вопрос без слов.

А на третий день, в среду, случилось то, чего я ждала и боялась одновременно: Герман поймал меня одну.

* * *

Я спустилась в буфет за водой — той самой, настоящей, без газа, которую разрешали Таисии. Он уже сидел там: чашка эспрессо, безукоризненный костюм, вид человека, который ждёт именно меня.

— Алиса Олеговна. — Он поднялся, отодвинул стул. — Присаживайтесь. Две минуты. Или вы боитесь оставаться со мной наедине?

— Я боюсь опоздать к вашей бабушке, — ответила я, но села. Бежать было глупо. Разговаривать — полезнее. — Говорите.

— Деловитость. — Он одобрительно кивнул. — Ценю. Тогда сразу к делу, мы ведь оба взрослые люди. — Герман сделал глоток кофе и поставил чашку с такой аккуратностью, будто это был шахматный ход. — Сколько он вам платит?

— Простите?

— Ну полноте. — Улыбка стала теплее на градус — и холоднее на два. — Давайте без спектаклей, их здесь и так в избытке. Назовите цифру. Удвою. Утрою, если поторгуетесь для приличия. Агентству — пятилетний эксклюзив на все мероприятия группы, лично от меня, с авансом хоть завтра. Маме — дом получше дачи. Брату… у вас ведь брат? Студент. Умному мальчику полезно учиться за границей, а не ходить ночами через парк.

Последнюю фразу он произнёс мягко, почти ласково. И я поняла: это не предложение. Это демонстрация прицела.