За горизонтом правды

Она пододвинула к себе поближе лист бумаги и, взяв руки карандаш, стала писать. Она иногда останавливалась, словно что-то вспоминая, а затем снова продолжала писать. Максимов взял в руки исписанный ею лист, и быстро прочитав текст, посмотрел на нее.

– Что мне с тобой делать? – произнес он вслух и посмотрел на часы. – Посиди до утра в камере, может, немного поумнеешь.

Он нажал на кнопку звонка, и через мгновение в дверях показался красноармеец.

– Отведи гражданку в камеру, без моего приказа не выпускать….

Евгения вошла в камеру. После яркого света полумрак камеры показался ей беспросветной темнотой. Споткнувшись о чьи-то ноги, она чуть не упала, хватая руками воздух. В помещении устойчиво пахло нечистотами, прелой соломой и грязным телом.

– Ты что, слепая? Ты мне все ноги отдавила, – произнес недовольный женский голос.

– Простите меня, не разглядела.

– Падай! Здесь лишь одно спальное место. Это тебе не гостиница «Астория».

Привыкшие к темноте глаза Евгении разглядели женщину средних лет. Она лежала на то ли на матрасе, то ли на чем-то, напоминавшем этот спальный предмет.

– Чего стоишь? Вшей испугалась? Их здесь, милочка, видимо-невидимо. И все есть хотят. Чего стоишь, присаживайся.

Евгения села рядом с женщиной, стараясь рассмотреть ее черты лица. Как ей показалось, женщине было чуть больше пятидесяти.

– За что? – спросила ее сокамерница.

– Не знаю, говорят, что за шоколад, – тихо ответила девушка.

– Значит, сладкое любишь?

– Что вы! – возразила ей Евгения. – Я ничего не брала. Кто-то оставил на моем столе плитку шоколада, а я ее положила в тумбочку. Я даже не знаю, кто ее мог оставить.

Женщина негромко засмеялась. Похоже, она не верила ей.

– Так не бывает, – произнесла она, – мне же никто шоколад не дарит. Лучше признаться, а то забьют, как мамонта. Кстати, тебя били?

– Ударил…

– Это лишь цветочки. Здесь умеют выбивать признания. Здесь даже мертвые начинают говорить.

– Вы меня не пугайте. Я действительно не знаю, кто ее оставил на столе.

Раздался металлический скрежет. Дверь в камеру открылась.

– Симонова! На выход! – раздался крик конвоира.

Женщина поднялась с пола и вышла из камеры.

***

Ночь выдалась звездной. Над кромкой деревьев висела большая серебристая луна, освещая землю своим безжизненным светом. Под ногами чавкала жидкость, и этот противный звук заставлял Рябова все время держать себя в напряжении.

– Брось меня, – уже в который раз произнес Гатин. – Вместе нам не выбраться из этого болота.

Рябов и сам это великолепно понимал, ощущая, как покидают его последние силы. Выбрав место посуше, он опустил товарища на землю.

– Давай отдохнем немного и снова пойдем. А болото когда-нибудь закончится.

– Все философствуешь, Рябов. Сейчас бы что-нибудь пожрать, а еще лучше покурить.

– Нет ничего, ты же знаешь, вчера последний сухарь съели.

Где-то недалеко гремела вялая канонада, словно и та и другая сторона, прежде чем выстрелить из орудия, проводили небольшое совещание. Они не заметили, как, сморенные ночным переходом, задремали. Сколько они спали, Рябов не знал. Он открыл глаза от того, что ему послышались еле слышные шаги. Он передернул затвор автомата и толкнул в бок Гатина.

– Не шуми. Кажется, кто-то двигается в нашу сторону, – прошептал Евгений.

Они прислушались. Звуки шагов то пропадали, то становились громче. Ясно было одно, что эти люди не хотели огласки и поэтому двигались очень тихо, не привлекая к себе внимания. Небо на востоке посерело, и по земле пополз туман. Он плыл какими-то фантастическими клочками, словно волшебник рвал вату и бросал ее на землю. Кто-то из идущих в этой белой пелене людей споткнулся и упал, выругавшись матом.

«Вроде бы наши, русские», – подумал Рябов и, поднявшись с земли, направился в их сторону.

– Стой! Кто идет?– остановил Евгения мужской голос.

– Свои мы, брат, свои, – ответил Рябов, почувствовав, как спазм сжал его голос.

– Кто это – свои люди? Свои здесь не ходят.

– Окруженцы мы, окруженцы…

Стало тихо. Видимо, там совещались, как поступить с ними.

– Стойте там, сейчас к вам подойдут.

Рябов продолжал сжимать автомат. Сейчас он не доверял никому, движение по тылам врага научило его многому. Сквозь разрывы тумана он видел силуэты людей, которые заходили к нему с флангов.

– Положи оружие, – раздалось из ближайших кустов, – а иначе будем стрелять!

Евгений опустил автомат на землю, расстегнул кобуру и, достав из нее свой «ТТ», положил его рядом с автоматом. Он посмотрел в сторону Гатина, который тоже достал свой наган и отбросил его в сторону.

– Отойдите в сторону, встаньте на колени, руки за голову! – последовала новая команда.

– У меня товарищ ранен, и он не может выполнить вашу команду.

Из кустов вышли два бойца и направились в их сторону. Один из них собрал оружие и приказал им двигаться вслед за ними. Через десять минут они оказались в расположении воинского подразделения.

***

Дверь камеры противно заскрипела. Евгения поднялась с пола и посмотрела на конвоира, который вошел в помещение.

– Рябова! – громко выкрикнул он. – На выход с вещами.

Девушка с радостью метнулась к двери и остановилась, заметив суровый взгляд конвоира.

– Лицом к стене! Не дергайся, я не люблю шустрых людей.

Евгения выполнила команду. Конвоир закрыл дверь и повел ее к выходу.

«Свобода! Свобода!»,– пело ее сердце.

Конвоир открыл входную дверь ив несвойственной ему манере тихо произнес:

– Шагай, дочка. В этот раз тебе здорово повезло.

Она сделала всего один шаг и оказалась на улице. Недалеко от двери ее ждал Прохоров, рядом с которым стоял лейтенант Максимов. Евгения остановилась в нерешительности и посмотрела на майора. Заметив ее, Анатолий Семенович пожал руку сотруднику Особого отдела и направился к девушке.

– Женя! Ты бы знала, чего мне стоило вытащить тебя из камеры, – сказал он и неловко обнял ее за плечи.

Она вздрогнула от его прикосновения.

– Поехали домой, – предложил он ей. – Тебе нужно помыться. Я представляю, что ты перенесла там, в камере.

– Да, да, – тихо ответила девушка. – Мне кажется, что у меня все тело горит от укусов вшей и блох.

Они свернули в переулок, где стояла машина Прохорова. Они сели в автомобиль, и он тихо тронулся с места.

– Женя! Расскажи мне, о чем они тебя спрашивали?

– Их интересовал шоколад, Анатолий Семенович. Говорят, что накануне какие-то преступники проникли на склад и похитили несколько ящиков с шоколадом.

– Не понял… – сделав удивленное лицо, произнес Прохоров. – Ты-то причем? Не с твоего же склада ушли эти ящики?

– Этот лейтенант из Особого отдела нашел в ящике моего стола плитку шоколада.

– Как он у тебя оказался? Кто тебя угостил?

– Откуда я знаю? Подошла к столу, а там эта плитка лежит. Я ее и положила в ящик стола.

Она посмотрела на майора. Судя по его лицу, он был не только удивлен, но и напуган.

– Кто-то хотел тебя пустить под «сплав». Нужно с этим разбираться.

– Анатолий Семенович! Есть органы, пусть они и занимаются этим вопросом. Зачем вам все это?

– Я это просто так не оставлю. Я найду этого гада, который хотел погубить вас.

Евгения промолчала. Ночь без сна сказывалась на ее общем самочувствии.

– Скажите, Анатолий Семенович, вы забрали груз, который для вас оставил лейтенант Закиров? Он в этот день привез какие-то ящики и попросил меня оставить их на складе. Сказал, что вы в курсе всего этого.

– Да, я забрал. Не волнуйся, Женечка.

Машина свернула с дороги и остановилась около дома, в котором проживала девушка.

– Иди домой, отдыхай. Вечером я зайду к тебе, нужно будет поговорить.

– Хорошо, Анатолий Семенович.

Она вышла из машины и направилась к парадному подъезду. Оглянувшись, она помахала Прохорову рукой, который стоял около машины. Дома она долго лежала в ванне, радуясь теплу и воде.

«Как хорошо, что я служу на базе материального обеспечения войск, – подумала она. – Люди мыло достать не могут, а у меня все это есть».

Она вышла из ванны и, накинув халат, села в кресло. Неожиданно для себя она подумала, что уже давно не думает о своем муже.

«Кто я теперь? – подумала она. – Мужа нет…».

Евгения улыбнулась, поднялась с кресла и направилась на кухню, где поставила на керосинку чайник.

***

Прошло уже две недели, как Рябов находился в фильтрационном лагере УЭ 148/16. Лагерь находился на опушке леса, огражденный двумя рядами колючей проволоки. Он был не очень большим, в нем содержалось чуть более двухсот бойцов и командиров Красной Армии. Среди них основной массой были бывшие бойцы, вышедшие из окружения, а также задержанные дезертиры, самострелы. С последними разбирались довольно быстро и однозначно, их уводили на опушку леса, где находился глубокий овраг.Выстрелы гремели почти каждый день.

С Евгением третий день занимался младший лейтенант Новиков. Судя по тому, как он вел себя с заключенными, он служил в Особом отделе не так давно и отсутствие опыта компенсировал своими могучими кулаками.

– Ты так мне и не сказал, Рябов, каким образом в твоей полевой сумке оказалась немецкая карта? Ты же знаешь, что топографических карт у командиров твоего уровня в Красной Армии не было. Может, я ошибаюсь, бывший старший лейтенант?

Это был его коронный вопрос, который он задавал уже в который раз.

– Я же вам уже рассказывал, что эту карту я забрал у убитого немецкого офицера.

Новиков усмехнулся.

– Зачем она вам, если, как вы говорили, вы не владеете немецким языком?Что молчите? Можете не отвечать, я и так все знаю про вас. Вы из немецкого полка «Бранденбург-800». Вы думали, что, облачившись в форму Красной Армии, будете совершать диверсии в тылу нашей армии, убивать старших офицеров? Вот видишь, ничего у тебя не получилось.

Похоже, логика Новикова, как он считал, была бесспорной. Заметив легкое замешательство на лице заключенного, он встал из-за стола и подошел к Рябову.

– Что, сука? Сказать нечего?

Евгений хорошо знал, как поступит Новиков после этих слов. Он ударил его в лицо с такой силой, что отлетевший в дальний угол кабинета Рябов потерял сознание. Из разбитых губ струйками потекла кровь, оставляя темные пятна на его гимнастерке. В кабинет вошел старший лейтенант, начальник Особого отдела лагеря. Новиков вытянулся в струнку и, сделав шаг в сторону, пропустил своего начальника к столу.

– Что скажешь, Новиков?

– Молчит, сука, – ответил младший лейтенант. – Видно, хорошо проинструктирован немцами, товарищ старший лейтенант.

– Почему ты так решил?

– Уж больно все у него складно, все разложено по полочкам. Так в жизни не бывает.

– А если не врет? Ты об этом задумывался, Новиков? Я вот смотрю, что у тебя слишком зашкаливает процент выявленных врагов народа.

– Разве это плохо, товарищ старший лейтенант?

– Однако слишком хорошо тоже нехорошо. Кто воевать-то будет? Ты об этом думал хоть раз, Новиков?

– А как же быть с приказами, которые требуют выявлять и уничтожать предателей, паникеров и других врагов народа?

– Приказ – это для умных людей, Новиков.

Младший лейтенант покраснел. Ему показалось, что начальник специально хотел унизить его.

– Что так смотришь, Новиков? Я тебе правду говорю.

– Извините меня, товарищ старший лейтенант, но я вас не понимаю.

– Плохо, Новиков, что ты меня не понимаешь. Плохо.

Он еще раз взглянул на своего подчиненного и молча направился к двери. Проводив взглядом начальника, Новиков посмотрел на лежавшего без сознания Рябова. Он ударил его ногой и, заметив, что тот поморщился от боли, вызвал в кабинет конвоира и приказал тому привести Евгения в чувство. Боец вернулся через минуту. Он вылил ведро воды на голову старшего лейтенанта. Когда тот затряс головой, красноармеец помог ему подняться и сесть на табурет.

– Цель твоего перехода через линию фронта? – задал очередной вопрос Новиков. – Говори, сука!

– Спросите об этом старшего лейтенанта госбезопасности Гатина. Он вам ответит.

– Слушай, Рябов. Я не знаю, кто такой Гатин. Говори!

– Целью перехода было огромное желание сражаться с фашистами.

Новиков снова замахнулся, но в последний момент рука его почему-то дрогнула. Крикнув конвоира, он приказал тому отвести Рябова в барак.

***

Прохоров буквально влетел из прихожей в комнату. Взглянув на Евгению, он улыбнулся, отметив, что эта молчаливая девушка все больше и больше нравится ему.

– Умираю как есть хочу. Весь день на ногах, даже пообедать не было времени, – выпалил он и сел за стол.

Девушка молча налила ему полную тарелку супа. Майор достал из портфеля бутылку армянского коньяка и, достав из буфета две хрустальные рюмки, наполнил их.

– За тебя, Женечка, – произнес он. – За твою порядочность.

– Я что-то не понимаю вас, Анатолий Семенович. Что вы хотели мне сказать, говоря о порядочности?

Прохоров не ответил. Они чокнулись, и он опрокинул в рот содержимое рюмки.

– Ты знаешь, Женечка, чего мне стоило вытащить тебя из этой истории?– спросил он ее, закусив выпитое колбасой. – Этот Максимов долго ломался, но мне удалось решить этот вопрос.

Рябова с удивлением посмотрела на майора. То, что ее освободили, она посчитала за ошибку органов, а не ходатайство этого человека.

– И чем же вы расплачивались за мою свободу?

Прохоров взял в руки бутылку и снова разлил коньяк по рюмкам. Поставив бутылку на стол, он взглянул на Евгению и загадочно улыбнулся.

– Ты уже не маленькая девочка и должна хорошо понимать, как покупается свобода. Ты сама подумай.

– Я ничего противозаконного не совершала, вы это хорошо знаете, Анатолий Семенович.

– Да, ты права, я это хорошо знаю. Но знают ли об этом органы? Сейчас идет война, и жизнь человека ничего не стоит. Ты, видимо, плохо знаешь этого Максимова, если думаешь, что твое освобождение было неизбежным. Нет, Женечка, это не так. Факт кражи шоколада зафиксирован, и органам нужен человек, на которого можно было повесить эту кражу. Максимов выбрал тебя. Ты для него стала сакральной жертвой, и ему было все равно, ты ли совершила эту кражу или кто-то другой. Ты понимаешь, о чем я говорю или нет?

Он посмотрел на побелевшее лицо девушки и продолжил:

–Так что твоя свобода была непросто его решением, а результатом моей деятельности.

Девушка молча смотрела на Прохорова, боясь задать ему вопрос. Наконец, она решилась:

– И как мне теперь с вами рассчитаться за свою свободу? Что я должна сделать?

– А как ты сама считаешь?

– Если я правильно вас поняла, вы мне предлагаете стать вашей любовницей?

– Зачем же так, Женечка? Я человек женатый, и жить на два дома довольно сложно. Я вижу это таким образом…

Он посмотрел на девушку, на ее напряженное лицо, его заливала краска, от которой оно казалось еще привлекательней.

– За все нужно платить в этой жизни, – снова произнес Прохоров.

Евгения на какой-то миг представила себе, что после отказа от предложения майора ей нужно будет покинуть квартиру, расстаться со службой, которая давала ей неплохо жить.

«Я не готова начинать свою жизнь сначала, – подумала она, – да и для кого беречь себя? Мужа нет, был бы жив, дал бы о себе знать. Выходит, нужно жить для себя. Жить и наслаждаться этой жизнью».

Она взяла в руки рюмку и залпом выпила налитый коньяк. Анатолий Семенович смотрел на Евгению, ожидая, по всей вероятности, от нее решения. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что сейчас она закатит скандал. Он уже готовил про себя возможные пути отхода, однако девушка почему-то молчала. Немного подумав, он встал из-за стола и подошел к ней, слегкостью поднял ее на руки и понес в спальню. Она не сопротивлялась и позволила майору снять с себя одежду. Прохоров осыпал ее грудь и шею поцелуями, еще не веря в свою победу над этой девушкой. Евгения молча плакала, но Анатолий Семенович слез девушки невидел. Внутри него в этот момент, кроме животной похоти, больше ничего не было.

***

Рябов лежал на старой соломе. Нар в сарае не было, и все заключенные лежали на земле. Некоторые использовали в качестве подстилок свои шинели или телогрейки, а те, у которых ничего не было, пользовались прошлогодней соломой. Где-то совсем рядом с ним пищала мышь, но он не обращал внимания на этот писк. Сильно болело разбитое лицо. Он рукой провел по лицу, отмечая про себя, как опухли нос и губы. К нему подошел незнакомый ему боец и бросил старую телогрейку на землю, лег рядом.

– Откуда будешь? – поинтересовался у него боец.

Евгений взглянул на него и ничего не ответил. Он хорошо знал, что в этом сарае, который сотрудники Особого отдела называли почему-то бараком, наверняка есть люди, которые помогают Особому отделу выявлять врагов народа: паникеров, дезертиров, самострелов и других лиц, настроенных против Советской власти.

– Ты что, глухой, лейтенант?– снова спросил он Евгения.

– Отвали, – коротко ответил Евгений.

– Я за тобой наблюдаю не первый день. Бьют тебя сильно, лейтенант, значит, есть за что. Я здесь уже больше двух недель и всякого насмотрелся. Если бьют, значит, не верят. А если не верят, то закончишь жизнь здесь, у оврага. Ты слышишь, как гремит канонада? Делай вывод. Им проще врага оставить в овраге, чем тащить его за собой.

Рябов по-прежнему молчал. Красноармеец поднялся с земли, отряхнул телогрейку и направился в противоположный от Евгения угол. Прежде чем уйти, он тихо произнес:

– Ты подумай, лейтенант. Время у тебя на исходе.

Евгений прислушался. И правда, канонада гремеласовсем недалеко от их лагеря.

– Воздух! Воздух! – закричал кто-то истошным голосом.

Где-то недалеко от их сарая раздался взрыв бомбы. Крышу сарая чуть приподняло, и она повалилась внутрь, калеча и убивая заключенных. Евгений вскочил и бросился к двери. Он попробовал их открыть, но у него ничего не получилось. Заметив широкую брешь между повалившейся крышей и стеной сарая, он устремился к ней. Выбравшись наружу, он осмотрелся по сторонам, стараясь понять, что происходит в лагере. Из-за леса, сверкнув стеклянными колпаками кабин, показались два Ю-87. Они ударили по лагерю из авиационных пушек, круша бараки и административные здания. Ярко вспыхнуло и окуталось черным дымом знакомое Рябову здание, в котором его допрашивали. Лагерь напоминал ему растревоженный муравейник. По огражденному колючей проволокой полю метались заключенные и охранники, стараясь укрыться от разящих пулеметно-пушечных очередей. Самолеты носились так низко, что Евгений мог рассмотреть смеющиеся лица немецких летчиков. Спрыгнув на землю, Евгений бросился к вышке, на которой был установлен пулемет. Он быстро забрался по лестнице и, перешагнув через тело убитого бойца, прижал приклад пулемета к плечу. Самолеты снова упали на крыло и с ревом понеслись к земле. Поймав самолет в прицел пулемета, Рябов нажал на курок. Даже невооруженным взглядом было видно, как пули, прошив фонарь кабины, уперлись в грудь летчика. Самолет резко кивнул носом и помчался к земле. Он упал метрах в двухстах от лагеря. Второй самолет развернулся и скрылся за кромкой леса.

Рябов спустился с вышки и направился в сторону своего барака, дверь которого уже была широко открыта.

– Ловко ты его накормил свинцом, – произнес один из бойцов.

– Как учили.

Только сейчас Евгений заметил младшего лейтенанта Новикова. Он был бледен, козырек его фуражки был треснут, форма была испачкана жидкой глиной, чем-то напоминающей по цвету человеческие испражнения.

– Рябов!– обратился он к Евгению. – Это ты его?

– Я, – коротко ответил старший лейтенант.

– Молодец! – восхищенно произнес сотрудник Особого отдела. – А я в тебе сомневался, Рябов.

Евгений промолчал. Весь остаток дня заключенные собирали и хоронили трупы своих товарищей. Всей этой работой командовал младший лейтенант Особого отдела Новиков. Вечером в расположение лагеря прибыл связной. Он вручил Новикову конверт и, козырнув, бегом устремился к своему мотоциклу. Это был приказ о ликвидации лагеря.

***

Евгения возвращалась домой со службы. Город был непривычно серым, то ли оттого, что с утра шел дождь, то ли от отсутствия людей на улицах. Мимо девушка проследовала воинская колонна. Лица красноармейцев были серыми от усталости, по тяжелому шагу чувствовалось, как тяжело им дался этот переход под дождем. Около девушки остановилась легковая автомашина. Из «эмки» вышел майор Прохоров. На лице его была улыбка.

– Здравствуй, Женечка, – произнес майор. – Что случилось, милая? Мне кажется, что ты стала избегать меня?

– Работы много, Анатолий Семенович. Устаю сильно.

Он снова улыбнулся и взял ее под локоть.

– А я вот каждый день о тебе вспоминаю. Что ты со мной сделала? Что натворила?

Они молча прошли еще метров двадцать, прежде чем Прохоров предложил ей сесть в машину.

– Что вы еще хотите от меня, Анатолий Семенович? Все, что вы хотели от меня, вы уже получили.

– Глупая ты девчонка. Не умеешь ты ценить добро, Рябова. Я к тебе и так, и эдак, а ты все мне зад показываешь. Все обижаешься. Я тебе честно скажу, если бы не я, то сейчас бы ты собирала шишки в тайге. У Максимова не побалуешь!

В глазах Евгении сверкнули слезы.

– Ноя же ничего не совершала, за что меня в тайгу?

– Глупая ты, – снова повторил Прохоров. – Государством специально созданы органы, чтобы они не допускали краж государственного имущества. А раз оно их создало, с них и спрашивают о том, как они борются с преступниками. Раз в твоем столе нашли этот шоколад, значит, ты его и украла у государства, а если это сделала не лично ты, то твои сообщники.

– Но я действительно никакого отношения к этому не имею…

– А ты как думаешь, все, кто сидит за колючей проволокой, виновны? Если ты так думаешь, то ты глубоко ошибаешься. Там не только «враги народа», там и невинные люди сидят.

Евгения заплакала. Ее худенькиеплечи затряслись от рыданий.

– Мне стыдно и обидно за себя. Ведь обещала ждать мужа, клялась в любви. А здесь все наоборот.

Майор обнял ее и прижалк себе.

–Заканчивается август, и если бы твой муж был жив, то прислал бы тебе весточку.

Она оттолкнула майора от себя.

– Что вы говорите? Он жив!

– Хочешь верить в это – верь. Однако жизнь идет своим чередом… Мне просто жаль тебя, Женечка. А сейчас поехали домой, как-то нехорошо разговаривать об этом на улице.

Девушка покорно пошла вслед за майором и села в машину. Что-то в ней сломалось после этих слов Прохорова.

«Наверное, он прав. Если бы муж был жив, он бы дал о себе знать. Раз молчит, значит…», – подумала она.

От этой мысли ей снова стало плохо. Она вновь заплакала и уткнулась в плечо майора. Он не стал ее успокаивать, решив про себя, что пусть она выплачет свою боль. Они ехали молча, стараясь не смотреть друг на друга.

«Может, я зря с ним так? – снова подумала она. – Ведь этот человек так много сделал для меня: отдал свою квартиру, устроил меня на службу».

Евгения посмотрела на Прохорова. Он был чисто выбрит, аккуратно подстрижен, его белый подворотничок был идеально чистым. Машина резко свернула в переулок, и она невольно прижалась к Анатолию Семеновичу. Он взглянул на нее и улыбнулся. Его левая рука сначала слегка коснулась ее коленки и затемлегла на бедро.

Машина остановилась напротив дома, в котором проживала Евгения. Она вышла из машины и стала ожидать Прохорова, который, открыв багажник «эмки», что-то стал укладывать в вещевой мешок. Неожиданно она почувствовала чей-то настороженный взгляд. Она оглянулась и увидела Зою, родственницу тети Кати. Взгляд девушки был таким злым, словно Евгения у нее отобрала что-то дорогое и личное. В этот момент к ней подошел Анатолий Семенович и, обняв, повел в подъезд дома.

«Ну и пусть думает обо мне все что угодно, – подумало о ней Рябова. – Жизнь идет, и я не монашка, чтобы до конца своих дней ждать мужа».

Девушка проводила их взглядом и быстрым шагом направилась дальше по улице.

***

Заключенных ближе к ночи загнали всех в один барак. Вне его остались лишь раненные в результате немецкого налета. Где-то совсем рядом гремела канонада, от звуков которой сжималось сердце. Было ясно одно: линия фронта стремительно приближается к фильтрационному лагерю. Каждый воспринимал эти звуки по-своему: кто-то радовался этому, кто-то, наоборот, переживал. Где-то совсем рядом с бараком раздались винтовочные выстрелы.

«Что это? Кто стреляет?», – размышлял Рябов, прижавшись к стенке сарая.

Он пытался разглядеть в щель, что творится на территории лагеря, но темнота стояла такая, что невозможно было увидеть, что происходит в двух метрах от щели, а не то что просматривать весь лагерь. К утру выстрелы стихли.Около ворот сарая послышались голоса.Один из них принадлежал младшему лейтенанту Новикову. Двери открылись.