Шереметевы

После гибели своего брата Ивана-меньшого Фёдор был назначен на его место. Царь пожаловал его в окольничие.

Были в послужном списке Фёдора Шереметева и удачные военные операции: при его непосредственном участии был взят Айзкраукльский замок (Ашераден) на берегу Даугавы, где обретался бывший ландмаршал Ливонского рыцарского ордена Яспер фон Мюнстер – восьмидесятилетний старик. Рассказывали, что, захватив замок, Иван Грозный приказал ослепить фон Мюнстера, а после учинил дикую забаву, кнутами выгнав рыцаря в поле, где тот и умер.

При участии Шереметева был захвачен и замок Ленневарден в 56 верстах от Риги. После этого Ливонский орден прекратил свое существование.

За «Ленневардскую службу» царь Фёдора Шеремета наградил, но весьма примечательным образом: он пожаловал ему села в Рязанской волости, но не из государевых земель, а из того наследства, которое досталось после смерти Ивана-меньшого его сыну. Это не способствовало сплоченности клана Шереметевых.

Ну а затем Фёдор Васильевич оказался замешан в большую политику.

Магнус (в русских источниках – Арцимагнус Крестьянович) – датский и норвежский принц из Ольденбургской династии, был женат на двоюродной племяннице Ивана Грозного Марии Владимировне, княжне Старицкой. Он стремился создать Ливонское королевство под протекторатом русского царя. Резиденцией принцу служил замок Оберпален (ныне Пылтсамаа) в восточной Эстонии.

Однако параллельно Магнус вел и тайные переговоры с поляками.

Царь узнал об этом, вызвал Магнуса на переговоры и арестовал его. А в конце лета 1578 года русские войска взяли Оберпален, а затем – также принадлежавший Магнусу замок Венден, несмотря на то что гарнизон его отчаянно оборонялся (остатки солдат Магнуса взорвали себя в западном крыле замка).

Магнус провел некоторое время в тюрьме, потом царь его помиловал, но, оказавшись на воле, тот немедленно заключил союз с поляками. Это означало новый виток боевых действий.

Русское войско снова осадило Венден, чьи укрепления уже порядком пострадали во время прежних боев. Однако промеж русских воевод не было согласия, главным образом из-за назначения Фёдора Шереметева первым воеводой передового полка. Многие завидовали этой должности, полагая Шереметева недостаточно знатным для нее.

Из-за этих споров начало похода было отложено, ливонцы успели приготовиться к обороне и войти в соглашение со шведами. После двух неудачных приступов к Вендену русское войско готовилось к третьему приступу, как вдруг объединенное войско литовцев, немцев и шведов напало на русских с тыла. Рейнгольд Гейденштейн – польский дипломат, юрист и историк, секретарь двух польских королей – оставил такое описание следующих событий: «Наши очень храбро сражались, ибо Поляки, Литовцы и Шведы поощряли друг друга, чтобы отомстить за свои оскорбления, а Ливонцы, чтобы достичь свободы, все же вообще стремились к чести и славе; конница неприятельская была обращена в бегство, причем Татары прежде всех бросились бежать. К ночи воеводы стали задерживать бегущих и собирать их в лагере, увещевая во имя давнишней славы народа, во имя верности своим князьям лучше подвергнуться крайней опасности и гибели, чем покинуть лагерь и военные снаряды, вверенные их мужеству государем. Однако, когда страх стал увеличиваться с приближением опасности и ночи, которая вместе с тем, казалось, прикрывала их позор и стыд, то исчезла всякая возможность сдерживать толпу, и двое воевод, Пётр Хворостинин и Андрей Щелкалов, начальствовавшие над конницею, вместе с нею бежали; другие двое, коим вверены были пушки и снаряды, оставшись почти одни в лагере, охватили руками более важные военные орудия, дабы показать, что они до последнего вздоха охраняли лагерь, военные снаряды и верность к государю; в таком положении они были найдены на другой день рано утром, когда наши ворвались в лагерь и окопы, и взяты живыми вместе с лагерем и с 30-ю приблизительно орудиями».

Увы, бежавших было не двое, а больше. В числе воевод, скрывшихся той ночью, оставив войско на произвол судьбы, был и Фёдор Шереметев. Согласно русским источникам, оставшееся без руководства войско тоже отступило, потеряв при это около 6 тысяч человек.

Как ни странно, но никакой суровой кары и на этот раз не последовало: в конце того же года имена Фёдора Шереметева, да и других воевод-предателей, снова встречаются в военных документах. Причем царь поручал этим воеводам ответственные дела. Так, получив известие об осаде Полоцка Стефаном Баторием, царь послал туда из Пскова, под начальством Шереметева и князя Андрея Палецкого, особый сборный отряд.

Все дороги к Полоцку были уже перехвачены войсками Батория, а потому Шереметев и князь Палецкий заняли крепость Сокол, в тридцати верстах от Полоцка, и остановили этим подвоз съестных припасов к войску Батория. Вскоре в Сокол прибыло подкрепление, а вместе с ним и новые воеводы, в том числе Борис Васильевич Шеин. И снова начались споры о главенстве! В итоге начальство вместо Шереметева было передано Шеину.

В конце августа 1579 года Баторий взял Полоцк и осадил крепость Сокол. Осада продолжалась шесть дней. Небольшой русский гарнизон не мог долго сопротивляться. Поляки и литовцы взяли крепость штурмом, перебив почти всех русских. Погиб и воевода Шеин.

Гейденштейн приводит жутковатые подробности. По его словам, немцы, «желая отомстить за бедствия, претерпеваемые их соплеменниками в продолжение стольких лет от Московской свирепой жестокости…, умертвили всех, и в том числе Шеина. Оставшиеся в крепости на коленях стали просить о пощаде, но при вторжении немецких солдат, убивавших без разбора всех, отчаявшись в спасении, опустили подъемную решетку, висевшую над воротами сверху, и перебили до 500 немцев, заперев их в крепости». Когда штурмующие разломали ворота, «одна часть защитников была перебита, другая, отчаявшись во всем, сгорела, бросившись в пламя. Повсюду происходило великое убийство, так что многие…, говоря о своем участии во многих сражениях, не задумывались утверждать, что никогда ни в одном месте битвы не видели они, чтобы так густо и тесно друг с другом лежали трупы. Многие из убитых отличались тучностию; немецкие маркитантки, взрезывая такие тела, вынимали жир для известных лекарств от ран, и между прочим это сделано было также у Шеина».

Погибли младшие воеводы – князья Палецкий, Лыков-Оболенский и Кривоборский. А вот второй воевода, окольничий Фёдор Шереметев, уцелел и с небольшим количеством воинов был взят в плен.

Гейденштейн рассказывает, что некоторые «москвитяне» «бежали из города разными воротами. Шереметев, с частью конницы бежавший ко Пскову, встретился с воеводой Брацлавским Иваном Збаражским, с этой стороны наблюдавшим за неприятелем, и попался живым в руки неприятелей вместе с бывшими с ним всадниками».

Пастор Павел Одерборн, писатель и проповедник, сочинивший первую биографию Ивана Грозного, добавляет, что Фёдор Васильевич предпочел сдаться неприятелю, несмотря на то что ему представлялась возможность с честью умереть на поле брани. Но в целом пастор, по всей видимости лично встречавшийся с Шереметевым, пишет, что он был правдив, отличался красноречием и производил на окружающих сильное впечатление как этими свойствами, так и своей красотой и статностью.

Примечательно, что два месяца спустя после взятия крепости Сокола к Ивану Грозному прибыл гонец от Батория и передал между прочим, что король предлагал сокольским воеводам возвратиться домой, но что «они иттить в Россию не согласились», – очевидно, опасаясь суровой кары. Шереметев пробыл в плену четыре года. Царь на него не гневался и при случае посылал пленным «государево жалованье». Летом 1582 года при заключении мирного договора был поднят вопрос и о выкупе этих пленных. За Шереметева был назначен самый большой выкуп: 20 тысяч польских золотых да семь сороков соболей – в России пушнина традиционно считалась сороками.

Шереметев возвратился в Москву. Там он узнал, что остался почти без средств: его родной племянник Пётр Никитич Шереметев насильственно завладел его вотчинами. Незадачливый воевода поднял дело о самоуправстве Петра Никитича, и тот был «выдан ему головой за грабеж».

Эта формула очень часто встречается в старинных русских документах. Несмотря на суровость формулировки, ничего ужасного она не подразумевает. Русский историк XVIII века Василий Никитич Татищев рассказывает, что проигравшего обидчика сажали на лошадь и везли на двор к обесчещенному лицу. «Как привезут оного на двор, то принимающий должен был Государя за защиту благодарить, а привезенного имел право ругать последними словами, тот же был обязан молчать и терпеливо сносить обиды. После чего гостя отпустить с честью».

Главный управляющий Московским архивом Коллегии иностранных дел Алексей Фёдорович Малиновский объяснял это несколько иначе: провинившегося подвергали телесному наказанию, сажали на пару дней в тюрьму, а после везли к обиженному. Там он должен был встать на колени, поклониться хозяину в землю и просить прощения не вставая, пока не получит разрешения. Обиженный выговаривал наказуемому, укоряя за нанесенное бесчестье, а тот был обязан покорно выслушивать упреки. Заканчивался обряд тем, что хозяин, примолвив: «Повинную голову не секут, не рубят», подавал ему руку и помогал встать на ноги. Обиженный и обидчик обнимались и мирились. После этого о ссоре более не заговаривали, а приличие требовало усадить за стол и перенесшего наказания соперника, и государевых посланных. Так случилось и на этот раз, но примирения не произошло: Пётр Никитич затаил обиду.

Казалось бы, после многих неудач Фёдора Васильевича на ратном поле служба его должна был прекратиться, однако вышло иначе: едва он успел прибыть в Москву, как был назначен наместником в Кострому. Планировалось даже послать его с большим войском в зимний поход за Волгу против черемис, но поход не состоялся.

Довольно прочным было положение Фёдора Васильевича и при последнем Рюриковиче – царе Феодоре Иоанновиче: Шереметев был в числе лиц, награжденных молодым царем при его коронации: он получил боярство.

Феодор Иоаннович в силу многочисленных заболеваний, в том числе и психических, был чисто номинальным правителем, реальная власть принадлежала Борису годунову, которым многие бояре были недовольны. Они составили заговор, и Шереметев был в числе заговорщиков. Заговор раскрыли, но наказание было достаточно мягким: Шереметева под благовидным предлогом удалили из Москвы в Новгород. Туда же выслали боярина Бутурлина. И снова начались местнические споры! Оба слали челобитные царю, не желая быть в той части Новгорода, которую считали второстепенной. Победил Шереметев, а Бутурлин был отозван в Москву.

Спустя некоторое время в Москву вернулся и Шереметев, но ненадолго: в столице составился новый заговор против годунова с участием Шуйских. Этот комплот тоже был раскрыт, Шуйские сосланы, а племяннику Фёдора – Петру Никитичу выпал шанс отомстить дяде, который некогда отобрал у него имущество. Он подал государю «извет», то есть донос, что Фёдор хранит у себя «животы» (имущество, памятные вещи) опального князя Ивана Петровича Шуйского. Феодор Васильевич сначала был сослан в Свияжск, а затем в Николаевский Антониев монастырь Тверской епархии. Там он принял постриг с именем Феодорита.

Фёдор Васильевич был женат (супругу его звали Ксенией), но детей не имел, поэтому, оставив супруге в пожизненное пользование одно сельцо, большую часть своего имущества он роздал монастырям: сделал вклады в Иосифов-Волоколамский, Троице-Сергиев, Симонов и Псковский и Нижегородский Печерские монастыри. Однако вотчины, данные Иосифову-Волоколамскому и Кирилло-Белозерскому монастырям, были отобраны царем Феодором Ивановичем, и одну из них царь пожаловал Петру Никитичу Шереметеву.

Взлет и падение Елены Шереметевой

Родилась Елена Ивановна около 1553 года в семье Ивана-меньшого, а в 1581 году состоялись смотрины невест для царевича Ивана Ивановича: в Москву со всех волостей повезли пригожих боярышень. Девиц осматривали врачи и повивальные бабки: выясняли, здоровы ли они, нет ли болезней в семье, обильным ли было потомство у ближайших родственниц. Постепенно часть девиц отбраковывалась. Оставшихся предъявляли государю с царевичем, и царевич выбирал себе жену, вручая ей платок и кольцо. Впрочем, бывший при русском дворе англичанин Джером Горсей говорил, что выбор был сделан не самим царевичем, а его отцом: «Царь Иван Васильевич собрал со всего государства самых красивых дочерей его бояр и дворян, девушек, и выбрал из них жену для своего старшего сына, царевича Ивана».

К тому времени Иван Иванович «приближался уже к совершенному возрасту, достигнув без трех тридцати лет своей жизни», как сообщает нам дьяк Иван Тимофеев, автор «Временника» – исторического сочинения в пяти главах, описывающего период от царствования Ивана Грозного до 1619 года. Елена Ивановна стала третьей супругой царевича Ивана Ивановича. «Такая частая перемена его жен случалась не потому, что они умирали в зрелом возрасте, но из-за гнева на них их свекра – они им были пострижены», – продолжает Иван Тимофеев. Прежние супруги царевича – Евдокия Сабурова и Феодосия Соловая – были хороши собой и происходили из знатных родов. Обеих царь обвинил в бесплодии и отправил в отдаленные монастыри, хотя «сын об этом сокрушался».

Елене Ивановне удалось то, что не получалось у прежних жен царевича: она забеременела. Увы, ребенок родился прежде времени мертвым, а вскоре молодая женщина овдовела.

О причинах этих трагических событий иезуит Антоний Поссевино (бывший через три месяца после того в Москве) рассказывает так: приличие того времени требовало, чтобы знатные женщины надевали как минимум три одежды одна на другую. Елена находилась у себя в спальне, которая была жарко натоплена, поэтому она лежала на лавке всего в одной нижней рубашке.

Почему-то царю Ивану Васильевичу вздумалось прогуляться по дворцу (дело происходило в Александровской слободе), и он забрел на женскую половину. И зачем-то зашел в спальню невестки. «Она тотчас поднялась ему навстречу, но его уже невозможно было успокоить», – замечает Посевино. Увидев ее, лежащую на скамье в одной только исподней одежде, он разозлился, ударил ее по щеке и принялся колотить жезлом. Прибежавший царевич попытался вступиться за жену: «Ты, – говорил он, – отнял уже у меня двух жен, постриг их в монастырь, хочешь отнять и третью и уже умертвил в утробе ее моего ребенка». Иван за эти слова ударил сына изо всех сил жезлом в голову. Царевич упал без чувств, заливаясь кровью. Царь опомнился, кричал, рвал на себе волосы, вопил о помощи, звал медиков… Все было напрасно: царевич умер на пятый день и был погребен 19 ноября в Архангельском соборе. У его избитой супруги случился выкидыш.

Во «Временнике» Ивана Тимофеева тоже есть указание, что виновником гибели сына был сам царь. Дьяк пишет: «… а жизнь свою он окончил на склоне отцовской старости, не получив по жребию земного, но стал жителем будущего царства. Думаю, что он близок был и к страданию, так как некоторые говорят, что жизнь его угасла от удара руки отца за то, что он хотел удержать отца от некоторого неблаговидного поступка». По поводу того, что это был за неблаговидный поступок, мнения расходятся: одни утверждают, что отец и сын поспорили из-за внешней политики, другие же полагают, что не просто так царь забрел в спальню невестки: молодая красивая женщина пробуждала в нем вожделение.

Овдовевшая и потерявшая ребенка Елена Ивановна была пострижена в Новодевичьем монастыре под именем Леониды, и государь дал ей «в вотчину город Лух да волость Ставрову». В отличие от прежних жен царевича, сосланных в далекий суздальский монастырь, Елена Шереметева провела остаток жизни в московском монастыре в почетных условиях, как вдовствующая «царица».

Смутное время

Пётр Никитич

Наверное, самым харизматичным политическим деятелем из всех Шереметевых следующего поколения стал Пётр Никитич – сын удавленного по приказу царя воеводы. Мы ничего не знаем о его матери, только имя – Евдокия, зато с легкостью можем представить себе, как она воспитала сына, взлелеяв в нем желание поквитаться с миром за нанесенную обиду: в биографии Петра Никитича есть много поступков, которые можно счесть неэтичными. Он был корыстолюбив, имел неуживчивый характер и явную склонность к сутяжничеству.

Надо полагать, что родился он незадолго до гибели своего отца. Царь не стал мстить младенцу; Пётр впервые упоминается в 1577 как коломенский вотчинник. Вотчиной называлось земельное владение, переходившее от отца к сыну, а значит, эти земли он унаследовал от казненного отца.

В 1580 году, во время свадьбы Ивана Васильевича Грозного с Марией Фёдоровной Нагой, Пётр Шереметев был «мовником». Так назывались люди, прислуживавшие новобрачным во время ритуального омовения в бане. После бани мовников всегда угощали.

Мовники разделялись на разряды: одни прислуживали государю в парной и мылись сами, другие приносили в баню чистую одежду, третьи смотрели за отапливанием бани, температурой и чистотой воды. Важно то, что мовники назначались из числа близких друзей новобрачных, а значит, юный Пётр Никитич не пострадал из-за опалы своего отца.

Упоминается он в документах и далее: так, он ведал напитками во время царского приема папского посла Антонио Поссевино.

При последнем Рюриковиче – Феодоре Иоанновиче – дворянин московский Пётр Никитич Шереметев присутствовал во время приема литовского гонца Луки Сапеги, а потом был отправлен на воеводство в Дедилов – крепость в Тульской области. В чине стольника он присутствовал при приеме послов грузинского царя Александра, а после участвовал в походе царя Феодора Иоанновича против шведов.

К этому времени относится начало его серьезного конфликта с дядей – Фёдором Васильевичем, находившимся в то время в польском плену: Пётр Шереметев присвоил себе разное имущество, бывшее в московских палатах Фёдора Васильевича, и доход с его вотчин. А еще перед выступлением в поход взял «грабежом» 170 коней.

По возвращении Фёдора Васильевича из плена Пётр Никитич был выдан ему царем Иоанном Грозным «головой, за грабеж». Смысл этого обряда заключался в примирении сторон, но в деле Шереметевых такого не случилось: Пётр Никитич затаил обиду и при случае отомстил.

В 1590 году он подал государю Фёдору Иоанновичу «извет», что при отбирании имущества у лиц, замешанных в заговоре против Бориса годунова, Фёдор Васильевич Шереметев схоронил у себя «животы» князя Ивана Петровича Шуйского. Так Фёдор Шереметев попал в опалу и вынужден был принять постриг.

Под предлогом «добывать животы изменника Шуйского» Пётр Никитич Шереметев, «назвав холопей своих», отправил их «к Николаю Чудотворцу в Онтонов монастырь» грабить своего дядю. Однако игумен, да и остальные монахи грабежу воспрепятствовали, и Петру Никитичу пришлось удовольствоваться тем, что он забрал из монастыря жемчужное ожерелье, некогда пожертвованное его же собственной матерью – Евдокией.

Некрасивый поступок! Да и в последующие годы Пётр Никитич совершил много такого, чем гордиться не следует: он то и дело «бил челом» царю, жалуясь на других воевод и бояр. Порой это сильно вредило делу.

Так, весной 1596 года крымские татары совершили опустошительный набег на южнорусские земли. Для борьбы с ними Пётр Никитич Шереметев был назначен третьим воеводой большого полка, но к месту службы не поехал, рассорившись с боярином Фёдором Никитичем Романовым (будущим патриархом Филаретом), назначенным вторым воеводой полка правой руки. Царь Фёдор Иоаннович поддержал своего родственника Фёдора Романова, а Шереметеву его строптивость вышла боком: он под стражей был отправлен на пограничную службу. Там он в течение двух месяцев отказывался принимать списки ратных людей. Другие воеводы были ничем не лучше: они спорили о старшинстве, а в это время татары безнаказанно грабили русские земли.

В следующем 1597 году Шереметев снова бил челом царю, жалуясь на Фому Бутурлина и князя Фёдора Ноготкова. И опять сам же и пострадал: царь снова отправил его в отставку.

Потом положение его восстановилось: он стал воеводой «по крымским вестям», но опять вступил в конфликт все с тем же Ноготковым и с боярином Буйносовым-Ростовским. Результатом опять была отставка, правда с очень мягкой формулировкой: государь отставил его по причине смерти супруги.

В период царствования Бориса годунова Шереметев вернулся к делам: в Астрахани он успешно расследовал злоупотребления местных воевод, потом участвовал в торжественной встрече приехавшего в Москву датского принца Иоганна – безвременно скончавшегося жениха царевны Ксении. Осенью 1602 года Пётр Никитич Шереметев был пожалован в окольничие.

Шереметев сопровождал царя Бориса Фёдоровича на богомолье в Троице-Сергиеву лавру, но к царскому столу допущен не был и обедал за столом царевича, что было не так почетно. Шереметев, а с ним и Голицын вздумали было заартачиться, но царь Борис перед всеми боярами и дворянами сказал им: «Тут мест нет; не за одним столом сидели».

Пётр Никитич был не на шутку обижен. Не желая терпеть строптивца при дворе, годунов удалил его из столицы, отправив с войском в Северскую землю в город Ливны (Орловская область). То было время, когда на русскую землю уже вступили полки Лжедмитрия.

Чтобы разузнать о настроении умов, царь послал дворянина Хрущова на Дон. Он должен был всё выяснить и объяснить населению, что «царевич Димитрий» на самом деле самозванец. По пути Хрущов заехал в Ливны и виделся с Шереметевым. Посланец царя рассказал, о чем ему велено говорить с донскими казаками. По словам Хрущова, Пётр Никитич Шереметев изумился и, пожав плечами, заметил, что «трудно против природного государя воевать». То есть он, по сути, признал самозванца настоящим наследником Ивана Грозного. Поэтому после первых побед Лжедмитрия годунов отозвал Петра Никитича в Москву.

После скоропостижной смерти годунова в июне 1605 года Пётр Никитич Шереметев вместе с князем Иваном Михайловичем Воротынским, князем Андреем Телятевским и думным дьяком Афанасием Власовым, в сопровождении многих стольников, дворян и служилых людей, отправился из Москвы в Тулу для торжественной встречи «природного царя». Лжедмитрий допустил делегацию к руке, слегка попеняв посланным за то, что не сразу его признали, но после воцарения пожаловал Петру Шереметеву боярство и включил его в состав Боярской думы.

Казалось, он вошел в ближний круг доверенных людей самозванца. Пётр Никитич присутствовал на торжественном обеде, данном Лжедмитрием в честь своего будущего тестя, сандомирского воеводы Юрия Мнишека, и на свадьбе Лжедмитрия с Мариной Юрьевной Мнишек. Но все это не помешало ему переметнуться на сторону Шуйских, составивших против Лжедмитрия заговор.

Василий Шуйский распустил большую часть охраны дворца, приказал отворить тюрьмы, выпустить преступников и раздать им топоры и мечи. На рассвете ударили в набат. Народ с яростными криками бросился бить поляков. А тем временем люди Шуйского выламывали дверь царской опочивальни. Лжедмитрий пытался выбраться через окно, но упал на землю с большой высоты, сломав ребра и вывихнув ногу. Его окружили бунтовщики и добили.

Мертвое тело обвязали веревками и некоторое время таскали по городу. Затем труп бросили на Красной площади. На грудь мертвецу положили шутовскую маску, а в рот воткнули дудку. Народу объявили, что этот царь был самозванцем. Спустя два дня тело бросили в яму, куда складывали замерзших и опившихся.

Новым избранным царем стал Василий Иванович Шуйский.

По его поручению боярин Пётр Никитич Шереметев и князь Иван Михайлович Воротынский ездили в Углич, откуда доставили в столицу гроб с телом настоящего царевича Дмитрия. Гроб вскрыли в присутствии инокини Марфы (в миру царицы Марии Нагой), которая от ужаса и переживаний потеряла сознание. Это было объявлено официальным опознанием останков сына.

И все же Шереметев не был сторонником Шуйского, он поддерживал кандидатуру князя Фёдора Ивановича Мстиславского, приходившегося ему свояком (они были женаты на родных сестрах).

Шереметев стал собирать вокруг себя недовольных, планируя отстранить от престола Шуйского и посадить на царство Мстиславского. Заговор этот был раскрыт, и Пётр Никитич отправился в очередную ссылку – на воеводство в Псков.

Положение Шуйского прочным не было: польский король Сигизмунд, приведший на Русь Лжедмитрия Первого, теперь говорил, что у него в запасе есть еще много «Димитриев», каждый из которых может объявить себя наследником престола. Так и случилось – объявился Лжедмитрий Второй, проходимец, прозванный Тушинским вором.

В его царское происхождение не верил никто, но все же в 1607 году псковские пригороды присягнули Тушинскому вору на верность. Однако воевода Шереметев, имевший большой гарнизон, признать его отказался. Псков продержался около года, затем псковичи впустили в город отряды самозванца под командованием Фёдора Плещеева. Шереметев и его сторонники были заключены в темницу. Чтобы выйти из заключения, достаточно было принести присягу Тушинскому вору – многие так поступали: присягали для виду, а после о присяге забывали. Однако Пётр Никитич заартачился. В чем было дело? Ведь Лжедмитрия Первого он признал, да и Шуйского недолюбливал. Очевидно, сказался его сложный, строптивый, конфликтный характер, но присягать он категорически отказался. Боярина уговаривали, упрашивали, даже угрожали, а когда поняли, что его упрямство не сломить, подослали к нему убийц с удавкой. Так и окончился жизненный путь этого противоречивого и непростого человека.