Злая мачеха на самом деле устала

Третье — двери. Некоторые из них вели не туда, куда должны были. Элара открыла дверь, за которой, по логике архитектуры, должна была быть кухня, и оказалась в бальном зале. Открыла дверь из бального зала — и вышла в сад, хотя сад был на другой стороне замка. Попробовала вернуться тем же путём — дверь из сада вела в библиотеку.

«Пространство здесь не евклидово, — подумала она, и эта мысль была на удивление спокойной. — Оно нарративное. Двери ведут туда, куда нужно Сюжету, а не туда, куда нужно мне.»

Она вспомнила, как в прошлой жизни Адриан нарисовал дом без окон. «Это мой дом», — сказал он. И она тогда подумала, что дом без окон — это метафора замкнутости, изоляции, невозможности выйти. Теперь она стояла в замке, где двери вели не туда, и понимала Адриана чуть лучше, чем ей хотелось бы.

***

Ключевой момент наступил, когда она попыталась выйти за пределы замка.

Ворота были открыты. За ними — дорога, прямая, мощёная, уходящая в лес. По обеим сторонам — поля, жёлтые от осени, с редкими деревьями и стайками ворон, которые сидели на заборах и смотрели на неё с тем выражением, которое у ворон, вероятно, означает «ну наконец-то».

Элара шагнула за ворота. Прошла десять метров. Двадцать. Пятьдесят. Дорога была ровной, воздух — свежим, пахло землёй и дымом. Всё было нормально. Почти.

На сотом метре она поняла, что стоит перед воротами замка.

Не дошла до них. Не повернула. Не заблудилась. Просто — шла прямо, ни разу не свернув, и оказалась там, откуда начала. Как на беговой дорожке, которая создаёт иллюзию движения, но оставляет тебя на месте.

Она попробовала ещё раз. И ещё. Результат тот же: прямая дорога, ровные шаги, и через сто метров — ворота, фонтан, мшистая статуя.

«Петля, — подумала она. — Я в петле. Или в декорации, у которой нет задника. Как в театре, где за кулисами — кирпичная стена, и актёр может уйти только в ту сторону, в которую ему разрешено.»

Она вернулась во двор и села на край фонтана. Камень был холодным, через платье пробирался ветер, и где-то в глубине замка били часы — три удара, хотя было, судя по солнцу, около девяти утра. Три удара. Конечно.

И тут она сделала то, что, наверное, не стоило делать. Но она была психологом, а психологи — это люди, которые не могут не проверить гипотезу, даже если гипотеза пугает.

Она сказала вслух:

— Жили они долго и счастливо.

Ничего не произошло.

Она повторила громче:

— Жили они долго и счастливо.

Воздух сгустился.

Не метафорически — физически. Как будто кто-то налил в пространство мёд: он стал вязким, тяжёлым, давящим на уши и на грудь. Слова, которые она произнесла, повисли в воздухе и не рассеялись, а замерли, как мухи в янтаре. И потом — медленно, с почти осязаемым усилием — начали распадаться. Буквы отваливались от слов, как штукатурка от стены. «Счастливо» треснуло пополам. «Долго» рассыпалось в пыль. «Жили» — последнее — продержалось дольше всех, но и оно погасло, как свеча на ветру.

Элара закашлялась. Горло горело, как будто она пыталась проглотить стекло. Воздух вокруг неё дрожал, и на долю секунды она увидела — или ей показалось, что увидела, — трещину в небе. Тонкую, тёмную, как волосок на фарфоровой чашке, которая вот-вот разобьётся.

Потом всё вернулось к норме. Воздух стал обычным. Небо — серым. Ворона на заборе каркнула и улетела.

Элара сидела на фонтане, держась за горло, и думала: «Этот мир не позволяет финала. Фраза "жили они долго и счастливо" — это конец истории. А история ещё не закончена. Значит, реальность физически не даёт мне произнести финал, потому что финал ещё не наступил. Я в середине. В середине чужой сказки, из которой не могу выйти, и в которой не могу даже сказать, что всё закончилось хорошо, потому что это будет ложью, а этот мир, apparently, не терпит ложных финалов.»

Она вспомнила, как в прошлой жизни клиенты иногда говорили ей: «Я уже выздоровел, правда?» — и она видела, что нет, не выздоровел, но они так хотели, чтобы это было правдой, что начинали верить в собственный финал, и это было самым опасным моментом, потому что ложный финал — это не конец, это обрыв. И после обрыва всегда наступает рецидив.

«Этот мир знает то, что я знала как психолог, — подумала она. — Нельзя закончить историю раньше времени. Нельзя сказать "всё хорошо", когда всё не хорошо. И если ты попытаешься — реальность треснет.»

Она встала, отряхнула платье и пошла обратно в замок. Ей нужен был разговор с кем-то, кто понимает правила. И, судя по записке на тумбочке, этого кого-то звали Генрик.

***

Генрик нашёл её раньше, чем она нашла его.

Она сидела в малой гостиной — комнате с тремя окнами (разумеется), тремя креслами и тремя гобеленами, на которых были вышиты три сцены из какой-то истории, которую Элара не узнала, — когда дверь открылась без стука и вошёл мужчина.

Среднего возраста. Худой, как жердь, с острым носом, острыми скулами и глазами цвета разбавленного кофе — не тёмными, не светлыми, а какими-то промежуточными, как будто он сознательно выбрал самый незаметный цвет из палитры. Одет в серое — серый камзол, серые брюки, серые сапоги, — и эта серость была не скромностью, а стратегией: он сливался со стенами, с камнем, с пылью, как человек, который привык быть фоном.

В руках — стопка свитков, перевязанных красной лентой. Не чёрной, не тёмной — красной. Единственное яркое пятно во всей его внешности, и Элара, как психолог, мгновенно зацепилась за эту деталь: «Он позволяет себе один акцент. Один. Значит, он контролирует всё остальное.»

— Доброе утро, ваше величество, — сказал он, не кланяясь. Точнее, кланяясь, но минимально — кивок головы, который мог быть поклоном, а мог быть просто привычкой. — Я Генрик, королевский советник. Вы, вероятно, помните меня из записки его величества.

«Не помню, — подумала Элара. — Но ты не знаешь, что я не помню, и я не буду тебя разочаровывать.»

— Помню, — сказала она. — Садитесь.

Генрик сел. Разложил свитки на столе перед собой с точностью хирурга, раскладывающего инструменты. Открыл первый.

— Утренний доклад, — сказал он тоном человека, который читает этот доклад каждый день и давно перестал находить в нём что-то интересное. — Урожай пшеницы на юге — восемьдесят процентов от нормы, дожди повредили посевы. Торговцы из восточных провинций просят снизить пошлину на шёлк, я пока отказал, но они будут давить. Конюх жалуется, что северная лошадь хромает, ветеринар нужен, но бюджет… — Он поднял глаза. — Вам скучно.

— Нет, — соврала Элара. — Продолжайте.

— Я закончу быстро, потому что хозяйственные вопросы — не то, зачем я пришёл. — Он отложил свиток и посмотрел на неё тем самым взглядом цвета разбавленного кофе, в котором неожиданно появилась острота, как лезвие, спрятанное в рукаве. — Я пришёл, потому что Сказание о Белой Принцессе входит в фазу Пробуждения. И вам, как антагонистке, положено начать действовать.

Тишина.

Элара смотрела на него. Он смотрел на неё. Где-то за окном каркнула ворона — одна, не три, и это почему-то показалось Эларе важным.

— Простите, — сказала она, и голос её был ровным, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — Что?

Генрик вздохнул. Не раздражённо — устало. Тем самым вздохом, который Элара знала наизусть: вздох человека, который объясняет очевидное и знает, что его не услышат. Она сама так вздыхала, когда в сотый раз объясняла родителям, что их ребёнок не «ленивый», а в депрессии.

— Сюжет, — сказал он, как будто это слово было таким же обычным, как «урожай» или «пошлина». — В этом мире у каждой истории есть Сюжет. Это не метафора, ваше величество. Это сила. Невидимая, но осязаемая — как гравитация, только для событий, а не для тел. Он направляет, давит, подталкивает. Персонажи чувствуют его как зуд — навязчивую мысль, которую невозможно прогнать. «Сделай это. Скажи это. Иди туда.» И если долго сопротивляться… — Он пожал плечами. — Сюжет начнёт действовать через «случайности». Лестница сломается. Яблоко появится на столе. Охотник «случайно» окажется в лесу рядом с принцессой. Вы понимаете, о чём я.

Элара понимала. Она понимала это лучше, чем он думал, потому что в прошлой жизни она видела то же самое — не Сюжет, не сказочную магию, а систему. Систему, которая давит на людей, загоняет их в роли, заставляет играть по сценарию, который они не писали. Семья, школа, общество — все они были Сюжетами, и все они давили, и все они ломали тех, кто не вписывался.

Но одно дело — знать это как метафору. Другое — сидеть в замке, где двери ведут не туда, где за окнами три времени года одновременно, и где воздух густеет, когда ты пытаешься сказать «жили они долго и счастливо».

— И вы… знаете об этом? — спросила она осторожно. — Осознанно?

— Я — советник, — сказал Генрик, и в этом слове было столько усталости, что Эларе захотелось предложить ему чай и кушетку. — Я видел это не раз. Не в первый цикл, не во второй. Сюжет повторяется, ваше величество. Новые лица, новые декорации, но структура — та же. Принцесса, мачеха, охотник, лес, яблоко, гроб, поцелуй, финал. Я — функция. Моя роль — быть рядом с антагонистом и помогать ей… выполнять квоту.

— Квоту?

— Минимальный объём злодейства, необходимый для того, чтобы Сюжет не начал импровизировать. — Он сказал это так, будто говорил о налогах. — Если антагонист не делает достаточно плохих вещей, Сюжет начинает делать их сам. Через случайности, через других персонажей, через «совпадения». И тогда — поверьте — бывает хуже. Гораздо хуже. Потому что Сюжет не знает меры. Он знает только структуру. Ему нужна принцесса в гробу и мачеха на костре, и ему всё равно, сколько людей пострадает по дороге.

Элара молчала. В голове крутилось столько мыслей, что они начали сталкиваться друг с другом, как шарики в пинболе.

— Вы говорите об этом так спокойно, — сказала она наконец.

— А как мне говорить? — Генрик посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, что она узнала мгновенно: выгорание. Настоящее, глубокое, то самое, которое она видела в зеркале за год до смерти. — Я не герой, ваше величество. Я не злодей. Я — бухгалтер. Я считаю, сколько злодейства нужно, чтобы Сюжет не сошёл с рельсов, и пытаюсь минимизировать ущерб. Ваша предшественница… — Он осёкся, потом продолжил: — Она тоже сначала сопротивлялась. Первые полгода. Потом Зеркало начало показывать ей старение, и она сломалась за неделю. Я помогал ей, потому что Сюжет давил на меня — сделать меня пособником. Вы казались мне самым простым способом выполнить квоту. Но вы… — Он прищурился, изучая её, как документ, в котором нашёл ошибку. — Вы изменились за ночь. Это интересно.

— Изменилась? — переспросила Элара, хотя знала, о чём он.

— Вчера вы кричали на Миру за разбитую вазу. Сегодня вы сидели с ней на полу и говорили, что ваза была уродливой. — Он наклонил голову. — Это не в каноне. Это не в Сюжете. И это пугает меня больше, чем всё остальное, потому что когда персонаж начинает импровизировать, Сюжет обычно реагирует… жёстко.

Элара смотрела на него и думала: «Он не злодей. Он — я. Та я, которая пыталась держать систему в равновесии, не ломая её, потому что знала: если система рухнет, пострадают дети. Он минимизирует ущерб. Он делает то, что может, в рамках того, что ему дозволено. И он устал. Так же, как я устала.»

— Генрик, — сказала она, и он вздрогнул — видимо, предшественница не называла его по имени. — Что будет, если я откажусь от роли? Полностью. Не буду делать ничего из того, что требует Сюжет.

Он помолчал. Долго. Потом сказал тихо, без привычной деловитости:

— Сюжет найдёт замену. Или заставит вас через тело. Вы не первая, кто спрашивает, и не первая, кто надеется. Но правила — это не стены, которые можно обойти. Это гравитация. Можно прыгнуть, но упадёшь всё равно.

Он встал, собрал свитки, завязал красную ленту. У двери остановился.

— Один совет, ваше величество. Не от меня — от человека, который видел сорок два цикла. Если вы хотите выжить, не боритесь с Сюжетом напрямую. Он сильнее. Найдите обход. Лазейку. Трещину в структуре. Они есть — у каждой системы есть слабые места. Но ищите осторожно. Сюжет не любит, когда его читают.

Он ушёл. Дверь закрылась за ним без звука, и Элара осталась одна в гостиной с тремя окнами, тремя креслами и тремя гобеленами, на которых — она только сейчас заметила — были вышиты три сцены из сказки о Белой Принцессе. Мачеха перед зеркалом. Принцесса в лесу. Стеклянный гроб.

Три сцены. Три акта. Три шага до финала, в котором её сожгут.

***

Она бродила по замку ещё час, переваривая разговор. Слова Генрика крутились в голове, как карусель, и каждый оборот приносил новую деталь, новый вопрос, новый страх.

«Сюжет — это гравитация. Нельзя бороться напрямую. Нужен обход.»

Это она понимала. В прошлой жизни она тоже не могла бороться с системой напрямую — с бюрократией, с родителями, которые отказывались признавать проблемы, с директорами, которые хотели «тишины», а не «скандалов». Она находила обходы. Лазейки. Компромиссы, которые выглядели как уступки, но на деле были минами замедленного действия. Она умела играть в долгую.

Но здесь ставки были другими. Здесь на кону была не карьера и не репутация, а жизнь семилетней девочки и, вероятно, её собственная.

Она свернула в очередной коридор — четвёртый на этом этаже, что нарушало правило трёх и заставило её насторожиться, — и оказалась перед тронным залом.

Двери были приоткрыты. Внутри — полумрак, пыль, тишина. Трон на возвышении — огромный, резной, с подлокотниками в виде львиных голов, которые выглядели так, будто тоже устали рычать. Пустые скамьи вдоль стен. Потолок, уходящий в темноту, как небо, в котором погасли звёзды.

И в центре зала — Зеркало.

То самое. Из её спальни. В раме из чёрного металла, со змеями и шипами, покрытое тёмно-зелёной тканью с серебряной вышивкой. Элара узнала его мгновенно — не по форме, не по размеру, а по ощущению. По тому, как воздух вокруг него был чуть теплее, чуть гуще, чуть живее, чем в остальном зале. По тому, как пыль кружилась не хаотично, а по спирали, как будто подчиняясь невидимому притяжению.

Оно было здесь. В тронном зале. А не в её спальне, где она оставила его вчера.

«Оно переместилось, — подумала она, и холодок пробежал по спине, несмотря на то, что тело было чужим и, теоретически, не должно было реагировать на её страхи. — Или оно всегда было здесь, а в спальне была копия. Или оно — не предмет, а персонаж, и оно ходит, куда хочет.»

Ткань на Зеркале шевельнулась.

Не от сквозняка — в зале не было сквозняка, воздух был неподвижным, как в склепе. Ткань шевельнулась сама, как грудь спящего человека, который вот-вот проснётся. Вдох. Выдох. Вдох. И под тканью — что-то тёмное, мерцающее, как свет, который пробивается сквозь закрытые веки.

Элара стояла в дверях тронного зала и смотрела на Зеркало, и Зеркало — она была в этом уверена — смотрело на неё. Не отражением, не стеклом, а чем-то другим. Чем-то, что было старше замка, старше сказки, старше самого Сюжета, который, по словам Генрика, управлял этим миром.

«Ты ждёшь, — подумала она. — Ты ждёшь, что я подойду. Что я спрошу. Что я запущу триггер, и сказка начнётся по-настоящему.»

Она не подошла.

Она сделала шаг назад. Потом ещё один. Потом развернулась и пошла прочь — быстро, не оглядываясь, с тем упрямым спокойствием, которое в прошлой жизни помогало ей уходить из чужих квартир, где пахло алкоголем и насилием, и не бежать, потому что бегство — это признание, что ты боишься, а страх — это то, чего система ждёт от тебя больше всего.

За спиной, из тронного зала, донёсся звук. Тихий, едва слышный, как шелест страницы, которую кто-то переворачивает в пустой комнате.

Не голос. Не слово. Но Элара поняла его так же ясно, как понимала молчание Адриана, когда он рисовал дом без окон.

Зеркало сказало: «Скоро.»

Элара не ответила. Она шла по коридору, и ступени под ногами шептали «раз, два, три», и за окнами менялись времена года, и где-то в глубине замка плакала девочка, которая ещё не знала, что её судьбу уже написали, и женщина, которая умерла от усталости в прошлой жизни, думала:

«Хорошо. Скоро. Но не сегодня. Сегодня я найду обход. Сегодня я найду трещину. Сегодня я начну читать эту сказку не как персонаж, а как редактор.»

Она свернула за угол и столкнулась с Марго, которая несла поднос с чаем и посмотрела на неё с тем же подозрением, что и вчера.

— Ваше величество, — сказала Марго холодно. — Вы заблудились?

— Нет, — сказала Элара. — Я изучаю правила.

Марго фыркнула и прошла мимо. Но Элара заметила, что на подносе, рядом с чашкой для Миры, стояла вторая чашка. Чуть больше, с трещиной на ручке.

Для неё.

Марго не доверяла ей. Марго её ненавидела. Но Марго принесла ей чай.

«Лазейка, — подумала Элара, глядя вслед служанке. — Первая трещина в структуре.»

И пошла за ней.

Глава 4. Ты прекрасней всех, к сожалению

Элара откладывала этот разговор два дня.

Не из трусости — хотя трусость, как она знала из профессионального опыта, была не столько слабостью, сколько рациональной оценкой рисков, и в данном случае риски были вполне реальными. Нет, она откладывала, потому что понимала: Зеркало — это не предмет, с которым можно разобраться между завтраком и обедом. Зеркало — это триггер. Кнопка запуска. Тот самый момент в терапии, когда клиент впервые произносит вслух то, что мучило его годами, и после которого назад уже не вернуться.

Но на утро третьего дня она проснулась с мыслью, что если будет откладывать и дальше, то Сюжет — эта невидимая гравитация, о которой говорил Генрик, — начнёт действовать сам. Через «случайности». Через совпадения. Через лестницы, которые ломаются, и яблоки, которые появляются из ниоткуда. И тогда разговор с Зеркалом состоится не на её условиях, а на его.

А Элара пятнадцать лет учила клиентов одному простому правилу: если неизбежный разговор всё равно состоится, лучше провести его первым.

Она встала. Умылась водой из кувшина, которая пахла розами и чем-то металлическим — как кровь, замаскированная под парфюм. Оделась в то же тёмно-синее платье, потому что в шкафу не было ни одного, которое не выглядело бы как костюм для похорон, и это, по крайней мере, было нейтральным. Расчесала волосы — чужие, тяжёлые, чёрные, как чернила, — и поймала себя на мысли, что делает это с той же механической усталостью, с которой в прошлой жизни чистила зубы в шесть утра перед двенадцатичасовым рабочим днём.

Потом пошла в тронный зал.

***

Зеркало ждало.

Она знала, что оно будет ждать, потому что Зеркало — это не мебель, которую можно переставить или забыть в углу. Зеркало — это функция. Инструмент. Тот самый, который в сказке запускает весь конфликт: мачеха спрашивает, Зеркало отвечает, мачеха сходит с ума, принцесса страдает, все несчастны, финал кровавый, занавес.

Ткань на нём шевелилась сильнее, чем два дня назад. Не просто «вдох-выдох» — теперь под зелёным шёлком что-то пульсировало, как сердцебиение, как ритм, который совпадал с её собственным пульсом. И это было неприятно. Не пугающе — неприятно. Как когда в прошлой жизни клиент начинал дышать в такт с тобой, и ты понимал, что граница между «я» и «он» стирается, и это значит, что сессия зашла слишком глубоко.

Элара остановилась в трёх шагах от Зеркала. Руки — чужие, длинные, с перламутровыми ногтями — сжались в кулаки.

«Ладно, — подумала она. — Ты психолог. Ты проводила первые сессии с подростками, которые угрожали тебе стулом. Ты разговаривала с матерью, которая кричала, что ты разрушила её семью, потому что посоветовала её сыну не бить одноклассников. Ты можешь поговорить с зеркалом.»

Она шагнула вперёд и стянула ткань.

Шёлк соскользнул с рамы, как кожа со змеи, и упал на пол бесформенной кучей. И Зеркало — огромное, в раме из чёрного серебра, со змеями, шипами и закрытыми глазами — мгновенно загорелось.

Не огнём. Не светом. Чем-то другим. Стекло, которое секунду назад было просто стеклом — чистым, холодным, мёртвым, — вдруг стало глубоким, как колодец, и в этой глубине что-то зашевелилось. Цвета, тени, обрывки образов, которые мелькали слишком быстро, чтобы их рассмотреть, как каналы телевизора, который кто-то переключает с бешеной скоростью.

А потом — голос.

Он не шёл из Зеркала. Он шёл отовсюду: из стен, из пола, из воздуха, из её собственных костей, как будто Зеркало было не предметом, а средой, в которую она только что вошла. Голос был… скучающим. Не зловещим, не демоническим, не тем бархатным басом, которым в фильмах говорят древние артефакты. Нет. Это был голос клерка, который в пятый раз за день объясняет клиенту, что форма 7-Б заполняется в трёх экземплярах, и нет, исключений не бывает.

— Наконец-то, — сказал голос. — Ты должна спросить, кто прекрасней всех на свете. Это триггер твоей арки. Давай, спрашивай.

Пауза.

Элара смотрела на Зеркало. Зеркало смотрело на Элару — не отражением, а тем самым мерцающим нечто в глубине стекла, которое, она была уверена, имело форму, просто не хотело её показывать.

— Нет, — сказала Элара.

Тишина.

Не та тишина, которая бывает в замке по утрам, — объёмная, давящая, с эхом. Эта тишина была другой. Ошарашенной. Как будто Зеркало — древний артефакт, инструмент Сюжета, голос нарративной структуры, — только что получило пощёчину и не могло решить, обидеться или переспросить.

— …Что значит «нет»? — Голос потерял часть своей бюрократической невозмутимости. В нём появилась трещина — тонкая, но отчётливая, как трещина в фарфоре, который уронили на кафель. — Ты… ты должна спросить. Это канон. Это триггер. Это первая сцена второго акта, без которой вся структура…

— Я поняла, — перебила Элара. — Ты объясняешь мне мою роль. Я это уже слышала — от Генрика, от дневника предшественницы, от собственного тела, которое дёргается к ребёнку, как марионетка. Я в курсе. И мой ответ — нет.

— Но… почему?

И в этом «почему» было столько искреннего недоумения, что Элара почти пожалела его. Почти.

— Потому что мне тридцать восемь лет, — сказала она, и голос её был ровным, хотя внутри что-то дрожало, как струна, которую перетянули. — У меня за плечами развод, ипотека, пятнадцать лет работы с травмированными детьми и смерть от инфаркта в пустом школьном кабинете. Мне плевать, кто прекрасней всех на свете. Я видела, как четырнадцатилетняя девочка режет себе руки, потому что считает себя уродливой, и я бы отдала всё — всё, — чтобы у неё не было зеркала, которое подтверждает её страхи. Так что нет. Я не буду спрашивать. У тебя есть функция полезнее? Погоду показывать? Расписание автобусов?

Зеркало молчало.

Потом стекло начало мерцать. Быстрее, ярче, лихорадочнее, как экран компьютера, который завис и пытается перезагрузиться. Цвета в глубине смешались, закрутились, и Элара поняла, что Зеркало не просто молчит — оно глючит. Оно никогда не получало отказа. В сорока двух циклах, о которых говорил Генрик, все сорок две мачехи подходили к нему и задавали один и тот же вопрос, потому что Сюжет давил, потому что роль требовала, потому что vanity — это самый простой крючок, на который ловится человек, которому больше не за что держаться.

А Элара не зацепилась. И Зеркало не знало, что делать с антагонистом, который не хочет быть антагонистом.

— Это… это не предусмотрено, — пробормотал голос, и в нём уже не было скуки. Было что-то похожее на панику. — Протокол не включает отказ. Я не могу… Мне нужен триггер, чтобы запустить арку зависти. Без арки зависти нет конфликта, без конфликта нет трансформации принцессы, без трансформации нет…

— Нет финала, — закончила Элара. — Я знаю. Генрик объяснил. Но это твоя проблема, не моя.

— Это наша проблема! — Зеркало почти крикнуло, и тронный зал дрогнул. Пыль посыпалась с потолка. Львиные головы на подлокотниках трона, ей показалось, поморщились. — Если арка не запустится, Сюжет запустит её сам. И тогда будет хуже. Гораздо хуже. Ты не понимаешь, что такое Сюжет без контроля. Это не гравитация — это цунами.

— Я понимаю, — сказала Элара тихо. — Но я не буду играть в игру, в которой семилетний ребёнок должен страдать, чтобы я могла почувствовать себя красивой. Это не моя цена. Ищи другого игрока.

Зеркало замолчало. Стекло потемнело, как небо перед грозой. И потом — без предупреждения, без перехода, как удар в лицо — оно начало показывать.