Рейс 967

А на скамье в глубине склада художник сидел с закрытыми глазами, будто слушал музыку, которую слышал только он.

Он будет помнить этот вечер всю жизнь. Помнить холод, и клей, пахнущий рыбой, и голос художника: спасибо, молодой человек. Помнить человека в сером пальто. И помнить, что не досчитал.

Тогда это не казалось важным. Исида был бригадиром. Исида посчитал. Всё в накладной было проверено таможней, опломбировано свинцом и подписано тремя людьми. В грузовой конторе «Варига» Сато помогал усталому клерку скреплять копии авианакладной, штамповал экспортные декларации и сам отнёс экипажу его экземпляр грузовой накладной через ледяной перрон к самолёту.

У подножия трапа её взял член экипажа в форме. Широкоплечий мужчина за сорок с весёлым лицом и маленьким плоским свёртком в коричневой бумаге под мышкой, перевязанным бечёвкой.

— Obrigado, — сказал он, а потом, увидев растерянный взгляд Сато, по-английски: — Спасибо. Холодно, а?

— Очень холодно, — сказал Сато.

Член экипажа сунул накладную под ту же руку, что и свёрток, и взбежал по трапу через ступеньку к двери за кабиной. Наверху он обернулся и помахал, не Сато лично, а ночи, прожекторам, аэропорту, всей Японии, как машет человек, который рассчитывает скоро увидеть всё это снова.

Главная грузовая дверь уже опустилась и закрылась. Наземный техник медленно обходил самолёт с фонарём, осматривая шины, закрылки, двигатели. В окнах кабины горел свет, и Сато видел, как внутри движутся фигуры, а седой человек в левом кресле склонился над картой контрольных проверок.

Было 19:31.

Сато шёл обратно к терминалу через перрон, сунув руки в карманы. За спиной он услышал, как запускается первый двигатель: вой, нарастающий, потом низкий рёв, который отдавался в груди. Впереди, за забором, прожекторами и полицией, в тёмных полях, горел единственный огонёк в окне фермы, которую правительство так и не смогло выкупить.

Он больше не оглядывался. У него не было причины.

Об этом он тоже будет думать сорок лет.

Глава 5. Письма

Рио-де-Жанейро. Ноябрь 2019 года.

Елена Сикейра жила на девятом этаже дома в Ларанжейрасе, который был современным в 1965 году и с тех пор медленно проигрывал спор с климатом. Лифт был размером с телефонную будку и пах мастикой и чьим-то обедом. Он полз вверх так медленно, что отец Беа, стоявший рядом, сложив руки перед собой, как человек в церкви, успел три раза сказать, что надо было идти пешком.

Пауло Линсу было сорок восемь. Он был тихим человеком, инженером водоканала, всю жизнь следившим, чтобы вода текла куда надо и нигде не протекала. Он не хотел ехать. А потом, в одиннадцать вечера накануне, позвонил Беа в отель и сказал, что поедет и возьмёт фотографию.

Она лежала у него под мышкой в пакете из супермаркета, завёрнутая в кухонное полотенце. Он снял её со стены впервые за сорок лет.

— Она была на похоронах, — сказал он, пока лифт скрипел мимо шестого этажа. — То есть на панихиде. Похорон не было. Хоронить было нечего. — Он смотрел на цифры. — Она была взрослой женщиной, а мне было восемь. Она держала меня за руку, пока читали имена. По-моему, с тех пор я с ней не разговаривал.

— Ты её помнишь?

— Помню её руку. — Лифт дёрнулся и встал. — Она была холодной.

Рука, открывшая дверь, была тёплой. Елена Сикейра оказалась маленькой, прямой женщиной почти семидесяти лет, с аккуратным белым каре и длинным отцовским подбородком, в хлопковом платье в лимонах и с очками для чтения на цепочке на шее. Она долго смотрела на Пауло молча, а потом взяла его лицо в обе ладони, как берут лицо ребёнка.

— Паулинью, — сказала она. — Посмотри на себя. Ты старый.

— Вы тоже, дона Елена.

— Елена. Я сорок лет учила детей в школе. С меня хватит «доны». — Она отпустила его лицо и повернулась к Беа. — А это внучка, которая находит вещи.

— Стараюсь.

— Входите. Я сварила кофе. Слишком много кофе. Когда нервничаю, я всегда варю слишком много.

Квартира была полна света и книг. Окна выходили на запад, на зелёную стену Корковаду, и статуя Христа стояла на вершине в дымке, раскинув руки, так близко, что казалась частью мебели. Каждая стена, где не было окна, была полками, и каждая полка была полна: романы, школьные учебники, энциклопедии, атласы, стихи, целый шкаф книг об авиации. На единственной свободной стене висела одна фотография в рамке: высокий мужчина в форме капитана «Варига» стоит на крыле «Констеллейшн», щурясь на солнце.

— Пятьдесят шестой год, — сказала Елена, увидев, куда она смотрит. — Его первое командование. Ему было тридцать два. Он говорил, что это был счастливейший день в его жизни, а мама его шлёпала, и он поправлялся: после нашей свадьбы, после рождения Елены. Но так и было. Я знала, что так и было.

Они сели за круглый стол у окна. Елена разлила кофе в маленькие чашки с золотым ободком, явно когда-то свадебный подарок. Пауло положил пакет на стол, развернул полотенце и повернул фотографию так, чтобы ей было видно.

Она долго смотрела. Надела очки и посмотрела снова.

— Эразму, — тихо сказала она. — У него всегда был такой вид, будто он только что услышал анекдот.

— Обычно так и было, — сказал Пауло.

Потом Елена сняла очки и посмотрела на Беа, и лицо её уже совсем не было мягким.

— Расскажите мне о картине, — сказала она. — А потом я расскажу вам об отце.

Беа рассказала. Она рассказывала это столько раз — начальнику в Лондоне, португальской полиции, Марико, отцу, — что слова начали выстраиваться в одном и том же порядке, как показания в полиции. Каталог. Подвал. Наклейка. Снятие с торгов. Опись в Сан-Паулу, предмет 118 в ящике одиннадцать, холст с бумажным номером. Вырезанная бритвой страница в альбоме. Белая карточка с тиснёным именем.

Она не сказала того, о чём они с отцом оба подумали по телефону, в темноте. Этого и не требовалось. Она видела, как Елена об этом подумала.

Когда она закончила, Елена долго сидела, держа чашку обеими руками, и смотрела в окно на статую.

— Леонард Фонг, — сказала она наконец.

— Вы знаете это имя?

— Он мне звонил. В прошлом году. В марте. — Она поставила чашку. — Сказал, что пишет книгу. О картинах. Был очень вежлив. Говорил по-португальски, довольно хорошо, как говорят португальцы, не как мы. Сказал, что знает, что мой отец встречался с Каваками в Токио, и спросил, не писал ли отец мне об этом. — Она посмотрела на Беа. — Я сказала, что нет. Сказала, что отец никогда не писал о работе.

— Это была правда?

Елена чуть улыбнулась.

— Нет, — сказала она. — Но мне не понравился его голос.

Она встала, ушла в спальню, и они услышали, как открылся шкаф и что-то тяжёлое передвинули. Вернулась она с обувной коробкой. Коробка была старая, из обувного магазина в центре, закрывшегося десятки лет назад, углы её держались на коричневом скотче, а перевязана она была лентой, когда-то голубой. Она поставила её на стол между чашками, развязала ленту и подняла крышку.

Коробка была полна конвертов.

— После Орли, — сказала Елена, — он не мог спать.

Она не стала доставать конверты. Она положила ладонь плашмя поверх них, так, подумала Беа, как Каваками клал ладонь на свои картины перед тем, как закрывали ящики.

— Мне было двадцать три. Я жила дома, училась на учительницу. Мама тогда была ещё жива. Он вернулся из Парижа на носилках, через неделю уже ходил, а через месяц был совершенно в порядке. Так все говорили. Родригу совершенно в порядке. Врачи авиакомпании, психиатр, все. — Она покачала головой. — Он не спал. Я вставала в три ночи в туалет, а на кухне горел свет, и он сидел за столом с ручкой.

— Писал, — сказала Беа.

— Писал письма. Семьям.

Пауло издал тихий звук. Елена посмотрела на него.

— Не твоей, Паулинью. Это было раньше. Семьям тех, кто летел парижским рейсом. Сто двадцать три человека. Он взял у авиакомпании список с адресами. И написал каждой. — Она подняла первый конверт и показала им. Он был адресован аккуратным, твёрдым, немного старомодным почерком семье в Нитерое. Марки на нём не было. — Он их писал. И ни одного не отправил. Говорил, что каждый раз, дойдя до конца, понимал, что это письмо для него самого, а не для них. Что им не нужно слышать от него. Что это было бы жестоко. — Она положила конверт обратно. — Вот он их и хранил. Все. В этой коробке. Сто двадцать три письма.

Никто ничего не сказал. В открытое окно с улицы, девятью этажами ниже, доносились автобусы, автомобильный гудок, кто-то выкрикивал имя.

— Можно? — сказала Беа.

Елена кивнула.

Беа взяла наугад один конверт. Он не был заклеен. Внутри был один лист, сложенный вдвое, исписанный с обеих сторон.

Уважаемая сеньора Алмейда,

Я был капитаном самолёта, на котором погиб ваш сын Роберту. Я не имею права вам писать и знаю, что ничто из того, что я скажу, не поможет. Я хочу, чтобы вы знали: он сидел в двадцать восьмом ряду у окна, и экипаж потом рассказал мне, что, когда пришёл дым, он помогал пожилой даме рядом с полотенцем. Я хочу, чтобы вы знали, что он не боялся, а если и боялся, то не показывал этого. Я хочу, чтобы вы знали, что я о нём думаю.

Я хочу, чтобы вы знали, что я не открыл дверь.

Она перестала читать. Очень осторожно вложила письмо обратно в конверт и вернула его в коробку.

— Дверь, — сказала она.

— Дверь кабины. — Голос Елены был ровным. — После посадки. Он последним оставался в кабине. Он уже наполовину вылез в окно. Он подумал, не вернуться ли и не открыть ли дверь, посмотреть, есть ли кто живой. И не открыл. Пожарные потом сказали ему, что это ничего бы не изменило. Что все за дверью уже погибли. Что если бы он её открыл, дым убил бы и его. — Она смотрела на свою руку на коробке. — Он написал эту строку в каждом письме. Сто двадцать три раза. Я не открыл дверь.

Они пили кофе, который остыл. Елена сварила ещё. Пауло вышел на узкий балкон и стоял, глядя на статую на горе, засунув руки в карманы, и через какое-то время Беа вышла и встала рядом и ничего не говорила, а ещё через какое-то время он сказал, не поворачивая головы:

— Я всегда думал, что это его вина. Ты знала?

— Чья?

— Капитана. Сикейры. — Он всё смотрел на гору. — Когда я был мальчишкой. Я думал: он уже разбил один самолёт. Ему не надо было разрешать летать. Если бы ему не разрешили, у папы был бы другой капитан, и он вернулся бы домой. — Он помолчал. — Я никому этого не говорил. Мне было стыдно. Но я так думал годами.

— А теперь?

— Теперь я видел письма. — Он вздохнул. — Теперь я думаю, что он был самым осторожным человеком на свете.

В комнате Елена раскладывала на столе конверты. Не письма из обувной коробки. Другие конверты, авиапочта, синие и красно-белые полосатые по краям, с бразильскими, японскими и американскими марками и штемпелями Лимы, Лос-Анджелеса и Токио.

— Он писал мне о работе, — сказала она, когда они вернулись. — Каждый рейс. Каждый город. Письмо или открытка. Он любил писать. Говорил, что писать — как летать. Надо решить, куда летишь, прежде чем начать, а потом продолжать, даже когда ничего не видно. — Она пододвинула один конверт к Беа. — Это последний.

Штемпель был токийский, 29 января 1979 года. Внутри лежала открытка, фотография снега на крышах Гинзы ночью, а на обороте тем же аккуратным, твёрдым почерком:

Дорогая Лена,

Снег. Эразму затащил меня на выставку, и мне не было противно. Художник — японец из Линса, представляешь, с руками крестьянина. Он попросил меня посмотреть на небо ради него по дороге домой. Я сказал, что ночью смотреть не на что. Он сказал: тогда посмотрите на звёзды. Я обещал. Видимо, придётся.

Там был ещё один человек, коллекционер, который спросил меня, во сколько мы вылетаем во вторник. Я не сказал. Мне не понравились его глаза. Старею и становлюсь подозрительным. Мама скажет, что я всегда был старым и подозрительным.

Буду первого. Скажи маме, чтобы сварила фейжоаду. Целую, папа.

Беа прочла дважды. Потом подняла глаза.

— Он заметил Фонга, — сказала она.

— Он замечал всех. — Елена забрала открытку и держала её в руках. — Это сделали с ним полёты. После Орли. Он всегда знал, где двери. Всегда знал, кто смотрит. Он пересчитывал людей в ресторане, прежде чем сесть.

— Он писал о чём-нибудь ещё? О чём-нибудь странном? На грузовых рейсах?

Елена помедлила.

Потом медленно перебрала конверты на столе, читая штемпели, пока не нашла один. Лос-Анджелес. Сентябрь 1978 года. За четыре месяца до Токио.

— Я забыла об этом, — сказала она. — Нет, неправда. Не забыла. Просто не думала, что это важно. — Она достала письмо, развернула и прочла им вслух.

Лена, сегодня странная вещь. В отель в Лос-Анджелесе пришёл ко мне человек. Китаец, хорошо одетый, очень вежливый. Сказал, что работает в судоходной компании в Гонконге. Задал мне массу вопросов о грузовых маршрутах. Какие города. Какие дни. Как грузят самолёты и кто проверяет. Видит ли экипаж, что в ящиках. Сказал, что подумывает отправлять грузы с нами и хочет понять, как это устроено. Потом сказал, что некоторым его клиентам иногда нужно, чтобы вещи были — он употребил странное слово — «гибкими». Иногда ящику нужно ехать в другой город, не в тот, что указан в бумагах. Иногда ящику нужно быть в накладной, но не в самолёте. И сказал, что капитанов, которые понимают гибкость, очень ценят.

Я велел ему уйти. Сказал, что если он ещё приблизится ко мне или моему экипажу, я вызову полицию. Он улыбнулся, сказал, что я его неправильно понял, и ушёл. Я написал рапорт в компанию. Наверное, решат, что я сумасшедший. Может, так и есть. Но я хотел, чтобы ты знала, на всякий случай.

В комнате было очень тихо.

— На какой случай? — сказал Пауло.

Елена сложила письмо.

— Он так и не сказал, — ответила она. — Так и не сказал, на какой.

Они ушли в пять. В дверях Елена снова взяла лицо Пауло в ладони, а потом, подумав, и лицо Беа.

— Найдите, — сказала она. — Не картину. Мне всё равно, что с картиной. Узнайте, что с ними случилось.

— Я постараюсь.

— Вы это уже говорили. — Она отпустила её. — Старайтесь сильнее.

В лифте, спускаясь, Пауло прижимал к груди фотографию в полотенце и смотрел на цифры.

— Ящику нужно быть в накладной, но не в самолёте, — сказал он. — Вот что случилось, да? Вот почему она в Лиссабоне. Картину так и не погрузили. Кто-то кому-то заплатил, и она осталась в Токио.

— Может быть.

— Значит, это не имеет отношения к самолёту. К тому, что с ними случилось.

Беа ответила не сразу. Лифт проскрипел мимо четвёртого этажа.

— Человек, который на такое идёт, — медленно сказала она, — который платит, чтобы ящик сняли с рейса, а накладную подписали, будто он на борту. Что будет, если капитан заметит?

Отец повернул голову и посмотрел на неё.

— Он замечал всех, — сказала Беа. — Елена только что сказала. Он пересчитывал людей в ресторанах. Написал рапорт о человеке, задававшем не те вопросы. Написал открытку о человеке с не теми глазами. — Лифт остановился. Двери открылись в полутёмный натёртый вестибюль, за стеклом улица была полна вечернего света. — А что, если он пересчитал ящики?

Пауло не шевельнулся.

— Нет, — сказал он. — Нет. Так нельзя думать. Это слишком...

— Я пока ничего не думаю, — сказала Беа. — Я просто задаю вопрос, которого никто не задал в 1979 году.

Они вышли на улицу. Над ними на горе статуя протягивала руки к городу, солнце садилось за ней, а где-то в сумке Беа, в телефоне, двадцать минут назад пришло сообщение с незнакомого номера с гонконгским кодом, и она ещё его не видела.

В нём говорилось: Мисс Линс. Полагаю, у нас общий интерес. Был бы рад встретиться. Л. Ф.

Глава 6. 20:23

Рейс 967. Вторник, 30 января 1979 года.

Карта контрольных проверок была длинной, отпечатанной с двух сторон и заламинированной в пластик, размягчившийся и пожелтевший от пальцев тысячи экипажей, и Эразму Линс читал её вслух тем же голосом, каким читал всегда, ровным и монотонным, голосом человека, читающего расписание поездов.

— Количество топлива.

— Проверено, — сказал Брандан с пульта бортинженера. — Шестьдесят восемь тысяч шестьсот килограммов. Сбалансировано.

— Пилотажные приборы.

— Проверены, слева, — сказал Сикейра.

— Проверены, справа. — Линс повёл большим пальцем вниз по карте. — Высотомеры.

Кабина Boeing 707 была небольшой. Узкая наклонная коробка в носу самолёта с потолком таким низким, что высокому человеку приходилось пригибаться, и каждая поверхность покрыта тумблерами, приборами и автоматами защиты, выкрашенными в тусклый серо-зелёный цвет, который Boeing выбрал в 1950-х, потому что кто-то решил, что он успокаивает глаза. Сикейра сидел слева, Линс справа. За Линсом, лицом вбок, к стене приборов величиной с церковный орган, сидел Нелсон Брандан, бортинженер, с планшетом на колене и карандашом за ухом. За Сикейрой, за маленьким откидным столиком с картой, экраном радара и секстантом в деревянном футляре, сидел штурман Отавиу Рейс, худой серьёзный человек из Ресифи, который одиннадцать лет летал над Тихим океаном и до сих пор, как любил говорить Линс, крестился каждый раз, когда они уходили от берега.

Сзади было ещё два места, откидные кресла у задней стены, и в них сидели Жоржи Пашеку, второй бортинженер, и Клаудиу Моура, сменный второй пилот. На длинных перелётах через Тихий океан экипаж работал по очереди, два часа на вахте, два часа отдыха на узкой койке за кабиной. На наборе высоты после Токио не спал никто. На наборе высоты никто никогда не спал.

Было 20:09. За лобовым стеклом прожекторы грузового перрона стали оранжевыми в тумане замёрзшего дыхания наземной бригады. Ветер стих с полудня. Снег, засыпавший Токио все выходные, до Нариты не дошёл; небо над аэропортом было ясным, чёрным и полным звёзд, а на востоке над океаном вставала половинка луны, как лампа в конце коридора.

— Проверка перед запуском выполнена, — сказал Линс.

— Спасибо. — Сикейра оглянулся через плечо. — Рейс. Маршрут.

Штурман поднял карту.

— Стандартный. Через Тёси, потом на востоко-северо-восток по трассе. Ветер на высоте очень сильный, командир. Струйное течение прямо над нами. Двести узлов, может, больше, с запада. В Лос-Анджелес прилетим рано. Очень рано.

— Хорошо, — сказал Брандан. — Я голоден.

— Ты всегда голоден.

— Поэтому я хорош в своём деле. Голодный человек считает топливо.

Сикейра улыбнулся. Потом перестал улыбаться и повернулся в кресле к Пашеку.

— Жоржи. Ты занимался грузом.

— Да, командир.

— Докладывай.

Жоржи Пашеку было двадцать девять, он был самым молодым в экипаже и летал на грузовых два года. Он был внимательным и толковым и немного побаивался Сикейры, самого уважаемого капитана грузового подразделения и, как все знали, человека, пережившего Орли. Он достал блокнот.

— Двадцать тонн триста килограммов, сэр. Главная палуба, восемь поддонов. В основном электроника. Телевизоры, радиоприёмники, стереотехника. Два поддона деталей машин. Потом картины впереди, два поддона, притянуты, под плёнкой. В нижних отсеках почта и мелкие посылки. Центровка рассчитана и подписана. — Он замялся.

Сикейра ждал.

— Картины, — сказал Пашеку. — В накладной четырнадцать ящиков и сто пятьдесят три места. Первый поддон я в отсеке проверил. Восемь ящиков. Хорошо. Второй поддон... — Он остановился.

— Продолжай.

— Когда я до него дошёл, второй поддон был уже притянут и накрыт, сэр. Грузчики спешили. Я считал через плёнку. Насчитал пять ящиков. — Он посмотрел в блокнот. — И ещё что-то. Плоское. Сверху. Длинное, как доска. Я решил, что это ещё один ящик на боку. Или упаковка. Через плёнку трудно разглядеть, а свет в отсеке плохой.

В кабине стало тихо.

— Пять ящиков, — сказал Сикейра, — и что-то плоское.

— Да, сэр. Я спросил японского бригадира. Он сказал, шесть. Показал сводку, подписанную. Накладная подписана таможней. Я подумал... — Пашеку сглотнул. — Я подумал, раз опломбировано таможней, значит, правильно. Надо было разрезать плёнку. Простите, командир.

Сикейра ещё мгновение смотрел на него. Потом посмотрел в лобовое стекло, на прожекторы, на темноту.

Это была мелочь. Он летал на тысяче грузовых рейсов, и примерно на трети из них что-то в накладной не совсем сходилось с чем-то в отсеке: поддон весил на пятьдесят килограммов больше, чем по бумагам, ящик с надписью «детали машин» звенел, как стекло, ящик для Лимы оказывался в Лос-Анджелесе. Груз — дело грязное. Бумаги ещё грязнее. А человек, пригнавший самолёт из Лос-Анджелеса этим утром, летел с теми же грузчиками, тем же бригадиром, теми же таможенниками, и ничего не случилось.

Но он подумал о вежливом китайце в вестибюле отеля в Лос-Анджелесе четыре месяца назад, произносившем слово «гибкость». Подумал о высоком человеке в сером пальто в белой галерее, спрашивавшем, во сколько они вылетают во вторник.

Он посмотрел на часы. 20:12. Слот у них был на 20:20. Если он сейчас позвонит в грузовую контору и попросит снять поддон, разрезать плёнку и пересчитать, они потеряют слот, и следующий тоже, а утром из Рио придёт телекс с вопросом, почему капитан с двадцатью тремя тысячами часов налёта задержал грузовой рейс на четыре часа из-за куска упаковки.

А под этим, тише, голос, который он слушал пять лет и научился не доверять ему полностью: опять ты за своё. Пересчитываешь людей в ресторане. Ищешь дверь.

— Жоржи, — сказал он. — В Лос-Анджелесе, прежде чем кто-то тронет этот поддон, ты разрежешь плёнку и пересчитаешь. Ты и Брандан, вдвоём. Запишете каждое место. Если что-то не так, я хочу узнать об этом раньше таможенников.

— Да, сэр.

— И, Жоржи.

— Сэр?

— В следующий раз режь плёнку.

— Да, сэр.

Сикейра повернулся к приборной панели.

— Эразму. Запуск.

Двигатели оживали один за другим, сначала третий, потом четвёртый, потом второй, потом первый: каждый начинал с воя, как бормашина, который нарастал и нарастал, а потом с мягким толчком переходил в рёв. Самолёт задрожал. Стрелки на пульте Брандана качнулись и успокоились. Наземный техник, стоявший в свете прожектора под носом, поднял большой палец, отсоединил гарнитуру и ушёл в темноту, и они остались одни.

— Нарита-руление, — сказал Линс по-английски, — «Вариг девять-шесть-семь», к рулению готов.

Голос диспетчера ответил чётко и спокойно. Рулите к полосе три-четыре. Ветер триста тридцать, восемь узлов. Доложите готовность.

707-й покатился. Они медленно ехали по рулёжке в темноте, синие рулёжные огни скользили по обе стороны, длинные крылья чуть покачивались на неровном бетоне. Слева, за краем аэропорта, Сикейра видел освещённую линию забора, фигуры полицейских возле неё, а за ней чёрные поля. В одном фермерском доме там горело окно. Он замечал его при каждом ночном вылете из Нариты с тех пор, как открылся аэропорт. Он не знал, кто там живёт. Ему всегда казалось, что хотелось бы знать.

Линс полез в боковой карман своего кресла. Он вынул маленький плоский свёрток в коричневой бумаге, перевязанный бечёвкой, и повертел его в руках.

— Что это? — спросил Сикейра.

— От Каваками. Брандан принёс со склада. — Линс улыбнулся. — Для Паулинью. Картинка с птицей.

— Не откроешь?

— Не мне открывать. — Он аккуратно положил свёрток обратно в карман, плашмя к стенке. — Отдам ему в четверг. Скажу, что она прилетела из самой Японии. — Он посмотрел на свёрток ещё мгновение, потом на приближающуюся полосу. — Он спросит, что за птица.

— И что ты скажешь?

— Скажу: японская, которая живёт в Бразилии. Как художник.