Эхо непрожитых лет

Ярость жила где-то глубоко, там, куда он обычно не смотрел. Не кричала, не требовала. Ждала. Как огромный пёс у ноги хозяина, которому однажды могут сказать:

Фас.

Эрик медленно выдохнул. Нет. Мальчишка был голоден и слишком молод, чтобы понимать, кому угрожает.

— Чего улыбаешься? — спросил парень.

— Представил, чем закончится.

— Для тебя плохо.

— Нет.

Сказал спокойно. Мальчишка почему-то поверил. Павел Андреевич смотрел уже не на нож. На Эрика. Старший снова повернулся к нему.

— Хлеб, дед.

— Нет.

— Я тебя порежу.

— Тогда порежешь.

Парень замер.

— После этого хлеб станет твоим? — спросил Павел Андреевич.

— Да.

— Нет. Он всё равно не мой.

Нож снова поднялся. Эрик едва заметно шевельнул пальцами. Над ними заскрипел металл. Старый водосточный желоб сорвался и с грохотом упал в снег между ними. Подростки шарахнулись.

— Дома старые, — сказал Эрик.

Старший быстро посмотрел на него.

— Убери нож.

Теперь он подчинился. Павел Андреевич полез в карман.

— Даже не думайте.

Старик достал остаток своего хлеба и протянул младшему.

— Бери.

Мальчик схватил кусок. Старший смотрел на него.

— Нож выбрось, — сказал Павел Андреевич.

— Чего?

— Не умеешь ты им пользоваться.

— Умею.

— Нет.

Павел Андреевич помолчал.

— И хорошо.

Парень бросил нож в снег. Они пошли дальше. Через несколько шагов Эрик спросил:

— Зачем?

— Они голодные.

— Они собирались вас ограбить.

— Да.

— Может, убить.

— Может.

Эрик оглянулся. Трое уже делили кусок — по крошке.

— Это не оправдание.

— Я их и не оправдываю.

Старик прошёл ещё немного.

— Голод иногда делает человека хуже, чем он есть.

Эрик посмотрел ему вслед.

— А иногда лучше?

Павел Андреевич обернулся.

— Сегодня видел и то и другое.

Эрик кивнул.

* * *

До дома оставалось меньше километра, когда старик упал. Эрик поймал его раньше, чем тот коснулся снега.

— Хватит.

— Нет.

— Дальше я донесу.

— Хлеб?

— Вас.

Павел Андреевич открыл глаза.

— Нет.

— Мне это не трудно.

— Поэтому и нет.

Эрик нахмурился.

— Хлеб дойдёт.

— Я тоже.

— Можете умереть через сто метров.

— Значит, через сто.

Эрик присел напротив.

— Вас смерть вообще не пугает?

Старик долго смотрел вдоль улицы.

— Когда-то пугала.

— А сейчас?

— Сейчас она слишком часто рядом.

— Привыкли?

— К смерти не привыкают.

Он помолчал.

— Просто перестаёшь думать, что она приходит только за другими.

— И всё равно идёте.

— Иду.

— Ради мальчика, который вам не родственник.

— Да.

— Ради женщины, которая умерла.

— Да.

— Ради одного слова.

— Да.

Эрик вспомнил людей, которые нарушали клятвы ради лишнего часа жизни. Тех, кто отдавал других за кусок хлеба.

— А вы отдаёте свой.

Павел Андреевич устало улыбнулся.

— Наконец добрались до вопроса.

Он говорил спокойно.

— Я пожил. Жена была. Дети. Школа. Двадцать лет объяснял мальчишкам, что списывать нехорошо, и двадцать лет они всё равно списывали.

Слабая улыбка.

— Нормально пожил.

— А закончить не страшно?

Старик подумал.

— Страшно.

Эрик поднял бровь.

— Наконец-то.

— Только это уже не главное.

— А что?

Павел Андреевич коснулся свёртка.

— Дойти.

— Почему?

— Потому что смерть — это уже не моя работа.

Он перевёл дыхание.

— А это пока моя.

Эрик не ответил. Поднялся и протянул руку.

— Теперь не спорьте.

— Командовать любите?

— Когда приходится.

— Французу тоже?

Эрик улыбнулся.

— Особенно ему.

* * *

Дом оказался пятиэтажным.

— Только не пятый.

— Четвёртый.

— Уже легче.

В подъезде было почти так же холодно, как снаружи. Первый этаж. Второй. Между вторым и третьим старик остановился.

— Сколько?

— Полтора.

— Врёте.

— Да.

На четвёртом он почти перестал идти. Дверь нужной квартиры была в конце коридора. Увидев её, Павел Андреевич немного выпрямился.

— Сам.

Эрик отпустил. Старик дошёл до двери и постучал. Открыла женщина лет пятидесяти.

— Павел Андреевич...

— Саша здесь?

Она кивнула.

— Вы зайдите.

— Сначала мальчика.

Через несколько секунд появился худой мальчик в слишком большом свитере.

— Дядя Паша?

Павел Андреевич улыбнулся. Достал свёрток.

— Это тебе.

Саша развернул бумагу. Хлеб. Он замер.

— Мама?

Женщина отвернулась. Павел Андреевич сказал тихо:

— Она велела есть понемногу. И слушаться тётю Нину.

Мальчик кивнул.

— И учиться.

— Школа закрыта.

— Откроют.

Саша шагнул вперёд и обнял его. Павел Андреевич положил ладонь мальчику на затылок.

— Всё.

Потом повернулся к Эрику.

— Дошёл.

Эрик кивнул.

— Дошли.

Старик покачал головой.

— Я.

Ноги подогнулись. Эрик поймал его.

* * *

Павел Андреевич умер через семь минут. Сидел возле почти холодной печки, сделал глоток воды и ещё раз напомнил мальчику не есть весь хлеб сразу. Потом закрыл глаза. Саша сидел напротив со свёртком на коленях. Эрик вышел.

* * *

Этьен ждал на улице. Шёл мелкий сухой снег.

— Выполнено.

— Я знаю.

— Он умер.

— Знаю.

Эрик посмотрел на слабый свет за фанерой четвёртого этажа.

— Мальчик выживет?

— Да.

— Надолго?

— Около трёх лет.

Эрик повернул голову.

— Потом?

— Болезнь.

— Что он сделает?

Этьен понял вопрос.

— Ничего великого.

— Совсем?

— Совсем.

Эрик снова посмотрел на окно.

— Тогда зачем?

— Что именно должен сделать человек, чтобы ты признал его жизнь достойной сохранения?

— Не начинай.

— Я спрашиваю.

— Обычно ты объясняешь коррекции последствиями.

— Потому что тебе так проще.

— А сейчас?

— Сейчас последствий, которые тебе понравятся, не будет.

Этьен посмотрел наверх.

— Он научится хорошо читать. Весной увидит лес. Подружится с мальчиком по имени Коля. Потом они поссорятся из-за деревянной машинки. Один раз он украдёт яблоко.

Эрик повернулся к нему.

— Яблоко?

— Вернёт.

— Масштабно.

— Для него — да.

Этьен продолжил:

— В двенадцать лет ему понравится девочка, которая об этом не узнает.

— А потом он умрёт.

— Да.

— И всё?

— И всё.

Эрик некоторое время молчал.

— Старик прошёл через полгорода ради этого?

— Нет.

— А ради чего?

— Ради обещания.

Эрик нахмурился.

— Тогда зачем умер?

— Потому что умирал.

Ответ прозвучал сухо.

— А шёл он, — добавил Этьен, — потому что дал слово.

Эрик опустил глаза.

— А мальчик?

— Будет жить.

— Ради чего?

Этьен пожал плечами.

— Почему обязательно «ради»?

Эрик ничего не ответил.

— Возможно, жизнь не обязана оправдывать своё существование перед тобой.

— Или перед Планом?

Этьен задержался с ответом.

— Возможно, перед ним тоже.

Снег ложился на носки ботинок Эрика.

— Три года.

— Три.

— Мало.

— Для тебя.

— Для него тоже.

— Откуда знаешь?

Эрик повернулся.

— Для тебя это кусок срока службы. Для него — три зимы, два лета, несколько книг, первый лес, украденное яблоко и девочка.

Этьен посмотрел на окно.

— Его жизнь.

Эрик помолчал.

— Старуха?

— Доживёт до весны.

— Мальчишки?

Этьен прикрыл глаза.

— Конечно.

— И?

— Все трое переживут зиму.

Эрик кивнул.

— Старший всю жизнь будет помнить тот нож.

— Я не спрашивал.

— Знаю.

— Зачем сказал?

Этьен поправил перчатку.

— Решил однажды ответить чуть больше, чем требуется.

— Осторожнее. Привыкну.

— Не надейся.

Он сделал несколько шагов.

— Этьен.

Тот остановился. Эрик смотрел на дорогу, по которой они пришли.

— Я сначала решил, что старик не боялся смерти.

— А он боялся?

— Конечно.

Эрик немного помолчал.

— Просто было кое-что хуже.

Этьен ничего не сказал.

— Оказаться человеком, чьё слово ничего не стоит.

Этьен едва заметно кивнул и ушёл. Снег постепенно стирал следы Павла Андреевича. Эрик стоял, пока не исчез последний. Старик просто дошёл до двери. Этого оказалось достаточно.

Глава 5

До рассвета

Владимир, 7 июня 2019 года

Над Владимиром ещё шёл дождь, хотя солнце уже пробилось сквозь облака. Крупные тёплые капли падали сквозь солнечный свет, разбивались о плитку Соборной площади, собирались на листьях и стекали по спинкам скамеек. Тяжёлые облака, ещё недавно почти свинцовые, медленно расходились над городом.

Мокрая плитка вспыхивала отражениями. В лужах дрожал перевёрнутый собор. Золотые купола Успенского собора на несколько мгновений наливались таким светом, что на них хотелось смотреть, щурясь. Дождь постепенно стих, а затем закончился совсем. Солнце осталось. С ветвей ещё падали редкие тяжёлые капли, и над мокрой землёй уже поднималось первое тепло.

Из соседнего парка доносился шелест листвы. Через площадь слышалась дорога: негромкое шуршание шин, привычный гул троллейбуса, урчание автобуса, отходящего от остановки. Иногда ветер приносил из парка запах горячих сосисок и поджаренного хлеба. Пахло мокрой травой, землёй, прогретым камнем и той особенной свежестью, которая появляется после летнего дождя.

Люди замедляли шаг. Кто-то фотографировал собор. Женщина в прозрачном дождевике пыталась поймать последние капли на фоне солнца. Ребёнок прыгал по луже, пока мать без особого успеха изображала недовольство. Через несколько минут площадь снова жила своей обычной жизнью. И только одинокий молодой мужчина на скамейке словно выпадал из неё.

Ему было лет двадцать восемь — двадцать девять. Внешне ничего особенного: обычная куртка, джинсы, короткие волосы, несколько дней щетины. Но люди проходили мимо, смеялись, разговаривали, куда-то торопились, а он почти не двигался. Слишком неподвижно сидел для человека, который просто решил отдохнуть. Рядом стоял высокий стакан с кофе, о котором он, похоже, давно забыл.

Телефон лежал выключенным в кармане. Все дела на сегодня он отменил. Коллегам соврал, что заболел. Девушке написал, что ему нужно несколько часов побыть одному, а затем выключил телефон совсем. Утром он дал себе слово, что не уйдёт отсюда, пока не решит. Пока что это оказалось единственным решением, которое он сумел принять. Когда-то ему дали на тот же вопрос десять лет.

В восемнадцать десять лет казались чем-то неприлично огромным. Почти другой жизнью. Он помнил, как вышел после того разговора на улицу и даже усмехнулся. Десять лет. Да за десять лет можно стать кем угодно. Жениться, развестись, разбогатеть, уехать, вернуться, поменять профессию. Стать другим человеком. Потом ещё раз другим.

Тогда ему казалось, что времени столько, что ответ обязательно появится сам — где-нибудь между двадцатью и двадцатью восемью годами, между работой, друзьями, женщинами, ошибками, похмельем, первой настоящей зарплатой и чем-нибудь ещё важным, о чём он пока даже не знает. Теперь десять лет закончились. Человек, которому когда-то подарили три тысячи шестьсот с лишним дней на размышления, начал считать часы. Потом минуты.

Иногда проверял время через пять минут и раздражался, что прошло всего пять. Иногда вдруг обнаруживал, что потерял двадцать. В восемнадцать он не знал, куда девать десять лет. Теперь ему не хватало даже одной минуты.

* * *

Эрик перечитал предписание в третий раз. Перевернул лист. Пусто. Вернулся к единственной строчке. До рассвета он должен сделать выбор. Всё. Ни имени, ни сути отклонения, ни желательного результата. Даже не было сказано, между чем и чем выбирать.

— Очень содержательно, блядь.

Эрик ещё раз проверил оборот.

— Конечно нет.

Прохожий с зонтом покосился на него. Эрик поднял глаза, и тот предпочёл продолжить путь. Обычно к этому моменту появлялся Этьен. С идеально чистыми манжетами и выражением лица, по которому заранее было понятно: Эрик уже что-нибудь делает неправильно, даже если ещё ничего не начал. Сегодня его не было.

— Этьен...?

Никто не ответил.

— Ты прикалываешься?

Эрик подождал. Всё так же ничего. Сложил предписание пополам. Потом ещё раз.

— Я вам что, мальчишка? Пойди туда — не знаю куда. Помоги тому — не знаю в чём.

Бумага исчезла во внутреннем кармане. Он прошёл несколько шагов и остановился.

— И если что-нибудь пойдёт не так, конечно, виноват буду я. Очень удобно.

Этьен не появился. Эрик перестал разговаривать с пустым воздухом. Он давно привык, что ему не рассказывают всего. К фразе «не могу ответить» он относился почти как к форме приветствия. Но сейчас было другое. Ему дали человеческую судьбу и даже не обозначили направление. Он понятия не имел, чего от него хотят. А хуже всего — любое сказанное им слово могло оказаться тем самым, после которого человек сделает выбор. Не тот. Если его сюда отправили — значит, разбираться.

* * *

Человека он заметил быстро. Тот сидел на дальней скамейке у дорожки между собором и парком. Обычная куртка, джинсы, тёмные кроссовки. Рядом высокий стакан с кофе. Вокруг все чем-то занимались. Шли, фотографировали, разговаривали, ждали кого-то. Этот просто сидел. И по лицу было видно: занят он при этом куда больше остальных. Эрик остановился метрах в двадцати.

— Ты?

Ответа, естественно, не последовало. Мимо прошли парень с девушкой. Она что-то сказала, он рассмеялся. Мужчина на скамейке проводил их глазами и снова уставился на собор.

— Конечно ты.

Оставалось решить, как подойти. В собственном облике Эрик располагал к откровенности примерно так же, как открытый нож. Высокий мужчина лет тридцати с тяжёлым взглядом и болезненно-бледной кожей, который вдруг садится рядом и начинает расспрашивать о жизни, — сомнительный собеседник. Возле собора возился пожилой мужчина. Сгребал мелкие веточки после дождя, поправлял ведро, сметал воду с дорожки.

Потрёпанная временем курточка, кепка, седая борода, сутулая спина. Из тех людей, которых можно видеть годами и ни разу не спросить, как зовут. Эрик свернул за деревья. Когда вышел обратно, он уже выглядел стариком: похожая одежда, та же сутулость и возраст, но другое лицо.

* * *

— Здесь мокро.

Эрик провёл рукой по краю скамейки.

— Ничего...

— Я просто предупредил.

— Спасибо.

Он сел. Парень явно этого не ожидал.

— Там сухие есть.

— Вижу.

— И?

— Эта понравилась. Тут вид совсем другой.

Андрей тяжело вздохнул. Они уставились перед собой. Через несколько секунд он ёрзнул на скамейке; солнце как раз спряталось за облаками.

— Вы кого-то ждёте? — не выдержал молодой человек.

— Нет.

— Тогда почему здесь сидите?

Старик потёр колени.

— Отдохнуть решил.

— А...

Опять тишина. Эрик почувствовал себя идиотом. Он умел разговаривать с людьми. Во всяком случае, до сегодняшнего дня был в этом уверен.

— Красиво, — сказал он наконец.

— Что?

— Дождь.

— Уже закончился.

— Я заметил.

— Тогда при чём тут дождь?

— Да ни при чём уже.

Парень отвернулся, но губы дрогнули.

— Я вообще-то хотел один посидеть.

— Так сиди.

— Вы рядом.

— Я не мешаю.

— Немного мешаете.

— Могу просто молчать.

— Было бы неплохо.

Эрик кивнул. Выдержал секунд двадцать.

— Ты уже минут десять смотришь на собор так, будто он тебе денег должен.

Парень резко повернулся. Потом всё-таки рассмеялся.

— Если бы денег.

И снова замкнулся. Эрик не стал расспрашивать. Через некоторое время молодой человек сам нарушил молчание.

— Даже не интересно?

— Что?

— Почему я так смотрю.

— Ты же просил молчать.

— Господи...

— Вот. Уже ближе к теме.

Теперь парень разглядывал его без прежнего раздражения.

— Вы всегда такой?

— Старый?

— Нет. Занудный.

— Не знаю. Может, с возрастом.

* * *

— Мне завтра надо дать ответ.

— Кому?

Парень кивнул в сторону собора.

— Церкви.

— Всей?

— Практически.

— Понятно.

— Правда?

— Нет.

— Тогда зачем сказали?

— Люди часто так делают.

— Вы особенно.

— Возможно.

Постепенно молодой человек начал рассказывать. Сначала по кускам, словно проверяя, не начнёт ли старик после каждого предложения учить его жить. Старик не начинал, и история пошла дальше. Десять лет назад Андрею было восемнадцать. Первый курс, машины, друзья, девушки. Денег всегда меньше, чем планов на выходные. Мать верила. Отец держался от Церкви в стороне. Причина выяснилась гораздо позже. Однажды Андрею позвонили и сообщили, что с ним хочет поговорить глава Владимирской епархии.

— Лично?

— Вот и я так спросил.

— И?

— Сказали: лично.

— Ты пошёл?

— А вы бы не пошли?

— Пошёл бы.

* * *

Восемнадцатилетний Андрей больше всего запомнил чай. Тонкая фарфоровая чашка стояла перед ним на блюдце. Он боялся её трогать: казалось, стоит взять — обязательно что-нибудь прольёт. Поэтому сидел слишком прямо, держал руки на коленях и пытался выглядеть человеком, которого постоянно приглашают на подобные разговоры. Получалось плохо.

Перед ним сидел пожилой архиепископ Владимирский и Суздальский. Говорил спокойно, без торжественности, словно рассказывал совершенно обычную семейную историю.

— Ваш прадед был известным священником.

Сначала Андрей решил, что ослышался. Потом прозвучало имя. Он его знал — не как родственника, а из книг и рассказов матери. Кажется, даже фотографию где-то видел. Потом заговорили о деде. Служение, преподавание, работа в епархии. Знакомые фамилии. Оказалось, фамилию самого Андрея знали люди, которых он прежде считал совершенно чужими.

— Ваш отец выбрал другую жизнь, — сказал архиепископ.

Андрей наконец заговорил:

— Почему мне тогда никто ничего не рассказал?

— Это вопрос не ко мне.

— А зачем я здесь?

Архиепископ чуть откинулся в кресле.

— Потому что решение вашего отца не обязано быть и вашим.

Фраза Андрею не понравилась. Слишком многое она вдруг разрешала. Ему объяснили спокойно: если захочет, сможет получить духовное образование. Ему помогут, подскажут, познакомят с людьми, у которых стоит учиться. Никто не обещает должность или сан и не знает, куда вообще приведёт такой путь. Но если решит идти — один не останется. Андрей слушал. За дверью ходили люди. Кто-то заходил с бумагами, тихо спрашивал, получал ответ и уходил.

Впервые в жизни серьёзные взрослые люди разговаривали с Андреем так, будто от него однажды действительно может что-то зависеть. Не сегодня — потом. Андрей сидел перед ними слишком прямо и старался не показать, насколько ему это нравится.

— Мне сейчас надо решить?

Архиепископ слегка улыбнулся.

— Нет.

— А когда?

— Когда перестанете быть тем мальчиком, который сейчас сидит передо мной.

Андрей покраснел.

— И сколько это займёт?

— Не знаю. Десяти лет хватит?

Андрей едва не рассмеялся. Десять лет. Безумная цифра.

— Наверное.

— Тогда живите.

— В смысле?

— В самом обычном. Учитесь, работайте, влюбляйтесь. Ошибайтесь. Разочаровывайтесь. Посмотрите, кем станете.

— А потом?

— Через десять лет, утром после окончания срока, вас будут ждать. Возможно, уже не я. Но ждать будут.

— А если не приду?

— Значит, это и будет ваш ответ.

Андрей наконец взял чашку. Чай уже остыл.

* * *

— Я вышел оттуда и думал вообще не о Боге, — сказал Андрей.

— А о чём?

— О том, какую жизнь мне показали.

— Нормально.

— В смысле?

— В прямом. Тебе восемнадцать.

— И что?

— И то.

— Очень глубокая мысль.

— Не все обязаны быть глубокими.

Ему не обещали богатства, сана или должности. Просто открывали дверь: образование, наставники, люди, до которых обычный парень ещё не скоро добрался бы сам. Если понадобится помощь — помогут. Если проявит способности — заметят. Семейная история ничего не гарантировала, но могла сильно сократить дорогу.

— Мне было восемнадцать, — сказал Андрей. — Семьсот рублей в кармане и мечты об успешной и сытой жизни.

— Неплохое начало.

— А мне показали дорогу, которая уходила... далеко, короче.

— И тебе понравилось.

— Конечно понравилось.

В обычной жизни таких перспектив он перед собой не видел. Можно двадцать лет работать, менять компании, надеяться, что кто-то заметит. А здесь была система, традиция, люди, которые помнили его семью. Успеха никто не гарантировал. Но быстрый старт давали.

— Потом мне иногда даже стыдно становилось.

— За что?

— Что я думал не о вере.

— А о себе.

— Ну да.

— В восемнадцать.

— Опять защищаете?

— Нет. Рассуждаю.

* * *

С отцом Андрей поговорил в тот же вечер. Вернее, накричал на него. Отец почти ничего не ответил. Несколько дней дома было неприятно тихо, пока тот сам не пришёл к сыну. Сел и рассказал. Его собственный отец действительно был прекрасным священником. Прихожане его любили. К нему приходили ночью, звонили, просили приехать в больницу. Он хоронил, исповедовал, мирил семьи, искал деньги на операции чужим детям. Для огромного количества людей он был человеком, который появлялся, когда становилось плохо.

Его собственный сын чаще видел пустой стул. Потом умерла мать.

— Дед опять был не дома, — сказал Андрей.

Эрик слушал.

— Не гулял, не пил. Ничего такого. Был у кого-то. Кому-то снова понадобился.

— А жена?

— Ей тоже был нужен.

Андрей провёл пальцем по влажному краю скамейки.

— Отец сказал, что простил его. Но для себя решил: так жить не будет.

— И тебя поэтому держал подальше.

— Да.

— Чтобы Церковь не забрала.

— Он бы так не сказал.

— А как?

— Чтобы я сначала понял, кто я вообще такой.

— Его слова?

— Почти.

* * *

За десять лет Андрей менял решение столько раз, что давно перестал считать. В двадцать — точно нет. В двадцать два — скорее да. В двадцать четыре вся эта история казалась семейным безумием. Потом всё посыпалось. Работа, отношения, деньги. Несколько неудачных решений подряд.

Один год Андрей вспоминать особенно не любил.

— Тогда я почти решил идти.

— В Церковь?

— Да.

— Почему?

— Потому что здесь всё летело к чертям.

Эрик чуть поморщился.

— Что?

— Ничего.

— Опять эта морщина.

— Какая ещё морщина?

— Вот эта. Где вы уже всё про меня поняли.

— Я ничего не понял.

— Не врите.

— Хорошо. Я подумал, что ты хотел спрятаться.

Андрей напрягся.

— От чего?

— От всего этого.

— Очень конкретно.

— Сам сказал, что всё летело к чертям.

— И что? Значит, если человек ищет другой путь, он обязательно бежит?

— Нет.

— А я, значит, бегу?

— Я сказал, что подумал.

Андрей поднялся, прошёл несколько шагов, зачем-то пнул мелкий камешек. Вернулся.

— Легко вам говорить.

Эрик уже собирался ответить резко. Передумал.

— Да.

— Что «да»?

— Мне легко.

Андрей растерялся.

— И всё?

— А что ещё?

— Не знаю.

— Вот и я.

Андрей сел обратно.

* * *

Последний год всё испортил.

В хорошем смысле. Работа внезапно наладилась. Появился новый проект. Вернулись старые друзья. Андрей снова начал интересоваться чем-то, кроме собственных проблем. И появилась Катя.

— Вот это уже серьёзно, — сказал он.

Эрик прищурился.

— Беременна?

— Что?!

— Ты сказал «серьёзно».

— Нет!

— Тогда нормально рассказывай.

— Господи...

— Опять по адресу.

Андрей уставился на него и вдруг расхохотался.

— Нет. Не беременна.

— Понял.

— Слава богу.

— Хватит уже.

Когда Андрей заговорил о Кате дальше, голос стал мягче.

— Она мне сначала вообще не нравилась.

— Бывает.

— И всё?

— А что сказать?

— Не знаю. Вы обычно что-нибудь говорите.

— Учусь молчать.

— Наконец-то.

Познакомились они через общих знакомых, потом несколько месяцев почти не пересекались. А в самый плохой период Андрей переезжал. Один. Денег мало, настроение ниже плинтуса. Катя узнала и приехала помогать.