Эхо непрожитых лет

— Мама...

— Найдут.

— Она не знает, где я.

— Сейчас это не самая большая проблема.

— Она будет волноваться.

Эрик мельком посмотрел на неё. Едва дышит, ноги не держат — а думает о матери. Наверху холодный мартовский воздух показался почти неправдоподобно чистым. На улице уже стояли машины скорой помощи. Людей выводили из метро, укладывали прямо на тротуар, надевали кислородные маски. Кто-то плакал, кто-то спрашивал, что произошло, кто-то уже рассказывал другим то, чего сам знать не мог. Эрик нашёл свободного медика.

— Девочка.

Тот подбежал.

— Сколько она была внизу?

— Не знаю.

— Вы были с ней?

— Нет.

Медик вопросительно посмотрел на него.

— Нашёл.

Когда Эрик передавал девочку, она неожиданно вцепилась ему в рукав.

— Подождите.

— Что?

Она показала в сторону входа.

— Там женщина. В красном шарфе. Она упала возле лестницы.

— Тебе сейчас лучше думать о себе.

Девочка нахмурилась.

— Она была одна.

Медик уже надевал ей маску.

— Мы проверим.

Но она продолжала смотреть на Эрика.

— Проверят, — повторил он.

Только после этого она отпустила рукав. Носилки понесли к машине. Девочка повернула голову и подняла руку. Эрик не ответил — просто проводил её взглядом.

Небо над Токио было совершенно обычным, и это раздражало. Через несколько минут рядом оказался Этьен. Не появился из воздуха — просто до этого его не было, а теперь он стоял у дорожного знака и наблюдал за медиками.

— Жива, — сказал Эрик.

— Вижу.

— Зачем пришёл?

— Убедиться.

Эрик бросил на него взгляд.

— Не доверяешь?

— Ваш вопрос заставляет меня выбирать между вежливостью и честностью.

На фоне лежащих на тротуаре людей Этьен выглядел почти неприлично безупречно. Пальто сидело идеально, волосы — волосок к волоску. Эрик снова посмотрел на машину скорой помощи.

— Почему она сюда поехала?

— Неизвестно.

— Должна была сесть на автобус.

— Да.

— И вдруг метро.

— Да.

— Сама?

— Похоже.

Эрик потёр подбородок.

— Вот это мне и не нравится.

— Вам многое не нравится.

— Ты понял.

— К несчастью, давно.

Двенадцать лет один и тот же маршрут. Сегодня утром — другой. И именно сюда, именно сейчас.

— И?

— И мы не знаем почему.

— Удобно.

Этьен едва заметно вздохнул.

— Отсутствие ответа всё ещё не доказывает существование заговора.

— Я этого не говорил.

— Нет. Вы просто подумали достаточно громко.

Эрик хмыкнул.

— Она настолько важна?

Этьен прикрыл глаза.

— Опять.

— Давно не спрашивал.

— Прага.

— Композитор.

— Александрия.

— Врач.

— Калькутта.

— Помню.

— Поразительно.

Эрик повернулся к нему.

— Не уходи.

— Я стою на месте.

— Ты понял.

Этьен поправил манжет.

— Она должна прожить достаточно долго, чтобы выполнить свою роль.

— Какую?

— Вам известно.

— Генетика.

— Этого вполне достаточно.

— Тебе.

Этьен ещё раз посмотрел на закрывающиеся двери машины.

— Без неё будущее станет хуже.

Эрик помолчал.

— Вот так и отвечай.

— Формулировка чудовищно примитивна.

— Зато короткая.

Двери захлопнулись.

— Я есть хочу.

Этьен повернулся к нему.

— Простите?

— Есть.

— Вы только что закончили коррекцию.

— Поэтому и хочу.

— Иногда ваша способность переходить от трагедии к еде вызывает у меня почти научный интерес.

— Двенадцать лет исследований.

— Безрезультатных.

Эрик сделал шаг. Шум улицы исчез.

* * *

Первым пришёл запах сливочного масла. Потом — тёплого хлеба и вина. Узкая каменная дорога спускалась к озеру между тёмными склонами. Последняя полоска света ещё держалась над дальним берегом, но вода уже стала почти чёрной. Старый дом из светлого камня стоял чуть в стороне от дороги. Несколько окон с деревянными ставнями, виноградная лоза, маленькая вывеска. Никаких фотографий блюд, ярких букв и прочих попыток убедить прохожего, что внутри его непременно ждёт счастье. Это Эрику понравилось.

В ресторане пахло воском, деревом, вином и мясом, которое медленно томилось где-то на кухне. Столы стояли далеко друг от друга. Тяжёлые бокалы, белые скатерти, низкие лампы. В дальнем конце зала горел настоящий камин. За окном лежало озеро. На противоположном берегу дрожали несколько огней. Эрик сел возле окна и открыл меню. Одно блюдо занимало три строки. Он перечитал описание ещё раз и нахмурился. Еда, которую приходилось объяснять длиннее, чем готовить, всегда вызывала у него подозрение.

На стол поставили бутылку вина и деревянную доску с сыром, орехами и тонкими ломтиками груши.

— Я этого не заказывал.

Официант спокойно сообщил, что заказ уже сделан. Эрик перевёл взгляд на пустой стул напротив.

— Разумеется.

— Рад, что вы наконец начали замечать очевидное.

Этьен сел напротив. На фоне старого камня и белой скатерти он выглядел настолько естественно, будто ресторан строили с расчётом именно на него. Эрик взял бутылку.

— Хорошее?

— Вы спрашиваете меня?

— Нет. Бутылку.

Этьен поджал губы.

— Хорошее.

— Наливай.

— Простите?

— Ты заказал.

Этьен посмотрел на него, потом на бокал и всё же налил. Эрик попробовал.

— Нормальное.

Этьен прикрыл глаза.

— Варвар.

— Не начинай.

Эрик взял сыр пальцами. Этьен посмотрел сначала на его руку, потом на вилку.

— Даже не думай.

— Я ничего не сказал.

— Тебе не обязательно.

— Это моё обычное лицо.

— Нет. Сейчас это лицо человека, который собирается рассказать мне, как сыр ел какой-нибудь маркиз в тысяча семьсот...

— Вообще-то французский придворный этикет...

— Нет.

Этьен замолчал.

— Спасибо.

— Вы получаете от этого удовольствие.

— Иногда.

Официант подошёл принять заказ. Этьен спокойно заказал за обоих. Когда тот ушёл, Эрик спросил:

— А если я хотел другое?

— Вы четыре минуты читали меню и ничего не выбрали.

— Я думал.

— Именно поэтому я вмешался.

За соседним столом сидела пожилая пара. Мужчина всё время наклонялся к женщине, потому что та плохо слышала. Она раздражённо отмахивалась, а через минуту сама придвигалась ближе. Эрик какое-то время наблюдал за ними.

— Вернёмся к девочке.

Этьен отломил хлеб.

— Нет.

— Почему?

— Потому что знаю, чем это закончится.

— Чем?

— Вы снова будете задавать вопросы, ответы на которые уже знаете или знать не должны.

— Вторые интереснее.

— В этом я никогда не сомневался.

Эрик налил себе ещё вина.

— Почему План позволил ей свернуть?

Этьен посмотрел на него поверх бокала.

— Мы обсуждали это.

— Много раз.

— Тогда зачем опять?

— Потому что формулировки у тебя меняются.

— Формулировки.

— Однажды ошибёшься.

— Вы надеетесь поймать меня на слове?

— Да.

Этьен чуть покачал головой.

— По крайней мере честно.

— Где заканчивается План и начинается человек?

Этьен перестал улыбаться.

— Это уже другой вопрос.

— Ответишь?

— Нет.

— Ладно.

— Потому что вы формулируете его неправильно.

Эрик откинулся на спинку стула.

— Началось.

— Представьте дорогу.

— Только не рельсы?

— Дорогу, Эрик.

— Хорошо.

— Есть направление. Есть точки, через которые человек должен пройти. Встречи, решения, события. Но между ними...

— Ты опять ушёл.

Этьен остановился.

— Я объясняю.

— Ты всегда объясняешь, когда не хочешь отвечать.

Этьен взялся за манжет.

— Человек способен свернуть.

Эрик кивнул.

— Вот.

Принесли горячее. Некоторое время они ели молча.

— Кстати, — сказал Этьен, — двенадцать лет.

Эрик поднял глаза.

— Что?

— Вы на службе больше двенадцати лет.

— Я в курсе.

— Раньше подобные вопросы вас почти не занимали.

— Занимали.

— Не так.

Эрик отложил вилку.

— И как?

— Раньше вы спрашивали, где отклонение, какая коррекция требуется и насколько допустимо вмешательство.

— Работа.

— Именно.

Этьен сделал короткую паузу.

— Теперь вас интересует почему.

— Старею.

— Нет.

— Тогда?

— К вам возвращаются чувства.

Эрик посмотрел на него тяжело.

— Не говори так, будто у меня отрастает новая конечность.

— Хорошо. Скажу иначе. Раньше отсутствие информации вас раздражало. Теперь вам важно, зачем её скрывают.

Эрик ничего не ответил. Камин тихо треснул.

— Ты говоришь так, будто уже видел такое.

Этьен сделал глоток вина, не торопясь. Слишком уж не торопясь.

— Были другие?

— Мы говорили о вас.

— Были?

Этьен взял хлеб.

— В XVIII веке один весьма известный французский врач...

Эрик положил вилку.

— Даже не начинай.

— Вы не знаете, что я собирался сказать.

— Знаю. Через пять минут мы будем обсуждать медицину, а вопрос исчезнет.

Этьен намазал масло на хлеб.

— Крайне несправедливая характеристика моего стиля общения.

— Но точная.

Эрик попробовал.

— Хорошо.

Этьен едва заметно улыбнулся.

— Не говори никому.

— Эта тайна умрёт со мной.

Эрик посмотрел на него. Этьен на мгновение замер.

— Неудачная формулировка.

— Именно.

Они снова ели. Через некоторое время Эрик сказал:

— Сто двадцать.

Этьен даже не поднял глаз.

— Сто тридцать.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Напомни.

— Отказались выполнить предписание.

— Потому что считал его неправильным.

— Да.

— И ошибся.

Этьен перестал есть.

— Да.

— Насколько?

Теперь он поднял глаза.

— Настолько, что десять дополнительных лет выглядели умеренно.

— В прошлый раз ты сказал, что мне повезло.

— Это не противоречит сказанному.

Эрик покрутил бокал.

— Значит, повезло.

— Не копайте.

— Почему?

Этьен чуть наклонился вперёд.

— Потому что однажды найдёте.

Эрик задержал на нём взгляд, но продолжать не стал. Через несколько минут спросил:

— Кто назначает срок?

— Не знаю.

— Кто решает, кого брать?

— Не знаю.

— Почему меня?

— Вы подходили.

— Под что?

— Под критерии.

— Какие?

— Не могу сказать.

Эрик откинулся назад.

— Вот.

— Что?

— «Не могу», а не «не знаю».

Несколько секунд Этьен молчал.

— Иногда я искренне жалею, что у вас возвращается наблюдательность.

— Значит, критерии тебе известны.

— Я этого не говорил.

— Конечно.

— Есть вещи, которые я не уполномочен обсуждать.

— Кем?

— Нет.

Эрик слегка усмехнулся.

— Я ещё не спросил.

— Но я уже знаю вопрос.

Некоторое время он водил вилкой по соусу на тарелке.

— Как я умер?

Этьен нахмурился.

— Вы это помните.

— Помню.

— Тогда...

— Последние три года плохо.

Этьен поперхнулся вином. Совсем немного, но для него этого хватило. Он прикрыл рот салфеткой и аккуратно поставил бокал. Эрик наблюдал.

— Вот теперь интересно.

— Вино пошло не туда.

— Полчаса назад оно было превосходным.

— Одно другого не исключает.

— Этьен.

Тот сложил салфетку слишком тщательно.

— Последние три года, — повторил Эрик. — Я их почти не помню.

Этьен посмотрел на него дольше обычного.

— Вы раньше никогда не говорили об этом именно так.

— Раньше меня это не особо волновало.

— Именно.

— Не начинай про чувства.

— Не буду.

Этьен молчал дольше обычного.

— Сколько? — спросил Эрик.

Этьен машинально потянулся к манжету, но остановил руку.

— Почти три года.

Эрик замер.

— Почти?

— Отдельные фрагменты сохранились.

— Места. Иногда лица. Имена без лиц.

— Да.

— Это нормально?

— Нет.

Эрик смотрел на него.

— Уже что-то.

Этьен отпил воды. Не вина.

— Это не обычная потеря памяти.

— Мне её стёрли?

Этьен не ответил сразу.

— Не могу ответить.

— Конечно.

— Эрик...

— За двенадцать лет я уже знаю разницу между твоим «не знаю» и «не могу».

Этьен слегка сжал челюсть.

— В таком случае мне придётся изменить лексику.

— Поздно.

— Кто?

— Нет.

— Почему три года?

— Нет.

— Что там было?

— Эрик.

— Что я сделал?

— Достаточно.

— Для кого?

Этьен поставил бокал.

— Для вас.

Эрик отвёл взгляд. За соседним столом женщина поправила мужу воротник. Он что-то недовольно буркнул, но не отстранился.

— Ладно.

Этьен насторожился.

— Что?

— Ничего.

— Вы слишком быстро отступили.

— Я запомнил, где копать.

— Вот этого я и боялся.

Официант подошёл к столу. Этьен заказал десерт.

— Я не хочу.

— Хотите.

— Откуда знаешь?

— Здесь превосходный тирамису.

— Ты сейчас приказал мне съесть десерт?

— Первый приказ за вечер, который может доставить вам удовольствие.

Эрик посмотрел на него.

— Так лучше.

Тирамису принесли на холодной фарфоровой тарелке. Эрик попробовал. Потом ещё раз. Этьен наблюдал.

— Молчи.

— Я и молчу.

— Самодовольно.

— Это уже ваша интерпретация.

Эрик доел ещё ложку.

— Хороший.

— Разумеется.

Позже в ресторане стало тише. Пожилая пара ушла. Официант погасил одну лампу у дальнего окна, и камин сразу стал заметнее. Эрик смотрел в стекло. Вместо озера там отражался зал, белая скатерть и они двое.

— А из ада меня вытащили сразу?

Этьен поднял глаза.

— Нет.

— Сколько я там был?

— Опять.

— Вдруг сегодня хороший день.

— Для меня — нет.

— Год?

Этьен промолчал.

— Десять?

Этьен не ответил и на этот раз.

— Сто?

Этьен поставил бокал.

— Эрик, вообще-то вы должны быть благодарны уже за то, что оттуда вышли.

— Я благодарен.

— Не похоже.

— Как должна выглядеть благодарность?

— Хотя бы не как допрос человека, который не имел отношения к вашему попаданию туда.

Эрик задержал на нём взгляд.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Хорошо.

Этьен помолчал.

— Вы забыли, каково там?

Пальцы Эрика, лежавшие на столе, сжались. На короткий миг исчез камин, голоса, звон посуды. Остался только звон. Глухой. Бесконечный. И темнота, в которой невозможно было понять, существуют ли у тебя руки. Эрик разжал пальцы.

— Помню.

Этьен больше не стал ничего добавлять. Некоторое время они сидели молча. Потом Эрик спросил:

— Девочка сама свернула?

— Похоже.

— И План её не остановил.

— План никого не тащит за воротник.

— Зато посылает меня.

— Иногда.

Эрик покрутил пустой бокал.

— Она должна была просто доехать до школы.

— Да.

— Потом вырасти.

— Желательно.

— Учиться.

— Да.

— Сделать то, что должна.

Этьен покачал головой.

— Не совсем.

— Тогда коротко.

Этьен помедлил.

— План может проложить человеку дорогу. Идти по ней он всё равно должен сам.

Эрик принял ответ без комментария. Через несколько секунд сказал:

— Она спросила про женщину.

— Какую?

— Красный шарф.

Этьен вспомнил.

— Да.

— Сама еле дышала.

— Люди иногда удивляют.

— Обычно в худшую сторону.

— Обычно вы именно это замечаете.

Эрик ничего не ответил. Через минуту поднялся.

— Ты платишь.

— Почему?

— Вино твоё.

— Еда ваша.

— Но заказывал ты.

— По вашей неспособности определиться.

Эрик накинул пальто.

— Значит, сам виноват.

— Порочная логика.

— Рабочая.

У двери он остановился.

— Этьен.

— Да?

Эрик не обернулся.

— Женщина в красном шарфе жива?

Пауза была короткой.

— Жива.

Эрик кивнул.

— Хорошо.

Дверь закрылась. Этьен остался за столом, посмотрел на недопитый бокал Эрика, взял его и сделал глоток.

— Варвар.

Глава 4

Ленинград, февраль 1942 года

Ленинград замёрз до камня.

Снег забил дворы, спрятал трамвайные рельсы, лёг на карнизы и брошенные машины. Провода висели над улицами чёрными линиями, но вагонов не было. Люди шли по протоптанным тропам медленно, экономя силы так же, как еду. Эрик выделялся. Одежду он подобрал правильно: тёмное пальто, тяжёлые ботинки, шапка, перчатки. Но одежда мало что решала. Он был слишком крепким, слишком прямым, слишком спокойным. Не смотрел на чужие сумки и карманы. Не вздрагивал от далёкого грохота. Не считал шаги. Странный человек для этого города.

В другое время его заметили бы сразу. Сейчас людям было не до него. Женщина в двух пальто прошла мимо, придерживая платок у подбородка. Поверх обуви — намотанное тряпьё. Взгляд скользнул по Эрику и тут же ушёл. Он знал этот город. Знал, сколько ещё продлится блокада, сколько раз его будут обстреливать, сколько фамилий потом спрячут за одним словом — «погибшие». История любила цифры. Эрику всегда было проще с людьми. Сегодняшнее предписание было коротким:

Павел Андреевич Воронцов должен дойти.

Адрес был указан. Причина — нет. За двенадцать лет Эрик привык: если Этьен мог оставить что-то без объяснений, так и делал. У хлебного магазина закончилась очередь. Люди выходили по одному, прятали полученное под одежду и расходились. Последним появился Павел Андреевич. Семьдесят один год. В прошлом — школьный учитель истории. Вдовец. Сын погиб. От дочери несколько месяцев не было вестей.

Когда-то высокий, теперь он казался сложенным внутрь самого себя. Старое пальто висело на нём слишком свободно. Под ним старик что-то прятал. Он сделал несколько шагов, остановился, постоял и двинулся дальше. Эрик пошёл следом, держась в десятке шагов.

* * *

Старик заметил его почти сразу, но минут десять ничего не говорил. Потом остановился у стены дома.

— Вы за мной идёте.

Не вопрос.

— Иду.

Павел Андреевич оглянулся на пустую улицу.

— Давно?

— Достаточно.

— Зачем?

Эрик слегка пожал плечами.

— Пока не придумал нормального ответа.

Старик прищурился.

— Значит, ответ есть.

— Обычно есть.

Павел Андреевич смотрел внимательно. Эрик видел, как тот складывает детали: не голодный, не напуганный, слишком спокойный — и ни разу не посмотрел на свёрток под пальто. Наконец старик сказал:

— Грабить не будете.

— Нет.

— Хлеб вам не нужен.

— Нет.

— Убивать тоже вроде незачем.

Эрик усмехнулся.

— Если бы хотел, мы бы сейчас не разговаривали.

— Вот и я так думаю.

Он оттолкнулся от стены.

— Тогда идите.

— Не интересно зачем?

— Интересно. Но вы всё равно не скажете.

Эрик пошёл рядом.

— Почему решили, что я не опасен?

— Вы на хлеб не смотрите.

— И?

— Сейчас опасные люди сначала смотрят туда.

Эрик усмехнулся.

— Сорок лет детей учил, — добавил Павел Андреевич. — Людей быстро начинаешь понимать.

— Я почти не врал.

— Вот поэтому и интересно.

Дальше старик шёл впереди, а Эрик держался чуть позади. На перекрёстке навстречу прошла женщина с деревянными санками. На них лежало что-то длинное, завёрнутое в одеяло. Эрик посмотрел. Павел Андреевич не повернул головы.

— Не надо.

— Что?

— Смотреть.

— Почему?

— Не поможете.

Через несколько метров Эрик сказал:

— Вам тоже не помогает не смотреть.

Старик криво улыбнулся.

— А кто сказал, что должно?

Где-то далеко грохнуло. Никто на улице не обернулся. Даже Павел Андреевич.

* * *

Старуха сидела у стены прямо на снегу. Павел Андреевич остановился.

— Вам далеко, — сказал Эрик.

— Знаю.

— Тогда идите.

Старик посмотрел на женщину.

— Может, отдыхает.

— Конечно.

Павел Андреевич подошёл и тяжело присел рядом.

— Матушка.

Женщина подняла серое лицо.

— Уходите.

— Почему?

— Нечего у меня брать.

Старик полез за пазуху. Эрик сразу увидел хлеб. Не тот свёрток, который Павел Андреевич прятал под пальто. Другой — его собственный.

— Не стоит.

Старик разломил кусок и протянул половину.

— Берите.

— У вас самого...

— Берите.

— Не могу.

— Женщина, не испытывайте моё терпение. Я семьдесят лет его выращивал.

Она взяла. Павел Андреевич поднялся с трудом. Эрик придержал его за локоть.

— Сам.

Эрик отпустил.

— Как хотите.

Они пошли дальше.

— Вы отдали половину еды.

— Вижу, зрение у вас хорошее.

— Можете не дойти.

— Могу.

Эрик оглянулся. Женщина уже ела — крошечными кусками.

— Зачем?

Павел Андреевич тоже посмотрел назад.

— Потому что она тоже могла не дойти.

* * *

Через двадцать минут старик заметно сдал.

— Отдохните.

— Нет.

— Через квартал упадёте.

— Предсказываете?

— Наблюдаю.

Павел Андреевич прошёл ещё несколько шагов и всё же остановился.

— Три минуты.

— Пять.

— Три.

— Ладно.

Они укрылись под аркой. Эрик кивнул на свёрток.

— Что там?

— Хлеб.

— Ещё?

— Этот не мой.

— Чей?

Старик помолчал.

— Мальчику несу.

— Кто он?

— Сын бывшей ученицы. Вера. Училась у меня ещё до войны.

Оказалось, раньше они жили неподалёку. Осенью дом разбомбило, Вера с сыном перебралась к старшей сестре на другой конец города.

— Почему хлеб у вас?

— Вера умерла вчера.

— Где?

— В госпитале. Санитаркой работала.

Эрик понял остальное.

— Просила отнести?

Павел Андреевич кивнул.

— Зная, куда идти, согласились.

— Да.

— Она уже не узнает, дошли вы или нет.

Старик медленно повернул голову. Прищурился.

— Вы молодой.

Эрик усмехнулся.

— Выглядит так.

— Потому и говорите глупости.

— Объясните.

Павел Андреевич посмотрел на улицу.

— Если обещание действует только пока другой может спросить с тебя, это не обещание.

Он постучал пальцем по груди.

— Сделка.

Эрик запомнил.

— Всё, — сказал старик. — Пошли.

— Прошло две минуты.

— Значит, плохо считаете.

* * *

Первый взрыв прогремел далеко. Второй — ближе. Кто-то на улице ускорил шаг. Никто не побежал. Третий ударил совсем рядом. Посыпались стёкла. Павел Андреевич поднял голову.

— Во двор.

Эрик уже смотрел на карниз над аркой. По кирпичу побежала трещина. Кладка должна была рухнуть прямо на них. Он едва заметно поднял руку. В закрытый двор ворвался резкий порыв. Карниз сорвался, но кирпичи ушли в сторону и рухнули в нескольких метрах. Павел Андреевич посмотрел сначала на обломки, потом на Эрика.

— Повезло.

— Бывает.

— Странный ветер.

— Зима.

— Я здесь шестьдесят восемь лет.

— Тогда всякое видели.

Часть кладки перегородила улицу.

— Обходить, — сказал старик.

— Далеко.

— Знаю.

Эрик подошёл к завалу и положил ладонь на кирпич, больше для вида. Почувствовал вес конструкции, нашёл слабое место и чуть изменил давление. Балка хрустнула. Кладка осела, открывая узкий проход. Павел Андреевич задержал на нём взгляд.

— Опять повезло.

— Мне часто везёт.

Старик ничего не сказал.

* * *

Темнело. Павел Андреевич почти перестал разговаривать. Эрик шёл чуть позади. Он мог остановить ветер, согреть воздух вокруг старика, расчистить улицу или сократить расстояние так, что нужная дверь оказалась бы рядом. Но предписание было сформулировано точно: Павел Андреевич должен дойти. В следующем дворе стояли трое подростков. Старшему — лет семнадцать. Второму — пятнадцать. Третий был почти ребёнком. Острые скулы, огромные глаза, чужая одежда. Старший шагнул вперёд.

— Дед.

Павел Андреевич остановился.

— Чего?

— Хлеб есть.

Старик не ответил.

— Видели.

— Значит, видели.

— Дай.

— Не могу.

— Дед, не дури.

— Не моё.

Парень перевёл взгляд на Эрика.

— А ты иди.

— Нет.

Старший достал кухонный нож. Рукоятка была обмотана тряпкой. Рука дрожала от голода.

— Я сказал — иди.

Эрик посмотрел на нож и почти улыбнулся. Не потому, что было смешно. Просто человек снова решил пригрозить ему смертью. Внутри что-то шевельнулось. Балка над головой мальчишки могла сорваться и войти ему в грудь насквозь. Телогрейку можно было раскалить до белого жара. Стена справа весила несколько тонн. Достаточно двух точек — и под ней останется только тёмное пятно. Ещё проще было заставить мостовую разойтись под ногами. Эрик видел всё это сразу. Слишком ясно.