Притворись моей невестой

— Она опасна, — сказала Алиса вполголоса, глядя ей вслед.

— Ты только что объяснила ей это её же словами, — заметил я. — Опасна не она.

— А кто?

Я посмотрел поверх её головы — туда, где у выхода, в тени колонны, стоял Герман с бокалом и телефоном. Он не улыбался. Он слушал — приложив трубку к уху, глядя прямо на нас.

— Опасны те, кто её сюда позвал, — сказал я.

* * *

У главного входа нас ждали. Не папарацци — эти ждали бы поодаль. Нас ждал журналист с микрофоном и оператором, и я узнал постановку за секунду: «случайный» вопрос, «случайная» камера, заранее написанный заголовок.

— Марк Александрович! — прокричал он, сунув микрофон почти к лицу. — Источники, близкие к Еве Разумовской, утверждают, что ваша свадьба — условие сделки внутри семейного траста Ветровых! Что невеста нанята по контракту! Это правда?

Тихо. Аккуратно. Точно в цель — так бьёт только тот, кто знает, куда бить. Герман. Кто же ещё.

Краем глаза я видел, как Алиса набирает воздух для ответа — правильного, профессионального, из тех, что мы репетировали с Артуром.

Но правильный ответ здесь не работал. На слова пресса отвечает словами. На картинку — картинкой.

Я не стал думать. Думать было поздно.

Я развернул Алису к себе, взял её лицо в ладони — кожа щёк обожгла мне пальцы, — и поцеловал её.

В ту же секунду площадь у входа взорвалась вспышками.

Поцелуй должен был длиться три секунды — ровно столько живёт кадр, который потом облетит все каналы. Я считал про себя: раз, два…

На счёте «три» я не остановился.

Потому что Алиса Зарецкая, замершая в моих руках в первую секунду, на второй ответила. Её ладонь вцепилась в отворот моего смокинга — то ли чтобы оттолкнуть, то ли чтобы удержаться, я так и не понял, — губы дрогнули под моими, и по мне, человеку, который десять лет живёт по графику и смете, прошла волна такого первобытного, несметного жара, что в голове на мгновение стало подозрительно тихо.

Раз, два, три, четыре…

На счёт «семь» она отстранилась сама. Дышала сбивчиво. Смотрела на меня расширенными глазами, в которых плясали вспышки камер, — и я увидел, как за этим огнём поднимается что-то тёмное. Гнев. Отличный. Гнев — лучше, чем равнодушие, гнев я умею переживать.

— Этого, — сказала она сквозь зубы, не переставая улыбаться камерам, — не было в контракте.

— Считай это бонусом, — ответил я так же тихо.

— Я выставлю тебе счёт. За моральный ущерб.

— Выставляй, — сказал я и открыл перед ней дверь машины.

Всю дорогу до её дома в Люблино мы молчали. Она смотрела в окно. Я — на её профиль, на кольцо, ловящее свет фонарей, и думал о двух вещах одновременно.

Первая: кадр будет идеальный. Вторая: у меня проблемы.

* * *

Утром проблемы подтвердились.

«Поцелуй, который остановил торги» — писал деловой портал, приложив фотографию, где я держу лицо Алисы в ладонях, а она вцепилась в мой смокинг. Фотография, надо признать, была такая, что даже я на секунду поверил.

«Настоящая невеста Ветрова: кто она?» — светские каналы уже раскопали агентство «Кулисы», юбилей бабушки и ту самую фотографию со сцены. Комментарии делились поровну: «какая смелая» и «охотница на миллиардеров». Вторых было чуть больше. Артур прислал сводку с пометкой: «Рейтинги зашкаливают. Фонд бабушки собрал рекордные пожертвования. Ты гений. Что ты сделал с лицом на фото № 3? У тебя там лицо человека, который нашёл смысл жизни. Оставь. Не стирай».

В одиннадцать позвонила бабушка.

— Марк, — сказала Таисия Аркадьевна голосом, молодым, как у девушки. — Я видела фотографии. Мальчик мой, я ждала этого тридцать четыре года.

— Бабушка, это для прессы.

— Конечно, для прессы, — легко согласилась она. — Как и всё настоящее в этой семье. Когда ты привезёшь Алису на семейный обед?

— В воскресенье.

— Вот и славно. — Пауза. — И, Марк… настоящий жених не возит невесту по ночам в Люблино. Через неделю её вещи должны быть у тебя. Иначе пресса начнёт задавать вопросы, а я начну на них отвечать. Ты же не хочешь, чтобы я отвечала на вопросы?

Я представил, как бабушка отвечает на вопросы. Содрогнулся.

— Хорошо.

— Вот и славно, — повторила она тем же тоном, каким вчера говорила Алисе что-то на ухо, — и положила трубку.

Потом была мама. Элеонора ограничилась минутной тирадой из Лондона: «Кто она. Что за семья. Ты понимаешь, что делаешь. Привези её на бал — я хочу посмотреть сама». Гудки.

Я смотрел на телефон и ловил себя на странном: больше всего из этого утра мне запомнились не заголовки, не бабушкина радость и не мамино неодобрение.

А то, как Алиса держала мой смокинг. Как будто боялась, что я исчезну.

* * *

Глеб доложил в два часа дня, войдя в кабинет без стука — ему одному это разрешалось.

— По «Финансовому партнёру». Долг семьи Зарецких выкупили через три дня после юбилея. Реальный собственник — офшор, но платёжки шли через банк, где обслуживается охранное агентство «Кедр».

— «Кедр». — Я откинулся в кресле. — Служба безопасности Германа. Начальник — Станислав Кедрин.

— Он. И это не всё. — Глеб положил передо мной распечатку. — Две недели назад Кедрин через свои каналы запрашивал полное досье на Алису Зарецкую. Мать, брат, учёба брата, маршруты, квартира. Запрос закрытый, но мой человек увидел.

Я смотрел на распечатку и чувствовал, как внутри разливается знакомый холод — тот самый, из-за которого на советах директоров, по выражению Артура, «вянут фикусы».

Герман бил не по мне. По мне он уже бил — долгами, интригами, Евой. Герман пробовал новую цель: ту, что, по его расчёту, стала моей слабостью.

— Глеб. Тихая охрана на мать и брата. Внешнее наблюдение, без контакта. Кедрину в хвост — двух человек. И проверь, кто ещё в семье знает про Алису больше, чем написано в досье.

— Понял. — Глеб не двинулся. Потом всё-таки спросил, глядя куда-то мне за плечо: — Марк Александрович. Разрешите личный вопрос?

— Нет.

— Она ведь по контракту. До февраля.

— Она по контракту, — согласился я. — И любая строчка этого контракта, до которой дотянутся руки Германа, будет защищена. Это не чувства, Глеб. Это управление рисками.

— Конечно, — сказал Глеб с каменным лицом. — Управление рисками.

* * *

Вечером я остался в кабинете один.

На столе лежал наш контракт — Наталья Павловна прислала скан с правками к приложению. Я листал страницы машинально, пока не открыл пункт седьмой: «Стороны обязуются воздерживаться от физического контакта, выходящего за рамки публичной демонстрации отношений. Поцелуи — исключительно по взаимному согласованию сторон и не более необходимого для публики».

Под пунктом стояла её подпись. Мелкая, быстрая, с решительным росчерком — вся Алиса Зарецкая в трёх сантиметрах чернил.

Я взял ручку и зачеркнул пункт. Аккуратно, одной линией.

«Вы не в моём вкусе», — сказал я ей при подписании. Сказал спокойно, как формулируют техническое условие: светлый тип, огонь в глазах, характер, который не гнётся, — всё, что противопоказано человеку, живущему по графику. Моя жизнь была выверена, как смета. Такие, как она, в смету не вписываются. Такие, как она, смету переписывают.

Я посмотрел на зачёркнутый пункт, на фотографию в телефоне — ту самую, кадр номер три, где у меня «лицо человека, который нашёл смысл жизни», — и налил себе виски.

Она не в моём вкусе. Я повторил это раз. Повторил два.

На третий раз не стал. Потому что врать себе — худшая из стратегий. А я привык выигрывать.

ГЛАВА 5. АЛИСА. ДОМАШНИЕ ПРАВИЛА

Переехать к мужчине, с которым ты не спишь, — это как выйти играть главную роль в спектакле, где ты каждое утро забываешь текст.

Семейный обед у Таисии Аркадьевны прошёл в воскресенье и напоминал минное поле, засаженное антиквариатом. Особняк на Остоженке: лепнина, портреты предков в тяжёлых рамах, запах воска и печёных яблок. Бабушка Ветрова восседала во главе стола, как королева в изгнании, — и весь род Ветровых, человек двенадцать, вращался вокруг неё, как планеты.

Меня разглядывали. Вежливо. Оценивающе. Как новую породу собаки на выставке: интересно, но в родословную не впишешь.

Я держалась. Семь лет профессии: лицо — сцена, спина — струна.

Герман Андреевич подсел ко мне сам — между супом и горячим, с бокалом и той самой улыбкой, про которую Артур говорил «прячет нож».

— Кузина, — начал он так доверительно, что я сразу напряглась. — Я так рад за Марка. Правда. Наша семья давно нуждалась в… свежей крови. Вы ведь Алиса? Прекрасное имя. А знаете, я навёл справки — ваше агентство «Кулисы» показывает такой интересный рост. Связи творят чудеса, не правда ли?

— Труд творит чудеса, — ответила я. — Связи их только фотографируют.

Кто-то из дальних родственников хмыкнул. Герман не дрогнул.

— А брат ваш — Кирилл, кажется? Учится в Бауманке? Замечательно. Молодёжи сейчас нужно быть осторожной. Времена неспокойные. Улицы, знаете ли, таят опасности. Особенно для мальчиков из небогатых семей.

Ложка в моей руке нагрелась.

— Герман, — раздалось над столом ровно, — ты угрожаешь моей невесте за семейным обедом?

Марк стоял позади моего стула. Когда он подошёл — я не услышала. Наверное, в этом весь Ветров: появляется там, где его не ждут, и все сразу начинают вести себя прилично.

— Что ты, кузен. — Герман развёл руками, улыбка ни на градус не изменилась. — Я забочусь. У нас в семье вообще принято заботиться о слабых.

— В нашей семье, — сказала Таисия Аркадьевна, не поднимая глаз от тарелки, — принято заботиться молча. Передай хлеб, Герман.

После обеда бабушка увела меня в гостиную — «показать семейные альбомы». Альбомы оказались предлогом: через минуту она держала мою руку в своих сухих горячих ладонях и смотрела прямо в глаза.

— Милая моя, — сказала она тихо. — Один совет, даром. В этом доме все играют. Кто-то играет на деньги. Кто-то играет на публику. А ты — играй искренне. Даже если всё это ненастоящее. Остальное приложится само.

По спине пробежал холодок.

— Таисия Аркадьевна, а что… ненастоящее?

Она улыбнулась — морщинки у глаз собрались лучиками, добрыми и проницательными до невыносимости.

— Всё, дорогая. Всё на свете ненастоящее, пока не станет настоящим. Ступай. Тебя там жених потерял.

* * *

В понедельник я переехала в пентхаус.

Башня «Федерация», шестьдесят третий этаж, два уровня, панорамные окна от пола до потолка. Внутри — чёрное, белое, стальное и стеклянное, как операционная для миллиардеров. Идеальный порядок. Ни одной лишней вещи. Ни одной живой.

В центре гостиной стоял рояль. Чёрный, огромный, молчаливый.

— Он не играет, — сказала Инна, перехватив мой взгляд. — Рояль принадлежал отцу Марка Александровича. Никто не трогает. Ваши комнаты — на втором этаже, восточное крыло. Спальня, гардеробная, ванная. Замок электронный, отпечаток ваш зарегистрирован.

— А чужой отпечаток сюда пройдёт?

— Мастер-код есть только у Марка Александровича и у меня.

— Замечательно, — сказала я. — То есть дверь от вора защитит. А от хозяина дома — нет.

Инна позволила себе нечто среднее между улыбкой и соболезнованием.

— Алиса Олеговна, поверьте: за три года работы я ни разу не видела, чтобы Марк Александрович… — она подбирала слово, — …отклонялся от графика. Вы для него — график. Пока.

Домоправительница Нина Григорьевна оказалась круглой, тёплой и пахла ванилью. Она встретила меня на кухне, оглядела, всплеснула руками и выдала первое:

— Худющая-то какая! Марк Александрович, он питается как волк — когда вспомнит. Ты его корми. И сама ешь, слышишь? Здесь еда есть, это не общежитие.

Так у меня началась двойная жизнь: днём — «Кулисы», монтажи, сметы, подрядчики; вечером — пентхаус, где я училась не занимать много места.

Получалось плохо. Я по природе занимаю много места.

Мои сценарии мероприятий расползлись по стеклянному журнальному столу. Кружка с отколотым краем (счастливая, с первого корпоратива) поселилась среди его дизайнерских стаканов. Однажды он застал меня танцующей на кухне под музыку из колонки — с половником вместо микрофона, в его футболке, которую я стащила, потому что моя блузка была в стирке, и которую я, разумеется, не собиралась воровать, она просто… висела.

Марк стоял в дверях. Молча. Секунд десять.

— Репетиция свадьбы? — спросил он наконец.

— Репетиция свободы, — парировала я, краснея до корней волос. — Флешмоб. У нас все организаторы так сбрасывают стресс.

— Учту, — сказал он и ушёл. А утром на пианино… нет, на рояле его отца мои сценарии лежали аккуратной стопкой. Сверху — стикер его бестелесно-офисным почерком: «Складывай аккуратно. М.В.».

Я приклеила рядом свой, жёлтый: «Не трогай мои бумаги, диктатор. А.З.».

На следующий день на холодильнике висел ответ: «Бумаги сложены. Ужин в духовке. Не питайся кофе. М.В.».

Так началась наша стикер-война. Нина Григорьевна говорила, что за три года не видела, чтобы на этом холодильнике висело хоть что-то, кроме графика доставок воды.

* * *

С Марком мы сталкивались в основном по утрам. Он выходил из тренажёрной — в шесть утра, представляете? — и однажды я имела несчастье встретить его на кухне в таком виде: мокрые волосы, серая футболка, обрисовывающая всё, что по контракту мне было не положено замечать, и полотенце на шее.

— Кофе? — спросил он.

— Угу, — выдавила я, старательно глядя в холодильник.

— В контракт не внесли пункт «не пялиться», — заметил он, наливая себе воду. — Упустили.

— Я не пялюсь!

— Ты говоришь со спиной холодильника уже сорок секунд.

Я хлопнула дверцей и ушла, а он — я слышала! — он усмехнулся. Ветров. Усмехнулся. Мир определённо катился куда-то не по смете.

Но было и другое.

Глеб возил меня на объекты — «так безопаснее», сказал Марк, и спорить с этим тоном я не стала. Возле маминой дачи в Звенигороде появилась неприметная серая машина с двумя молчаливыми мужчинами. Я позвонила Ветрову:

— Ты приставил охрану к моей маме?!

— Да.

— Почему?!

— Потому что Герман наводил справки о твоей семье. Не спорь.

— Марк Александрович, — процедила я, — в вашем сценарии я, кажется, «функция». Так вот сообщите функции: функции не охраняют. Их используют.

В трубке повисла пауза.

— Охраняют всё, что хотят сохранить, — сказал он наконец. — Доброй ночи, Алиса.

И отключился. А я стояла и смотрела на телефон, и почему-то сердце колотилось так, будто он сказал что-то совсем другое.

* * *

Восемнадцатого ноября был папин день. Два года.

Я ездила на кладбище одна — Кирилл не смог, сессия, мама осталась дома: ей такие дни даются тяжелее всех. Я простояла у гранитной плиты час, под мелким ноябрьским дождём, и рассказывала папе новости: что «Кулисы» 살아, что Жанна купила новый проектор, что долги закрыты — да, пап, полностью закрыты, ты бы гордился своей дочкой-торговкой…

Про контракт я рассказала тоже. Честно.

— Ты бы смеялся, пап, — сказала я, глядя на его фотографию, где он молодой, загорелый, со своей вечной строительной каской набекрень. — Твоя дочь продалась. Дорого. Красивому мужчине. С плохим характером и хорошим почерком на стикерах.

Домой я вернулась промокшая и пустая. Прошла в свою спальню, легла на кровать прямо в одежде и лежала, глядя в чёрный потолок, пока внизу не стихли шаги, не погас свет.

В два часа ночи я не выдержала и спустилась на кухню — чай, тишина, холодильник гудит как живой.

Он был там.

Марк стоял у окна со стаканом воды — в чёрной футболке и брюках, босой, — и смотрел на ночную Москву. Услышав меня, обернулся. Взгляд скользнул по моему лицу — и остановился.

— Восьмое ноября, — сказала я, прежде чем он успел спросить. — Два года, как папы нет. Я в порядке. Просто не спится.

Он молча поставил стакан. Достал из шкафа две кружки — и, к моему изумлению, начал искать чайник. Миллиардер, который не знал, где у него дома чайник. Нина Григорьевна оставила ему записку на крышке — «НАЖАТЬ СЮДА» — и он нажал «сюда» с таким видом, будто запускал ракету.

Мы пили чай за островом в полной тишине. Я — обхватив кружку обеими руками. Он — откинувшись, глядя куда-то в окно.

— Мне было четырнадцать, — сказал он вдруг. — Отца не стало в феврале. Авария на Новорижском. Я был в машине. В реанимации — три дня, потом — похороны, на которые я не попал, потому что лежал. Бабушка привезла мне его часы и сказала: «Теперь ты старший мужчина в доме, Марк». Мне было четырнадцать.

— Мне было двадцать четыре, — прошептала я. — И я всё равно до сих пор каждый раз набираю его номер, когда что-то случается. И слушаю «абонент недоступен». Как дура.

— Не как дура, — сказал Марк. — Горе не уходит, Алиса. Вокруг него просто строят жизнь. Как дом строят вокруг дерева, которое нельзя спилить.

Он сказал это так буднично — и так точно, что у меня защипало в глазах. Я опустила голову, борясь с собой, и проиграла: слеза всё-таки упала в чай.

И тогда Марк Ветров, айсберг, человек-смета, сделал то, чего не было ни в одном пункте контракта. Он обошёл остров и сел рядом — близко, плечом к плечу, — и молча положил мне на спину ладонь. Тяжёлую, горячую. И держал, пока я плакала, — не говоря ни слова, потому что все правильные слова в такие ночи уже сказаны кем-то другим.

Я уснула прямо там, положив голову ему на плечо. Кажется, он перенёс меня наверх — мне снился запах кедра и его голос где-то над ухом: «Тяжёлая ты, Зарецкая». — «Неси, миллиардер», — пробормотала я сквозь сон, и мне показалось, что он почти рассмеялся.

Утром мы оба сделали вид, что ничего не было.

Но на холодильнике висел стикер Нины Григорьевны — «Блины в духовке, деточка», — а рядом, его почерком: «Не пропускай завтрак. М.В.».

Я прижала жёлтый квадратик к груди и стояла так, наверное, минуту. Как идиотка.

* * *

Жанна явилась в пентхаус в субботу, обошла гостиную по кругу, потрогала рояль и вынесла вердикт:

— Это логово злодея из Бонда. Подруга, признавайся: кто из вас двоих злодей?

— Оба понемногу, — вздохнула я.

Через час, разбирая мою стирку, она извлекла из корзины мужскую рубашку — чёрную, дорогую, явно не мою, — и медленно подняла её двумя пальцами, как улику.

— Алиса. Это его рубашка. В твоей корзине. Рядом с твоим бельём.

— Он уронил её в ванной! Я не могу её просто так оставить…

— Ага, — сказала Жанна и прижала рубашку к сердцу. — Это не контракт, подруга. Это диагноз.

Рубашку я, конечно, отдала. Стираную, отглаженную и пахнущую не его парфюмом, а моим кондиционером — с ванилью. Он ничего не сказал. Только посмотрел на неё, потом на меня. И повесил в шкаф.

* * *

Двадцать девятого ноября в усадьбе Ветрово намечался семейный бал — официальное объявление помолвки перед всем кланом. Инна привезла приглашение на плотной кремовой бумаге с вензелем и расписание: три примерки, два интервью, уроки танцев.

— Уроки танцев? — удивилась я. — Я вальсирую. Меня отец научил, на площадке, под магнитофон.

— Марк Александрович вальсирует иначе, — отрезала Инна. — Вы должны выглядеть одним механизмом.

Я должна была догадаться тогда. Механизмом. Функцией. Он ведь сам мне это сказал — только я услышала позже.

* * *

За неделю до бала, в пятницу вечером, я заехала в офис на Пресне — подписать рассадку: бабушка хотела, чтобы семейный стол мы с Марком открывали вдвоём. Инна просила завезти до девяти.

Этаж был уже пуст. Темнели стеклянные перегородки, спали мониторы, и только из его кабинета падала полоса света — дверь приоткрыта.

Я подняла руку, чтобы постучать.

— …нет. Таисия Аркадьевна ничего не узнает, — говорил Марк в трубку. Голос ровный, деловой, чужой. — Да. Ситуация под контролем… Алиса?

Пауза. Я замерла с поднятой рукой.

— Она ничего для меня не значит, Глеб.

Мир очень тихо щёлкнул — так щёлкает в театре выключатель, когда гаснет свет декораций и остаётся голая сцена с проводами.

— Инструмент. Функция. Поцелуй был для камер, ты знаешь… После четырнадцатого февраля, когда пакет будет у меня, она получит свои деньги и исчезнет из кадра… Да. Кедрина придержи, но Зарецкую не трогай. Пока она мне полезна.

«Пока она мне полезна».

Я стояла в темноте чужого офиса с рассадкой в руках и чувствовала, как из меня, по капле, вытекает всё: ванильные стикеры, чай в два часа ночи, ладонь на спине, рубашка с моим кондиционером, дурацкое сердце, которое я себе запрещала, запрещала, запрещала…

Инструмент. Ну конечно. Пункт седьмой контракта: никаких чувств. Он просто соблюдал условия честнее меня.

Я развернулась и вышла — тихо, как учат девочек из хороших семей, которых жизнь учит одному: уходить надо бесшумно, чтобы никто не пожалел.

Рассадку оставила на ресепшене. Ночной охранник окликнул: «Алиса Олеговна, вы же заходили к Марк Александровичу?» — «Нет, — сказала я, улыбаясь своей лучшей сценической улыбкой. — Передумала».

Такси. Домой — в «дом». В спальню с электронным замком, который открывается отпечатком хозяина. Я заперлась, села на пол у кровати и посмотрела на свою руку.

Изумруд блестел в темноте, как глаз холодного животного.

Я повернула кольцо камнем внутрь — чтобы не видеть, — и полезла в сумку за контрактом. Страница с пунктами, её подпись, его подпись. Всё честно. Всё по пунктам.

В ту ночь я не плакала. Плачут обманутые. А меня никто не обманывал — меня проинформировали об условиях.

Просто я оказалась дурой, которая забыла прочесть сноску мелким шрифтом: у инструмента не бывает сердца.

ГЛАВА 6. МАРК. НОЧНАЯ КУХНЯ

В бизнесе меня учили: если контрагент вдруг замолчал — значит, он что-то узнал.

Мой контрагент молчал шестой день.

Что именно она узнала, я понял только на шестой — и впервые за много лет мне захотелось разнести собственный кабинет.

Но по порядку.

* * *

Слушок в моём кабинете появился два месяца назад — Глеб нашёл его в подставке настольной лампы, которую мне подарил Герман на новоселье офиса. Красивая вещь, тёмный мрамор, латунь. Внутри — передатчик, собранный так любовно, что его можно было показывать студентам.

Глеб принёс её мне в тот же вечер, положил на стол и спросил одно слово:

— Убираем?

Я смотрел на лампу — подарок кузена, заботливого, как акула, — и думал о том, что десять лет играю с Германом в шахматы вслепую. Он видел мою доску. Я его — нет.

— Нет, — сказал я. — Оставляем. С этого дня я буду говорить в этом кабинете только то, что хочу слышать Герман.

Так началась операция, которую Глеб окрестил «театром». Через лампу я сливал кузену выдуманную сделку в Сочи — с цифрами, сроками и подставным партнёром, которого он обязательно попытается перекупить. Через неё же, две недели назад, ушло главное: что моя невеста — фикция, функция, инструмент. Что после четырнадцатого февраля она исчезнет из кадра.

Логика была проста, как смета. По слаженности бьют. Герман уже пробовал Алису на зуб — коллекторы, досье, Кедрин. Если он уверится, что невеста для меня — строчка в контракте, он перестанет её беречь как цель. Функцию не уничтожают. Функцию перекупают или отбрасывают. А отброшенное — не больно.

Я убеждал себя, что это управление рисками.

Я почти не врал себе. Почти.

Потому что каждое слово того разговора давалось мне так, будто я глотал битое стекло. «Она ничего для меня не значит». Глеб на том конце молчал три секунды — он-то знал цену словам, — потом сказал: «Принято. Играем».

Я рассчитывал продержаться так до бала. До двадцать девятого ноября оставалось меньше недели: объявление помолвки перед кланом, потом — финальная фаза «театра», наживка, подсечка. Две недели — и Герман попадёт в собственную яму с сочинскими цифрами, а я расскажу Алисе всё.