Злая мачеха на самом деле устала

Bad Rabbit

Злая мачеха на самом деле устала

Злая мачеха на самом деле устала

Пролог. Последний рабочий день

В кабинете школьного психолога пахло мандаринами и чужими слезами.

Мандарины — потому что ноябрь, и кто-то из третьеклассников забыл на подоконнике сетку с фруктами ещё в понедельник. Слёзы — потому что так пахнет кабинет Элары всегда. Пятнадцать лет работы въедаются в стены, в обивку кресла, в тот самый плед с оленями, который она когда-то купила, чтобы детям было уютнее, а теперь он просто пахнет. Всем. Сразу.

Элара сидела за столом, подперев подбородок рукой, и смотрела на часы. Было без двадцати семь. За окном — темно, мокро, фонарь мигал, как будто тоже устал и хотел домой.

На столе лежала стопка карточек. На каждой — имя, класс, краткое описание проблемы. «Даниэль, 8 лет, агрессивное поведение после развода родителей». «Софи, 14 лет, селфхарм, не хочет, чтобы мать знала». «Адриан, 11 лет, перестал разговаривать после смерти бабушки».

Тридцать две карточки. Тридцать два ребёнка, которым она сегодня, вчера и позавчера объясняла, что их чувства — настоящие, что они не сломаны, что мир не рухнет, если они поплачут.

Она верила в каждое слово. Это и была проблема.

День начался в восемь утра с Даниэля, который швырнул стул в стену и заорал, что ненавидит всех. Элара не моргнула. Она села на пол рядом с ним — не напротив, не над, а рядом, — и сказала: «Знаешь, я тоже иногда хочу швырнуть стул. Особенно по понедельникам.» Даниэль посмотрел на неё подозрительно. «Правда?» — «Правда. Но стулья тяжёлые, а у меня спина болит. Поэтому я просто глубоко дышу.» Он не засмеялся, но стул больше не летал. К концу сессии он сказал, что папа обещал забрать его на выходные и не забрал. В третий раз. Элара кивнула и подумала, что её собственный бывший муж тоже обещал. Не забрать ребёнка — у них не было детей, — а просто позвонить. Не позвонил. В четвёртый раз.

Потом была Софи. Тихая, с длинными рукавами даже в тёплом классе, с глазами, которые смотрели сквозь собеседника, а не на него. Софи сказала: «Мне не больно, когда я это делаю. Мне больно, когда я не делаю.» Элара провела с ней полтора часа вместо положенных сорока минут. Она знала, что не должна так делать. Знала, что это нарушение границ, что она не спасатель, что выгорание начинается именно с таких «ещё чуть-чуть». Но Софи было четырнадцать, и у неё были руки, покрытые шрамами, как карта дорог, по которым никто не хочет ехать. Как Элара могла сказать ей «время вышло»?

Потом Адриан. Молчание. Сорок минут тишины, во время которых Элара просто сидела рядом и рисовала каракули на листке, чтобы мальчик не чувствовал давления. В конце он взял у неё карандаш и нарисовал дом. Без окон. «Это мой дом», — сказал он. И ушёл. Элара смотрела на рисунок ещё десять минут после его ухода. Потом убрала в папку, где уже лежали шестьдесят таких домов.

Телефон зазвонил в 18:42.

Элара посмотрела на экран. Мама.

Она подумала три секунды. Потом нажала «ответить».

— Эллочка, ты опять на работе? — Голос матери был одновременно нежным и колючим, как роза, которую тебе суют в лицо шипами вперёд. — Я звоню в седьмой раз за неделю, и ты ни разу не перезвонила.

— Мам, я на работе.

— В семь вечера? В семь вечера? Эллочка, тебе тридцать восемь. В тридцать восемь я уже родила тебя и твою сестру, закончила курсы кройки и шитья и испекла торт на юбилей отцу. А ты сидишь в школе и слушаешь, как чужие дети жалуются на жизнь. У тебя своей жизни нет.

Элара закрыла глаза. Она знала этот разговор наизусть. Он повторялся с вариациями лет десять. Раньше она спорила. Потом оправдывалась. Сейчас просто ждала паузы, чтобы вставить дежурное «ты права, мам, я постараюсь».

— Я стараюсь, мам.

— Ты стараешься. Знаешь, что говорит твоя сестра? Она говорит, что ты выбрала быть одной. Что тебе так удобнее. Что ты прячешься за чужими проблемами, чтобы не решать свои.

«Твоя сестра» — это Лина, у которой муж, двое детей, дом с газоном и соцсети, полные фотографий завтраков. Лина, которая звонила Эларе раз в полгода, чтобы спросить, не хочет ли она «наконец-то познакомиться с нормальным мужчиной, у Марка есть друг». Лина, которая не знала, что Элара три года назад ходила к психотерапевту сама, потому что однажды ночью не могла перестать плакать в душе и не понимала почему.

— Мам, мне пора. Завтра рано вставать.

— Конечно. Конечно, Эллочка. Ты всегда занята. Мы привыкли.

Щелчок. Тишина.

Элара положила телефон на стол экраном вниз. Потом перевернула его обратно, потому что привычка — страшная сила, и она боялась пропустить сообщение. От кого — она не знала. От всех. Ни от кого.

В 19:03 пришло сообщение от Карлы.

«Эл, прости, я не могу сегодня. У Тома температура, я сижу с ним. Давай на следующей неделе? Обещаю!»

Это был четвёртый перенос за месяц. Элара ответила: «Всё в порядке, не переживай, выздоравливайте!» — и поставила смайлик. Она всегда ставила смайлики. Смайлики — это вежливый способ сказать «я не обижаюсь», даже когда ты обижаешься.

Карла была её лучшей подругой. Единственной, если честно. Они познакомились в университете, двадцать лет назад, и Карла была единственным человеком, с которым Элара могла молчать и не чувствовать неловкости. Но у Карлы была семья, работа, жизнь, которая требовала её целиком. А у Элары была… работа. Которая требовала её целиком. И они обе были заняты, и встречи откладывались, и однажды, Элара знала, они отложатся навсегда, и это будет не трагедия, а просто тихое угасание, как лампочка, которая мигает-мигает и гаснет.

Она открыла чат с Рено. Бывшим мужем. Последнее сообщение — от него, две недели назад: «Элара, юрист говорит, что нам нужно пересмотреть условия раздела имущества. Ты не подписала документы. Это не может висеть вечно.»

Она не ответила. Не потому что злилась — злость давно выгорела, как свеча, которую забыли потушить. А потому что каждый раз, когда она видела его имя, она вспоминала не развод, не ссоры, не то, как он сказал «ты слишком много работаешь, я чувствую себя одиноким в этом браке», — а то, как в первые годы он приносил ей кофе в этот самый кабинет и говорил: «Ты делаешь важное дело, я тобой горжусь.»

Куда делся тот Рено? Куда делась та Элара, которая верила, что можно быть хорошей для всех и при этом не рассыпаться?

В 19:15 она встала, чтобы выключить свет в коридоре, и поймала своё отражение в стекле двери.

Остановилась. Посмотрела.

Женщина в зеркале выглядела… нормально. Не старой, не молодой. Не красивой, не некрасивой. Просто уставшей. Тёмные круги под глазами, которые не брал ни один консилер. Волосы, собранные в пучок, из которого выбивались пряди, как мысли, которые она не успевала додумать. Блузка, которую она надела утром, не глядя, и которая теперь выглядела так, будто её жевали.

«Ты выглядишь как человек, который всё держит на себе, — сказала она отражению. — И знаешь, что будет, если ты отпустишь? Ничего. Мир не рухнет. Просто никто не заметит.»

Отражение не ответило. Оно и не должно было.

В 19:22 она легла на диван.

Тот самый, в углу кабинета, с обивкой цвета пыльной лаванды, на котором дети иногда засыпали после особенно тяжёлых сессий. Диван был коротковат для её роста, и ноги свисали с подлокотника, но ей было всё равно.

Она закрыла глаза.

«Пять минут, — сказала она себе. — Просто пять минут. Потом встану, выключу свет, доеду домой, разогрею суп, позвоню маме, отвечу Рено, напишу Карле, проверю почту, подготовлю материалы на завтра, полью цветы, приму душ, лягу спать, встану в шесть, и всё начнётся сначала.»

Список дел крутился в голове, как карусель, которая не может остановиться. Она попробовала мысленно убрать один пункт. Потом другой. Но каждый пункт был важным, каждый был нужным, каждый был для кого-то, и если она уберёт его — кому-то будет плохо, и этот «кто-то» будет расстроен, и она будет виновата, и…

«Я так устала», — подумала она.

Не вслух. Даже для себя — тихо, как будто боялась, что кто-то услышит и попросит её ещё немного потерпеть.

«Я так устала быть полезной для всех, кроме себя.»

Мысль была не новой. Она приходила к ней годами — в душе, в метро, в три часа ночи, когда она просыпалась от того, что сердце колотилось без причины. Но раньше она отмахивалась. Завтра будет лучше. На следующей неделе отпуску. Когда закончу с этим проектом. Когда Даниэль перестанет швырять стулья. Когда Софи перестанет резать руки. Когда мама перестанет звонить. Когда Рено перестанет требовать. Когда Карла найдёт время. Когда. Когда. Когда.

«Когда» не наступило.

В 19:27 ей стало тяжело дышать.

Не паника — панику она знала, паника была острой и громкой, а это было тихим, как будто кто-то медленно выкручивал громкость её тела. Грудь сдавило. Левая рука онемела. Она подумала: «Странно». Потом: «Наверное, я просто устала». Потом: «Нужно встать».

Она не встала.

Сердце — то самое, которое пятнадцать лет разрывалось между чужими бедами, — сделало последний неровный удар и остановилось. Как часы, которые забыли завести.

Элара не испугалась. Это было самое удивительное. Она ожидала страха, паники, вспышки воспоминаний — всего того, о чём читала в книгах и что описывали её клиенты, пережившие клиническую смерть. Но вместо страха было облегчение. Как будто кто-то наконец-то сказал ей: «Можешь лечь. Тебе больше не нужно вставать.»

Последнее, что она увидела, — потолок кабинета. Белые плитки, одна из них кривая. Она хотела попросить завхоза поправить её ещё в сентябре. Не попросила.

«Ну вот, — подумала она. — Так и останется кривой.»

Потом темнота.

Темнота была не пустой.

Она была плотной, как ткань, как страницы закрытой книги. И в этой темноте был звук — не голос, не шёпот, а что-то между: шелест, скрип пера, хруст бумаги, которую кто-то переворачивает.

А потом — слова. Чёткие, безэмоциональные, как объявление на вокзале:

«Роль свободна. Назначение произведено.»

Элара хотела спросить: «Какая роль? Какое назначение? Я не подавала заявку.»

Но у неё больше не было рта. Не было голоса. Не было тела, которое могло бы устать.

Была только темнота, шелест страниц и ощущение — странное, невозможное, но отчётливое, — что кто-то перелистывает её жизнь, как черновик, который не прошёл редактуру, и ищет место, куда вписать её заново.

«Сюжет запущен. Точка входа: утро. Локация: замок. Роль: антагонист. Статус: активна.»

«Подождите, — подумала Элара, или то, что от неё осталось. — Я не… Я не хочу…»

Но её уже не спрашивали.

Её назначили.

Свет.

Резкий, золотистый, пахнущий воском и чем-то сладким — не мандаринами, нет, чем-то другим, тяжёлым, старинным.

Тело. Её тело? Нет. Чужое. Моложе. Легче. С длинными волосами, которые щекочут шею, и с кольцом на пальце, которое давит, как наручник.

Глаза открылись.

Потолок. Не белые плитки. Балдахин. Шёлк. Золотая вышивка.

И тишина — не та, что в пустом кабинете, а та, что бывает в огромных пустых залах, где эхо ещё не решило, стоит ли ему возвращаться.

Элара — или то, что теперь было Эларой, — моргнула. Посмотрела на свои руки. Чужие руки. Тонкие, бледные, с длинными ногтями, которые она никогда не отращивала.

Посмотрела на пустую половину кровати. На записку на тумбочке. На зеркало в углу комнаты, огромное, в чёрной раме, покрытое тканью.

И подумала — медленно, с той самой усталостью, которая, как оказалось, пережила даже смерть:

«Только не это. Только не снова.»

Но зеркало под тканью шевельнулось. Как будто вздохнуло.

Как будто ждало.

Глава 1. Не то зеркало

Первое, что она почувствовала, — это простыни.

Не те, к которым привыкла: тонкий хлопок из масс-маркета, который после третьей стирки превращался в нечто среднее между марлей и наждачной бумагой. Эти были тяжёлыми, прохладными и скользкими, как вода. Шёлк. Настоящий шёлк, который она видела только в витринах магазинов, куда заходила погреться в обеденный перерыв и откуда уходила, не глядя на ценники.

Второе — запах. Воск, дерево, что-то цветочное, густое и сладковатое, как будто кто-то разлил духи в закрытой комнате и они настоялись за несколько десятилетий. Не мандарины. Не антисептик. Не тот запах школьного коридора, который она впитала в себя за пятнадцать лет и который, казалось, уже никогда не выветрится.

Третье — тишина.

Не та тишина, что бывает в квартире, когда наконец-то затихли соседи сверху и холодильник перестал гудеть. Эта тишина была объёмной. Она давила на уши, как вода на глубине, и в ней не было ни одного знакомого звука: ни машин за окном, ни лифта в шахте, ни чьего-то телефона на вибрации за стеной. Ничего. Только её дыхание — и оно звучало неправильно. Слишком ровно. Слишком глубоко. Как будто у неё были другие лёгкие.

Элара открыла глаза.

Потолок. Не белые плитки. Не кривая плитка, которую она так и не попросила поправить. Камень. Серый, грубо обтёсанный, с трещинами, в которых, наверное, жили пауки размером с ладонь. Поверх камня — деревянный балдахин, задрапированный тёмно-бордовым шёлком, с кистями, каждая из которых стоила бы, наверное, как её месячная зарплата.

Она моргнула. Потолок не изменился.

«Ладно, — подумала она. — Либо я в коме, либо в гостинице, которую не могу себе позволить, либо…»

Она попыталась сесть. Тело послушалось — но не так, как она привыкла. Не было привычного хруста в пояснице, не было тупой боли в правом колене, которое она повредила ещё в университете и которое ныло каждый раз, когда менялась погода. Тело было лёгким. Гибким. Чужим.

Элара посмотрела на свои руки.

Руки были не её.

Она знала свои руки наизусть: короткие ногти, обгрызенные от стресса, шрам на указательном пальце от ножа для бумаги, мозоль на среднем от ручки, которую она держала неправильно с третьего класса. Эти руки были длинными, бледными, с тонкими запястьями и ногтями — миндалевидными, ухоженными, покрытыми чем-то тёмным, похожим на лак, но с лёгким перламутровым отливом, какого она не видела ни в одном салоне.

Она пошевелила пальцами. Пальцы двигались плавно, как у пианистки. Элара не умела играть на пианино.

«Окей, — сказала она вслух. Голос тоже был чужой: ниже её собственного, с хрипотцой, как будто его обладательница много молчала или много кричала — и то и другое, судя по ощущениям в горле. — Окей. Без паники. Ты психолог. Ты пятнадцать лет работала с людьми в кризисных состояниях. Ты знаешь протокол.»

Протокол гласил: заземлиться. Пять вещей, которые ты видишь. Четыре, которые слышишь. Три, которые можешь потрогать. Два, которые чувствуешь на запах. Одно, которое можешь попробовать на вкус.

Она огляделась.

Вижу: каменный потолок. Балдахин. Огромное окно с витражным стеклом, за которым — серый рассвет и башни. Башни. Не многоэтажки, не трубы котельной, а каменные башни с остроконечными крышами, как на открытках из тех, что продают в музейных лавках.

Слышу: тишину. Скрип дерева — где-то далеко, как будто дом оседает. Шорох ткани, когда она пошевелилась. И… нет, больше ничего. Никаких машин. Никаких голосов.

Трогаю: шёлковую простыню. Холодный камень стены, до которой она дотянулась, вытянув руку. Собственные волосы — длинные, густые, рассыпанные по подушке, как тёмная река. Её волосы были короткими. Она стриглась под каре с двадцати пяти лет, потому что на длинные не было времени.

Запах: воск, дерево, цветы. И ещё что-то металлическое, едва уловимое, как запах старых монет.

Вкус: кровь. Она прикусила губу — не специально, а от шока, — и на языке появился медный привкус. Значит, тело настоящее. Значит, она не спит.

«Или сплю, — поправила она себя, — но очень убедительно.»

Комната была огромной. Не «большой» — огромной. Такой, в которой можно было бы разместить её квартиру целиком: и кухню, и спальню, и тот самый кабинет, в котором она умерла. Стены — серый камень, местами закрытый гобеленами с выцветшими сценами охоты: всадники, собаки, олень с неестественно большими рогами. Пол — тёмное дерево, отполированное до блеска, холодное даже через простыни. Камин — размером с небольшой автомобиль, потухший, с горкой пепла, которая выглядела так, будто огонь не разводили неделями.

Мебели было мало, и вся она казалась нежилой. Кровать — та самая, с балдахином, — стояла в центре, как экспонат. Два кресла у камина — с прямыми спинками, без подушек, на которых невозможно расслабиться. Стол у окна — завален свитками. Не бумагой, не папками, а свитками, перевязанными лентами, с сургучными печатями. Рядом — чернильница и перо. Не шариковая ручка. Перо.

«Я в историческом музее, — подумала Элара. — Или в тематическом парке. Или…»

Её взгляд зацепился за тумбочку у кровати. На ней — свеча в подсвечнике (оплывшая, давно не горевшая), графин с водой, стакан и сложенный листок бумаги.

Она взяла листок. Почерк — размашистый, небрежный, как у человека, который привык, что его записки читают не для содержания, а для подчинения.

«Уехал на границу. Вернусь к зиме. Не беспокойся о делах — Генрик обо всём позаботится. Т.»

Ни «люблю», ни «скучаю», ни «как ты себя чувствуешь». Просто констатация факта, как служебная записка. Элара перечитала три раза, пытаясь найти между строк что-то тёплое, и не нашла. Она знала такие записки. Рено писал ей похожие в последние годы брака: «Задержусь. Не жди. Р.» Четыре слова. Ни одного лишнего.

«Т.», — повторила она. — Кто такой Т.? Муж? Судя по кольцу на пальце — да.»

Кольцо было тяжёлым, золотым, с тёмным камнем, который она не смогла определить. Не бриллиант — слишком мрачный, почти чёрный, с фиолетовым отливом. Не обручальное в привычном смысле — скорее, символическое. Как печать. Как метка.

Она попыталась снять его. Кольцо не поддалось. Не потому что было мало — оно сидело идеально, — а потому что не хотело. Как будто металл вцепился в палец.

«Странно», — подумала она и отложила эту мысль в папку «разобраться позже», которая в её голове уже начинала переполняться.

Она встала с кровати. Ноги коснулись холодного пола, и тело — чужое, незнакомое, пугающе послушное — выпрямилось с грацией, которой у неё никогда не было. Элара в прошлой жизни ходила, слегка сутулясь, — привычка, выработанная годами сидения за столом и склонения над детскими рисунками. Это тело стояло прямо, как струна, как будто позвоночник был сделан из стали.

Она сделала несколько шагов по комнате. Пол скрипел под ногами. Гобелены колыхались от сквозняка, хотя окна были закрыты. Свечи на стенах — десятки свечей, вставленных в железные держатели, — были потухшими, но фитили выглядели свежими, как будто их только что затушили.

«Где выключатель?» — подумала она по привычке и тут же усмехнулась. Выключателей не было. Ни одного. Ни розеток, ни проводов, ни ламп. Только свечи, камин и витражное окно, через которое пробивался серый утренний свет.

Она подошла к окну и выглянула наружу.

Двор. Каменный, с фонтаном в центре, который не работал — чаша была пуста, статуя наверху покрыта мхом. Вокруг — стены. Высокие, зубчатые, с башнями по углам. За стенами — лес. Густой, тёмный, бесконечный, как на иллюстрациях в детских книжках, где за каждым деревом прячется волк.

«Замок, — сказала Элара вслух. — Я в замке.»

Слово прозвучало абсурдно. Как если бы она сказала «я на Луне» или «я внутри стиральной машины». Замки бывают в туристических брошюрах, в исторических сериалах, в сказках, которые она читала племяннице по воскресеньям.

Сказки.

Мысль пришла внезапно, как удар током, и Элара замерла.

В углу комнаты, за ширмой, стояло зеркало.

Она не заметила его сразу — оно было закрыто тяжёлой тканью, тёмно-зелёной, с вышитыми по краям серебряными нитями. Ткань лежала неподвижно, но что-то в её форме — в том, как она облегала раму, — напоминало фигуру человека, который стоит, опустив голову.

Элара подошла ближе. Сердце — чужое сердце, в чужой груди, — забилось быстрее. Не от страха. От узнавания. Она не видела этого зеркала раньше, но она знала его. Так же, как знаешь лицо человека из сна, которого никогда не встречал наяву.

Она протянула руку и стянула ткань.

Зеркало было огромным. В человеческий рост, в раме из чёрного металла, который переплетался, как корни деревьев, с вплетёнными в узор змеями, шипами и чем-то, похожим на закрытые глаза. Стекло было чистым — неестественно чистым, без единого пятна, без пыли, без отпечатков, как будто его только что протёрли или как будто грязь боялась к нему прикасаться.

И в зеркале стояла женщина.

Высокая. Очень высокая — выше, чем Элара была в прошлой жизни, сантиметров на десять, не меньше. Тёмные волосы до пояса, прямые, тяжёлые, как шёлковая ткань. Кожа бледная, почти прозрачная, с резкими скулами и тонкими губами, которые выглядели так, будто их обладательница редко улыбалась и часто поджимала. Глаза — тёмно-зелёные, почти чёрные, с длинными ресницами и взглядом, который даже в отражении казался острым, как лезвие.

Красивая. Безусловно, объективно красивая — той холодной, пугающей красотой, от которой хочется отвести взгляд, потому что тебе кажется, что если ты будешь смотреть слишком долго, она заметит и запомнит.

Элара знала это лицо.

Она видела его в книжке, которую читала племяннице Лине — не сестре Лине, а маленькой Лине, дочери сестры, которой было шесть лет и которая засыпала только под сказки. Книжка была старой, с потёртыми страницами и иллюстрациями, от которых Эларе всегда было немного не по себе: яркие, контрастные, с преувеличенными эмоциями, как будто художник хотел, чтобы ребёнок точно понял, кто здесь хороший, а кто — нет.

На одной из иллюстраций была женщина. Высокая, бледная, с тёмными волосами и зелёными глазами. Она стояла перед зеркалом и спрашивала: «Кто прекрасней всех на свете?» А зеркало отвечало ей то, что она не хотела слышать.

Злая мачеха.

Та самая.

Из той самой сказки.

«Нет, — сказала Элара. Голос дрогнул. — Нет, нет, нет. Этого не может быть. Это…»

Она дотронулась до стекла. Стекло было тёплым. Не холодным, как обычное зеркало, а тёплым, как кожа. Она отдёрнула руку.

Отражение не повторило её движения.

На долю секунды — на одну, может быть, на две — женщина в зеркале улыбнулась. Не Элара. Не её новое лицо. Само отражение. Улыбка была тонкой, кривой, и в ней не было ничего доброго.

Потом отражение синхронизировалось, и Элара снова увидела просто себя — чужую себя, незнакомую, с испуганными глазами и рукой, прижатой к груди.

«Я в сказке, — подумала она. Мысль была на удивление спокойной, как будто мозг решил, что если уж сходить с ума, то лучше делать это методично. — Я умерла в школьном кабинете, и теперь я в сказке. Я — злая мачеха. Та, которая отравит падчерицу яблоком. Та, которую в конце сожгут на костре или заставят танцевать в раскалённых башмаках — в зависимости от издания.»

Она вспомнила, как читала эту книжку племяннице. Как маленькая Лина спрашивала: «А почему мачеха злая? Она родилась злой?» И Элара отвечала — потому что она была психологом и не могла удержаться: «Нет, малышка. Злыми не рождаются. Злыми становятся, когда им очень больно и никто не помогает.» Лина кивала, не до конца понимая, и просила перевернуть страницу.

«И вот я здесь, — подумала Элара. — На той самой странице. И никто не перевернет.»

Паника пришла не сразу. Сначала было оцепенение — то самое, которое она видела у своих клиентов в первые минуты после травмы, когда мозг ещё не решил, бежать или замереть, и выбирает ничего. Она стояла перед зеркалом и смотрела на чужое лицо, и в голове было пусто, как в том самом кабинете, когда все дети уже ушли и она оставалась одна.

Потом паника пришла. Короткая, острая, как укол. Дыхание сбилось. Руки затряслись. Она схватилась за раму зеркала — металл был холодным, и змеи в узоре, ей показалось, шевельнулись под пальцами, — и закрыла глаза.

«Дыши, — сказала она себе. Голосом чужого тела, низким и хриплым. — Четыре счёта вдох, семь задержка, восемь выдох. Ты знаешь это. Ты учила этому Софи, когда у неё были панические атаки. Ты можешь научить себя.»