Злая мачеха на самом деле устала

***

Сцены возникали в стекле одна за другой, яркие, контрастные, как те самые иллюстрации в детской книжке, которые так пугали маленькую Лину.

Первая сцена: Элара — не она, а та, другая, каноничная мачеха — стоит на кухне и держит в руках яблоко. Красное, идеальное, с каплей росы на кожуре, которая блестит, как слеза. Мачеха подносит к яблоку шприц — тонкий, стеклянный, с жидкостью цвета изумруда, — и вкалывает яд. Её лицо — спокойное, сосредоточенное, как у хирурга. Как у человека, который делает то, что должен, и не задаёт вопросов.

Вторая сцена: лес. Охотник — высокий, широкоплечий, с лицом, на котором написано «я не хочу этого делать, но у меня нет выбора» — ведёт за руку маленькую девочку. Миру. Мира плачет, но тихо, потому что она уже научилась плакать тихо, и охотник не смотрит на неё, потому что если посмотрит, то не сможет выполнить приказ.

Третья сцена: стеклянный гроб. Мира лежит в нём, бледная, неподвижная, с руками, сложенными на груди, как кукла, которую убрали в коробку. Вокруг — цветы, свечи, какие-то карлики, которые рыдают. И над гробом — принц, красивый, безупречный, с лицом, на котором нет ни одной живой эмоции, только «скорбь по сценарию». Он наклоняется. Целует. Мира открывает глаза. Все счастливы. Финал.

Элара смотрела на эти сцены и чувствовала, как внутри неё поднимается тошнота — не от ужаса, а от узнавания. Она видела это раньше. Не в сказках — в жизни. Яблоко со шприцем — это мать, которая даёт ребёнку «успокоительное», потому что «он слишком громкий». Охотник в лесу — это отец, который отвозит дочь к бывшей жене и не забирает обратно, потому что «так будет лучше для всех». Стеклянный гроб — это подросток, который лежит в больнице после передозировки, и все вокруг говорят «какое счастье, что он выжил», но никто не спрашивает, почему он хотел умереть.

Сказка не была метафорой. Сказка была зеркалом. И Зеркало показывало ей не фантазию — а то, что она видела каждый день в течение пятнадцати лет.

— Довольно, — сказала она. Голос дрогнул, но она не отступила. — Я видела это. Я видела это в реальности, и мне не нужна сказочная версия. Выключи.

Но Зеркало не выключилось. Оно показало ещё одну сцену.

И эта сцена была не из сказки.

***

Школьный кабинет.

Маленький, тесный, с обшарпанными стенами и окном, за которым — ноябрьская тьма и мигающий фонарь. На подоконнике — сетка с мандаринами, забытая третьеклассником. На столе — стопка карточек с именами. На диване в углу — женщина.

Элара.

Та Элара. В своей блузке, которую она надела утром, не глядя. С волосами, собранными в пучок, из которого выбиваются пряди. С тёмными кругами под глазами, которые не берёт ни один консилер. Она лежит на диване, который коротковат для её роста, и ноги свисают с подлокотника. Глаза закрыты. Грудь едва поднимается.

И потом — не поднимается совсем.

Сцена была тихой. Никакой драмы, никаких спецэффектов, никакой музыки. Просто женщина на диване, которая перестала дышать. Часы на стене тикают. Фонарь за окном мигает. Мандарины на подоконнике пахнут — она знала, что пахнут, потому что помнила этот запах, — и никто не приходит, потому что уборщица придёт только в восемь утра, а до восьми ещё одиннадцать часов, и за эти одиннадцать часов никто не заметит, что школьный психолог мёртв, потому что школьный психолог — это функция, а функции не замечают, пока они не сломаются.

Элара — новая Элара, в чужом теле, в чужом замке, в чужой сказке — стояла перед Зеркалом и смотрела на свою смерть, и руки её дрожали так, что ногти стучали по ладоням, как кастаньеты.

Это не было каноничной сценой. Это не было частью сказки. Это было её. Личное. Настоящее. То, что она не рассказала никому, потому что некому было рассказать, и то, что Зеркало вытащило из глубин её памяти — или из глубин Сюжета, который, apparently, знал о ней больше, чем она сама.

«Ты показываешь мне это, чтобы я сломалась, — подумала она, и мысль была холодной, как лёд, как камень, как тот самый фонтан во дворе, в котором не было воды. — Ты показываешь мне мою смерть, чтобы я поняла, что я — расходный материал. Что я уже умерла один раз и умру снова, и ничего не изменится, и сказка состоится, и принцесса будет спасена, и мачеха сгорит, и все будут счастливы, кроме тех, кто на самом деле страдал.»

Она отвернулась.

Не резко — медленно, с тем усилием, которое нужно, чтобы оторвать взгляд от раны, которую ты не можешь зашить. Руки дрожали. Горло горело. Глаза были сухими, потому что слёзы — это роскошь, которую она не могла себе позволить ни в прошлой жизни, ни в этой.

— Это нечестно, — сказала она тихо, спиной к Зеркалу. — Это нечестно даже по твоим меркам.

Зеркало молчало. Потом — тише, чем раньше, почти виновато, как ребёнок, который показал слишком страшную картинку и понял, что перегнул палку, — произнесло:

— Я не выбирал, что показывать. Сюжет выбирает. Я — просто экран.

Элара закрыла глаза. «Просто экран». Она знала это чувство. Быть просто экраном, на который проецируют чужие боли, чужие крики, чужие молчания, и не иметь права сказать «хватит», потому что ты — функция, и функция не имеет чувств, и функция не устаёт, и функция не умирает на диване в пустом кабинете, потому что функция — это не человек.

«Но ты — не просто экран, — подумала она, и эта мысль пришла откуда-то из глубины, из того самого места, где хранились все непрожитые слёзы и все несказанные слова. — Ты показал мне мою смерть, и в твоём голосе была вина. Экраны не чувствуют вину.»

Она не сказала этого вслух. Не сейчас. Но запомнила.

— Я ухожу, — сказала она, направляясь к двери. — И я не буду спрашивать, кто прекрасней. Найди другой триггер. Или не находи. Мне всё равно.

Она была уже у двери, когда Зеркало заговорило снова. Голос был тихим, торопливым, с той интонацией, которая бывает у людей, которые понимают, что теряют контроль над ситуацией и пытаются ухватиться за последнюю соломинку.

— Ты не можешь не играть, — прошептало оно. — Сюжет уже запустил сцену с яблоком. Проверь кухню.

Элара остановилась. Не обернулась.

— Какое яблоко? — спросила она, хотя уже знала ответ.

— Красное, — сказало Зеркало. — Идеальное. На кухонном столе. Оно появилось час назад. Кухарка клянётся, что не покупала. — Пауза. — Ты не можешь его игнорировать. Оно не исчезнет. Оно будет возвращаться, сколько бы раз ты его ни выбрасывала. Это не предмет — это сюжетная точка. И она уже активна.

Элара стояла в дверях тронного зала, и за её спиной Зеркало мерцало в полумраке, как больной глаз, и воздух пах воском и чем-то сладким, и где-то в глубине замка били часы — три удара, всегда три, — и она думала о яблоке, которое появилось из ниоткуда, и о девочке, которая спала этажом выше, и о том, что в сказке яблоко — это всегда яд, и о том, что в жизни яд — это не всегда яблоко, иногда это слово, иногда это молчание, иногда это записка на тумбочке, в которой четыре слова и ни одного «люблю».

— Проверь кухню, — повторило Зеркало, тише, почти шёпотом. — Пожалуйста.

И в этом «пожалуйста» было что-то, что заставило Элару насторожиться. Потому что артефакты, инструменты Сюжета, голоса нарративной структуры — они не говорят «пожалуйста». Они говорят «ты должна». Они говорят «так написано». Они говорят «сопротивление бесполезно».

А это Зеркало сказало «пожалуйста».

Как человек, который устал. Как функция, которая хочет, чтобы кто-то наконец решил проблему вместо неё. Как школьный психолог, который пятнадцать лет говорил «я помогу» и умер, потому что никто не помог ему.

Элара не ответила. Но она пошла на кухню.

Не потому что Зеркало приказало. Не потому что Сюжет давил. А потому что она была психологом, и когда ей говорили, что в комнате ребёнка появился опасный предмет, она шла и убирала его. Всегда. Независимо от того, кто просил и в какой форме.

Это была не роль. Это была привычка. И привычки, как она знала, переживают даже смерть.

Дверь тронного зала закрылась за ней. Зеркало осталось в темноте, мерцая под тканью, которую кто-то — не Элара, не она — снова набросил на раму, как одеяло на спящего, который ворочается во сне.

И в тишине зала, где пыль кружилась по спирали и львиные головы на троне смотрели в пустоту, Зеркало сказало — так тихо, что его не услышал бы никто, кроме, может быть, Сюжета, который, впрочем, и так всё слышал:

— Сорок третья. И первая, которая сказала «нет».

Пауза.

— Наконец-то.

Глава 5. Яблоко на столе

Кухня оказалась единственным местом в замке, которое пахло по-человечески.

Не воском, не пылью, не теми выдохшимися духами, которые пропитали спальню и коридоры, как запах болезни пропитывает палату. Здесь пахло хлебом. Тёплым, настоящим, с хрустящей коркой и тем чуть кисловатым ароматом закваски, который Элара помнила из детства — из бабушкиной кухни, где она пряталась от маминых звонков и сестриных криков, уткнувшись носом в полотенце.

Кухня была огромной, с потолком, уходящим в темноту, и тремя очагами (разумеется, тремя), из которых горел только один. Медные кастрюли висели на стенах, как щиты в арсенале. Пучки сушёных трав свисали с балок — розмарин, тимьян, что-то с фиолетовыми цветами, названия которого Элара не знала. В углу стоял стол для разделки, весь в порезах и пятнах, и этот стол был, пожалуй, самой честной вещью во всём замке: он не притворялся декорацией. Он был инструментом, и он работал.

У стола стояла женщина.

Коренастая, широкобёдрая, с руками, которые выглядели так, будто они могли замесить тесто и задушить быка с равной лёгкостью. Фартук в муке, платок на голове, лицо — круглое, красное, с морщинами вокруг глаз, которые говорили о том, что их обладательница много смеялась и много хмурилась, причём хмурилась чаще.

— Оливия, — сказала Элара, потому что имя пришло откуда-то из глубин чужой памяти, как приходят имена людей, которых ты не видел десять лет, но узнаёшь по походке. — Доброе утро.

Оливия обернулась. И замерла.

В её глазах мелькнуло то самое выражение, которое Элара видела у Марго, у слуг в коридорах, у всех, кто знал предыдущую хозяйку этого тела: страх, замаскированный под почтительность, почтительность, замаскированная под нейтральность, и под всем этим — усталость человека, который каждый день ждёт удара и каждый день удивляется, что удар ещё не пришёл.

— Ваше величество, — сказала Оливия, вытирая руки о фартук. — Я… не ждала вас. Завтрак будет через час, как обычно, я готовлю кашу для принцессы и…

— Я не за завтраком, — перебила Элара. — Я за яблоком.

Оливия моргнула.

— Простите?

— Яблоко, — повторила Элара и кивнула в сторону стола. — Вот это.

На столе, посередине чистой деревянной поверхности, лежало яблоко.

Оно было красным. Не просто красным — красным так, как бывают красными только яблоки на иллюстрациях в детских книжках: ровный, насыщенный, почти светящийся цвет, без единого пятнышка, без единой вмятины, без той естественной асимметрии, которая бывает у настоящих фруктов, выросших на настоящем дереве под настоящим дождём. Это яблоко выглядело так, будто его нарисовали. Или заказали у реквизитора. Кожица блестела, как лакированная. На черенке — один листок, зелёный, упругий, дерзко торчащий вверх, как флаг на вершине горы, которую только что покорили.

И оно было тёплым. Элара это почувствовала ещё до того, как дотронулась: от яблока шло тепло, как от живой руки, как от чашки чая, которую кто-то только что поставил и забыл.

— Это не моё, — сказала Оливия быстро, и в её голосе прозвучала паника — настоящая, не наигранная, паника человека, который понимает, что происходит что-то неправильное, но не может это объяснить, потому что объяснение звучит безумно. — Я не покупала яблок. Я не приносила яблок. У нас нет яблок, ваше величество, октябрь на дворе, сады пустые, последние сняли ещё в сентябре, и те были мелкие, кислые, на компот годились, а не на… не на это.

Она указала на яблоко пальцем, как указывают на дохлую крысу на пороге.

— Оно появилось само, — прошептала Оливия. — Час назад. Я пришла замешивать тесто, а оно уже лежало. Вот так. Посередине стола. Как будто его кто-то положил. Но в кухне никого не было. Я одна. Я всегда одна в это время.

Элара смотрела на яблоко и думала о том, что в прошлой жизни, когда к ней приводили ребёнка с «необъяснимым» поведением — истериками, ночными кошмарами, внезапной агрессией, — она всегда начинала с одного и того же вопроса: «Когда это началось?» И родители всегда отвечали: «Внезапно. Ни с того ни с сего. Мы ничего не делали.» А потом, через три-четыре сессии, выяснялось, что «внезапно» совпадало с разводом, с переездом, с рождением младшего брата, с чем-то, что взрослые считали незначительным, а ребёнок переживал как землетрясение.

Ничего не бывает «внезапно». У всего есть причина. Просто иногда причина — не человек, а структура. Сюжет. Гравитация, о которой говорил Генрик.

— Оливия, — сказала Элара спокойно. — Сколько лет вы работаете в этом замке?

— Двадцать три, ваше величество.

— И за двадцать три года вы когда-нибудь видели, чтобы еда появлялась сама?

Оливия побледнела. Потом покачала головой. Потом перекрестилась — быстро, привычно, как человек, который крестится не от веры, а от страха.

— В старых историях, — начала она и осеклась. — Говорят… но я не верю в старые истории, ваше величество. Я верю в муку и дрожжи.

«Правильно, — подумала Элара. — Держись за муку и дрожжи. Это единственное, что здесь настоящее.»

Она взяла яблоко.

Оно было тёплым и тяжёлым — тяжелее, чем должно быть яблоко такого размера, как будто внутри у него был не сок и мякоть, а что-то плотное, нарративное, сжатое до состояния сюжета. Кожица под пальцами была гладкой, почти маслянистой, и Элара почувствовала, как по спине пробежал холодок, потому что яблоко не пахло. Совсем. Никакого аромата, никакого яблочного запаха, только тепло и вес, и это было неправильно, потому что настоящие яблоки пахнут даже через кожуру, а это — это был реквизит. Объект. Точка в сценарии, которая приняла форму фрукта.

— Я заберу его, — сказала Элара.

Оливия кивнула так энергично, что чуть не сбила платок.

Сад за замком был тем местом, где сказочная логика проявлялась особенно нагло.

Розы цвели тремя цветами одновременно — красным, чёрным и серебристым, — и каждый куст переходил из одного цвета в другой, как хамелеон, которому скучно. Фонтан в центре сада работал задом наперёд: вода не падала вниз, а поднималась вверх, из чаши в воздух, и исчезала где-то на уровне крыш, как будто небо её втягивало. Деревья стояли кривыми, но тени от них падали ровно, игнорируя положение солнца, которое, впрочем, само не могло определиться — то выглядывало из-за облаков, то пряталось, то появлялось сразу в двух местах.

Элара нашла лопату у стены — она стояла там, прислонённая к камню, как будто ждала. Конечно, ждала. Сюжет предоставляет реквизит, когда ему нужно, чтобы сцена состоялась.

Она выкопала яму. Не глубокую — сантиметров тридцать, на дне глина и корни, — положила туда яблоко, засыпала землёй, утрамбовала ногой. Постояла минуту, глядя на свежий холмик, и почувствовала себя идиоткой. Взрослая женщина — ну, технически тридцативосьмилетняя женщина в теле тридцатилетней злодейки — закапывает яблоко в саду, как собака кость.

«В прошлой жизни я тоже закапывала проблемы, — подумала она, возвращаясь в замок. — Не буквально, конечно. Метафорически. Закапывала усталость, закапывала одиночество, закапывала тот факт, что Рено перестал смотреть мне в глаза за два года до развода. И все эти проблемы, как и следовало ожидать, прорастали обратно. Но хотя бы не через час.»

Через час яблоко лежало на кухонном столе.

То же самое. Тот же листок. То же тепло. Та же агрессивная, иллюстрационная краснота. Оливия стояла у очага, вцепившись в половник, как в оружие, и смотрела на яблоко с выражением человека, который только что увидел, как его покойная бабушка вошла в дверь и попросила чаю.

— Я не трогала, — прошептала она. — Клянусь, ваше величество, я не подходила. Оно просто… появилось. Снова.

Элара кивнула. Внутренне она была спокойнее, чем ожидала. Спокойствие было профессиональным — тем самым, которое она включала, когда Даниэль швырял стулья или когда Софи показывала ей свежие порезы и говорила «мне не больно». Спокойствие не означало, что проблемы нет. Оно означало, что паника не поможет, а методичность — может.

«Итак, — подумала она. — Яблоко возвращается. Захоронение не работает. Нужен другой метод.»

Завтрак с Мирой она решила провести осознанно.

Не из сентиментальности — хотя сентиментальность, как она знала, была не слабостью, а сигналом, что в ситуации есть что-то по-настоящему важное. Нет, она пошла в малую столовую, потому что хотела увидеть Миру в контексте, в рутине, в том самом «нормальном» режиме, в котором дети проявляют себя честнее, чем в кризисных моментах. Вазу разбить — это кризис. Завтрак — это рутина. И рутина говорит о ребёнке больше, чем любая истерика.

Малая столовая была комнатой с тремя окнами (Элара уже перестала удивляться), в которых утро колебалось между золотом и серостью, как будто солнце не могло решить, какой у него сегодня жанр. Стол — длинный, дубовый, за которым могли бы поместиться двадцать человек, — был накрыт на двоих. На одном конце — Мира. На другом — пустота.

Мира сидела прямо, как маленькая статуэтка. Голубое платье, чистое, без пятен — Марго постаралась. Волосы расчёсаны, заплетены в две косички, которые лежали на плечах симметрично, как линейки. Перед ней — тарелка с кашей, стакан молока, кусок хлеба. Мира ела кашу механически: ложка, рот, жевать, глотать, ложка, рот, жевать, глотать. Без выражения. Без пауз. Без того, чтобы посмотреть в окно, поковыряться в каше, отломить кусок хлеба и слепить из него шарик — всего того, что делают семилетние дети за завтраком, когда их не контролирует страх.

Элара села напротив. Не на другом конце стола — это было бы ошибкой, дистанция пугает напуганных детей ещё больше, — а через два стула, достаточно близко, чтобы быть в поле зрения, достаточно далеко, чтобы не вторгаться.

Мира вздрогнула. Микро-движение: плечи поднялись на полсантиметра, ложка замерла на полпути ко рту, глаза метнулись к Эларе и обратно к тарелке. Потом плечи опустились. Ложка продолжила путь. Но ритм сбился — Мира начала есть быстрее, как человек, который хочет закончить и уйти до того, как начнётся неприятный разговор.

«Она ест так, как Даниэль убирал игрушки, — подумала Элара, и внутри что-то сжалось. — Быстро, механически, без удовольствия. Не потому что хочет — потому что знает: если не уберёт, будет хуже. Это не дисциплина. Это выживание.»

— Доброе утро, — сказала Элара тихо.

Мира кивнула, не поднимая глаз.

— Каша вкусная?

Пауза. Мира посмотрела на кашу, как будто видела её впервые.

— Нормальная, — сказала она.

«Нормальная». Не «вкусная», не «невкусная», не «я не люблю кашу, можно мне блинчики». «Нормальная». Слово, которое не несёт никакой информации, кроме одной: «я не хочу привлекать внимание своим мнением, потому что моё мнение может быть неправильным, а неправильное мнение наказуемо».

Элара знала это слово. Она слышала его от десятков детей. «Нормально» — это ответ ребёнка, который научился не занимать места. Не иметь предпочтений. Не быть заметным.

— Мира, — сказала Элара, стараясь, чтобы голос звучал легко, как будто она спрашивает о погоде, а не проводит диагностику. — Что ты любишь делать?

Мира подняла голову.

И в её глазах было замешательство — настоящее, глубокое, почти экзистенциальное замешательство, как будто Элара спросила её на языке, которого не существует. Как будто сам вопрос был ошибкой, сбоем, чем-то, что не вписывается в правила мира.

— Делать? — переспросила Мира.

— Ну да. Играть, рисовать, бегать, читать, строить замки из подушек, разговаривать с кошками — что угодно. Что тебе нравится?

Мира молчала. Ложка висела в воздухе. Каша остывала. И в этой тишине Элара видела, как за глазами девочки крутятся шестерёнки — не детские, не живые, а те, что вставила в неё сказка, система, роль, которую ей назначили до рождения.

— Принцессы не делают, — сказала Мира наконец. Голос был тихим, ровным, с той интонацией, которой цитируют заученное правило. — Принцессы ждут.

Элара замерла.

Семь лет. Семь лет — и ребёнок уже усвоил пассивную роль не как навязанную, а как естественную. Не «мне не разрешают» — а «так устроены принцессы». Как закон тяготения. Как смена времён года. Как то, что солнце встаёт на востоке, а мачехи бывают злыми.

«Выученная беспомощность, — подумала Элара, и мысль была холодной, как скальпель, как тот самый камень в коридоре, на котором она сидела два дня назад. — Классическая выученная беспомощность. Селигман, 1967 год, эксперимент с собаками, которых били током, пока они не перестали пытаться убежать, даже когда дверь клетки открыли. Мира — в открытой клетке. Дверь распахнута. Но она не бежит, потому что научилась: бежать бесполезно. Ждать — безопаснее. Ждать — это то, что от неё требуют все: Сюжет, Зеркало, канон, отец, который уехал и не пишет, фея-крёстная, которая, вероятно, тоже считает, что страдание — это необходимый этап взросления.»

Элара вспомнила Софи. Четырнадцать лет, руки в шрамах, глаза, которые смотрят сквозь собеседника. «Мне не больно, когда я это делаю. Мне больно, когда я не делаю.» Софи тоже научилась ждать. Ждать, пока боль станет невыносимой, и тогда — контролировать её сама, своим способом, своим лезвием, потому что это было единственное «действие», которое ей оставили.

Мира не резала руки. Мира просто сидела и ела кашу и ждала. И это было хуже. Потому что Софи хотя бы сопротивлялась — кривым, сломанным, саморазрушительным способом, но сопротивлялась. А Мира уже сдалась. В семь лет. До того, как научилась завязывать шнурки.

— Знаешь, — сказала Элара, и голос её был ровным, хотя внутри что-то горело, как тот самый камин, в котором она собиралась сжечь яблоко, — я тоже долго думала, что должна просто ждать. Ждать, пока станет легче. Ждать, пока кто-то заметит. Ждать, пока жизнь начнётся по-настоящему. И знаешь, что я обнаружила?

Мира молчала. Но ложка опустилась в тарелку, и это был прогресс.

— Жизнь не начинается, пока ты ждёшь, — сказала Элара. — Она проходит мимо. Как поезд, на который ты не села, потому что стояла на перроне и думала, что тебе не положено ехать.

Мира посмотрела на неё. Долго, внимательно, с тем выражением, которое Элара видела у Адриана, когда он впервые заговорил после трёх месяцев молчания: не доверие ещё, но любопытство. Трещина в броне. Щель, через которую можно просунуть палец и попробовать открыть дверь.

— А вы… делаете? — спросила Мира тихо.

— Пытаюсь, — сказала Элара честно. — Получается не всегда. Но я пытаюсь. И ты можешь попробовать. Например, можешь сказать мне, что каша невкусная, если она невкусная. Я не буду ругаться. Обещаю.

Мира посмотрела на кашу. Потом на Элару. Потом снова на кашу.

— Она немного пересолена, — прошептала она.

Элара улыбнулась. Не широко — широко улыбающиеся мачехи в сказках обычно что-то замышляют, — а чуть-чуть, уголками губ, как человек, который только что получил самый важный подарок в своей жизни.

— Спасибо, — сказала она. — Я передам Оливии.

Яблоко она сожгла после завтрака.

Не в кухонном очаге — Оливия и так была на грани нервного срыва, и Элара не хотела добавлять к её проблемам зрелище горящего фрукта, который не хочет гореть. В камине малой гостиной, где огонь был большим, жадным и равнодушным к сюжетным тонкостям.

Яблоко загорелось не сразу. Сначала кожица вздулась, как волдырь, потом потрескалась, и из трещин пошёл пар — белый, густой, пахнущий не яблоком, а чем-то химическим, как клей или лак. Потом мякоть начала чернеть, скукоживаться, превращаться в уголь, и листок на черенке свернулся, как паук, который притворяется мёртвым. Наконец, яблоко лопнуло — тихо, без драмы, — и рассыпалось в пепел, который осел на дне камина серым, невзрачным пятном.

Элара смотрела на пепел и думала: «В прошлой жизни я тоже жгла мосты. Уходила от людей, стирала номера, выбрасывала фотографии. Думала: если уничтожить — исчезнет. Но проблемы не горят. Проблемы — это не бумага. Они возвращаются в другой форме, в другом месте, в другое время, и ты стоишь перед ними и думаешь: "Я же тебя уже сожгла. Чего ты хочешь?"»