Рейс 967

Астория Л.Джонсон

Рейс 967

Рейс 967

Роман, основанный на реальных событиях

Asoria L. Jonson

От автора

Это художественное произведение, основанное на двух реальных авиационных событиях. Все имена людей в книге изменены. Сами события сохранены такими, какими их описывают документы.

Что здесь правда. 11 июля 1973 года на рейсе Varig 820, Boeing 707 из Рио-де-Жанейро в Париж, при заходе на посадку в Орли загорелся задний туалет. Самолёт заполнился дымом. Сменный командир посадил его в поле примерно в пяти километрах от полосы. Из 134 человек на борту погибли 123; выжили одиннадцать: десять членов экипажа и один пассажир, который нарушил приказ оставаться на месте и пробрался вперёд. Командир, руководивший тем полётом, выжил.

30 января 1979 года тот же командир вёл рейс Varig 967, грузовой Boeing 707-323C с регистрацией PP-VLU, из токийского аэропорта Нарита в Лос-Анджелес с конечной целью Рио-де-Жанейро. На борту было шесть членов экипажа и около двадцати тонн груза, в том числе картины известного японско-бразильского художника, возвращавшиеся с выставки в Токио. Самолёт взлетел в 20:23 по местному времени. Последний сеанс связи состоялся в 20:45. Следующего доклада ждали в 21:23, но он так и не поступил. Связь прервалась примерно в 200 км к востоко-северо-востоку от Токио. Ни самолёт, ни экипаж, ни бортовые самописцы, ни картины так и не были найдены. Источники расходятся в числе картин: одни говорят о 53, другие о 153. В романе взято большее число, указанное в базе данных по безопасности полётов.

Что здесь вымысел. Все имена. Все диалоги. Все мысли героев. Линия современного расследования, аукцион, следователь и все, кого она встречает. Последние минуты рейса 967 в том виде, в каком они описаны на этих страницах, придуманы. Никто не знает, что произошло на самом деле. Эта книга не утверждает, что знает.

Она посвящается 129 людям с обоих рейсов и семьям, которые так и не получили ответа.

Пролог. Дым

Заход на посадку в Париж-Орли. Среда, 11 июля 1973 года. 13:56 по местному времени.

Всю ночь Атлантика была к ним добра.

Капитан Родригу Авелар Сикейра смотрел на неё с левого кресла почти все одиннадцать часов после вылета из Галеана: сначала она была чёрным полом под небом, так густо усыпанным звёздами, что штурман пошутил, будто можно определять место по памяти; потом серым полотном на рассвете; потом жёсткой летней синевой у берегов Португалии. Из Рио они вылетели в три минуты четвёртого утра. Теперь во Франции было почти два часа дня, и под носом «Боинга» лежали поля Иль-де-Франса, жёлтые и зелёные квадраты, такие ровные, словно их начертили по линейке.

Ему было сорок девять лет. Он летал больше половины жизни. Из всех моментов долгого рейса он любил этот больше всего: снижение, когда самолёт перестаёт быть местом, где ты живёшь, и снова становится машиной, у которой есть цель.

— Восемь тысяч, — сказал второй пилот Алвару Бастус, сидевший рядом. — Подход Орли просит держать восемь тысяч и идти на привод.

— Идём на привод, — согласился Сикейра.

За ними, на откидном кресле, сменный командир Пауло Такеда складывал газету, которую так и не прочёл. Такеда вёл самолёт середину ночи, пока Сикейра спал на койке экипажа, и ему предстояло вести следующий участок, до Лондона. Он был тихим человеком, сыном японских крестьян, приехавших в Сан-Паулу в 1930-х, и молодые капитаны «Варига» говорили, что Такеда сажает самолёты так, как другие закрывают двери: бесшумно. Он сунул газету под сиденье и подался вперёд посмотреть на город.

Бортинженер Кловис Безерра проводил проверки перед снижением, и его карандаш постукивал по карте. Штурман Зену Гомес уже убрал секстант. Прокладывать курс больше было незачем. Париж был прямо перед ними.

В салоне просыпались сто семнадцать пассажиров: потягивались, складывали пледы, становились в очередь в туалеты в хвосте. Певец, чей голос знала наизусть половина Бразилии, причёсывался. Спортивный журналист дописывал письмо редактору. Сенатор спал с открытым ртом. Детям в пятый раз говорили сидеть смирно. Бортпроводники шли по проходам, собирая стаканчики.

Было 13:57.

Первой запах почувствовала стюардесса Сильвия Праду, двадцати четырёх лет, летевшая в Европу третий раз.

Она стояла в заднем буфете, складывая подносы, и вдруг заметила, что у воздуха появился привкус. Это был не сигаретный дым. Половина пассажиров курила, и этот запах был ей знаком, как собственные духи. Этот был острее, химический, как у вилки, слишком долго простоявшей в розетке. Она обернулась. Дверь заднего левого туалета была закрыта, и над ней из щели поднималась тонкая серая струйка, завиваясь под потолочными панелями.

Она сделала то, чему её учили. Подошла к двери и приложила к ней тыльную сторону ладони. Дверь была тёплой. Она сняла огнетушитель с кронштейна, позвала напарницу и приоткрыла дверь на несколько сантиметров.

Дым, который вырвался оттуда, был не серым. Он был чёрным, густым и клубящимся, и вышел так, словно давно её ждал.

В кабине звякнул интерфон.

Безерра снял трубку, послушал и повернулся в кресле. Лицо у него изменилось.

— Командир. Пожар в заднем туалете. Слева. Тушат.

Долю секунды Сикейра не двигался. Потом всё, чему его учили двадцать пять лет, пришло в движение разом.

— Пусть используют всё, что есть. Бастус, вызывай Орли. Объявляй. Нам нужна полоса немедленно.

В 13:58 и двадцать секунд второй пилот Бастус нажал кнопку радио и сообщил подходу Орли, что у «Вариг восемь-два-ноль» проблема: пожар на борту. Он запросил экстренное снижение. Голос французского диспетчера не дрогнул. Им разрешили снижение, разрешили прямо, разрешили всё, что им нужно. Все остальные самолёты в небе над Парижем уведут с их пути.

Сикейра убрал рычаги газа. Нос пошёл вниз. Скорость росла, и он держал её на пределе того, что самолёт выдерживал с убранными шасси и закрылками. Он прикинул в уме. Шесть минут. Может быть, пять. Париж был прямо перед ними.

Такеда уже стоял за его спиной.

— Пойду посмотрю.

— Иди.

Такеда открыл дверь кабины. На секунду Сикейра увидел за ним салон первого класса: пассажиры оборачивались назад, стюардесса торопилась вперёд, а в дальнем конце фюзеляжа, в конце длинного прохода, там, где должна была быть хвостовая часть самолёта, стояла тьма. Не пламя. Нечто хуже. Стена дыма, которая двигалась вперёд по салону, как вода по трубе.

Такеда закрыл дверь. Никуда он не пошёл. Он стоял, прижавшись к ней спиной, и когда заговорил, голос его был очень тихим.

— Родригу. Он идёт вперёд. До полосы мы не дотянем.

В салоне прозвучала команда оставаться на местах.

Это была правильная команда. Она стояла в каждом руководстве. Пассажиров, стоящих в проходах при экстренном снижении, бросает из стороны в сторону, они калечатся. Они мешают экипажу. Они паникуют и заражают паникой других. Пожар в туалете — это пожар в маленькой металлической коробке, и огнетушители были рассчитаны именно на эту коробку.

Но огонь был уже не в коробке. Он ушёл за панели, в пластик стен, в изоляцию, в скрытые пространства, где проходила проводка. А пластик, когда горит, даёт не только дым. Он даёт яд.

Бортпроводники шли по проходу и раздавали мокрые полотенца. Они говорили людям прижимать их к лицу. Говорили сохранять спокойствие, оставаться на местах, не расстёгивать ремни. Говорили это по-португальски, по-французски и по-английски, и большинство делало, что им велели, потому что так люди и поступают в самолётах. Они сидели. Держали полотенца. Смотрели друг на друга.

Дым дошёл до тридцатого ряда, потом до двадцать пятого. Люди начали кашлять. Потом люди начали переставать кашлять.

В восемнадцатом ряду молодой человек двадцати одного года по имени Марселу Вианна смотрел, как женщина через проход медленно сползает боком к иллюминатору и полотенце выскальзывает у неё из руки. Он оглянулся и уже не увидел хвоста салона. Не увидел кресел через три ряда позади. Не увидел ничего, кроме черноты.

Он расстегнул ремень.

Стюардесса крикнула ему сесть. Он не сел. Он перелез через подлокотник в проход и стал пробиваться вперёд, согнувшись пополам, прижимая лицо к рукаву пиджака, к носу самолёта, где ещё оставалось немного воздуха. Кто-то схватил его за руку. Он вырвался. Он не знал, зачем это делает. Потом, всю оставшуюся жизнь, люди будут спрашивать его об этом, и у него никогда не найдётся ответа, который устроил бы его самого. Он знал только одно: он не хотел умирать сидя.

Дым вошёл в кабину на высоте около двух тысяч футов.

Он просочился сквозь щели вокруг двери, потом через вентиляцию, а потом просто пришёл, как приходит ночь в тропиках, весь сразу. Только что Сикейра видел приборы. В следующий миг он мог разглядеть панель, только приблизив лицо к ней на пятнадцать сантиметров.

— Маски!

Они натянули кислородные маски. Бастус возился с очками. Безерра кричал что-то про электрическую шину. Сигнальные лампы пожара, которые всё это время молчали, которые ничего им не сказали, потому что были рассчитаны на двигатели и грузовые отсеки, а не на мусорную корзину в пассажирском туалете, продолжали невинно светиться зелёным.

Сикейра не видел ничего сквозь лобовое стекло. Он знал, что земля несётся на них со скоростью три тысячи футов в минуту, и не видел её. Он потянулся к сдвижной форточке у левого плеча.

Но заговорил Такеда. Такеда, который теперь сидел, пристёгнутый, на откидном кресле с маской на лице, который вёл этот самолёт всю ночь и знал его, как собственные руки.

— Дай мне.

Это была не просьба. И Сикейра, который был командиром, которому этот самолёт был вверен по закону, по традиции и по всем правилам, по которым он когда-либо жил, понял в это мгновение, что у Такеды есть то, чего нет у него. Такеда был у двери. Такеда видел, как быстро идёт дым. Такеда уже принял решение, которое Сикейра всё ещё пытался принять: полосы не будет, Орли не будет, осталось одно — посадить самолёт на землю, где угодно, сейчас, пока за дверью кабины ещё кто-то жив.

Сикейра отстегнулся. Они поменялись местами в дыму, вслепую, секунд за восемь. Потом ни один из них не мог вспомнить, как.

Такеда сдвинул свою форточку. Воздух, который ворвался внутрь, был летним, тёплым, зелёным, полным запаха земли, и в щель он увидел землю: дорогу, ряд тополей, ферму, поле. Поле было ровным и длинным, засаженным рядами. Это было самое прекрасное, что он видел в жизни.

— Шасси не выпускаем, — сказал он. — Закрылки. Садимся на брюхо. Туда.

Последнюю минуту рейса 820 он вёл, наполовину высунув голову в форточку, со слезящимися глазами, одной рукой на штурвале, другой на рычагах газа, держа курс по тополям.

«Боинг» коснулся поля около 14:03, в пяти километрах от полосы, до которой ему не суждено было долететь.

Он ударился на скорости больше двухсот километров в час, брюхом о мягкую землю, и пошёл пахать. Он пропахал ряды лука, подняв по обе стороны бурую волну земли и зелёных стеблей. Двигатели рвались с пилонов. Один оторвался и покатился следом. Шум был как конец света. Потом самолёт замедлился, его развернуло, и он остановился.

Три секунды в кабине стояла тишина.

Потом Сикейра услышал звук, которого не узнал, и понял, что это он сам дышит. Он был жив. Он повернул голову. Бастус был жив, задыхался, срывал маску. Безерра был жив. Гомес был жив. Такеда сидел в командирском кресле, всё ещё держа штурвал обеими руками, с закрытыми глазами, и губы его шевелились, и Сикейра решил, что он молится, а потом понял, что тот считает.

Дым никуда не делся. Он стал гуще прежнего. За дверью кабины не было ни звука.

— Наружу, — сказал Сикейра. — Через форточки. Все наружу.

Они выбирались через окна кабины один за другим, на нос самолёта и вниз, на землю. Сикейра шёл последним. Он на миг задержался в оконной раме, наполовину внутри, наполовину снаружи, оглянулся на дверь и подумал о том, чтобы её открыть.

Он её не открыл. Он будет думать об этом мгновении каждую ночь до конца жизни.

Он спрыгнул на землю. Ноги его не удержали, и он упал в мягкие борозды среди раздавленного лука, и запах, резкий, влажный, зелёный, вошёл в него так глубоко, что ещё много лет он не мог оставаться на кухне, где кто-нибудь резал лук.

Пожарные машины из Орли прибыли через несколько минут. Пожарные выбили двери, вошли в салон в дыхательных аппаратах и вышли, и снова вошли, и выходили, вынося людей, и укладывали их рядами в поле.

Сам огонь так и не охватил самолёт по-настоящему. Именно это следователям потом труднее всего будет объяснить семьям. Корпус был цел. Кресла были целы. Во многих рядах пассажиры по-прежнему сидели прямо, пристёгнутые, с мокрыми полотенцами на коленях, будто задремали в ожидании посадки. Убил их не огонь. Их убил воздух.

Из ста тридцати четырёх человек на борту рейса Varig 820 выжили одиннадцать. Десять из них были членами экипажа, теми, кто находился в кабине или в самой передней части самолёта. Одиннадцатым был пассажир: двадцатиоднолетний парень, отказавшийся оставаться на своём месте. Его нашли без сознания у передней двери, но он дышал.

Сто двадцать три человека погибли.

Вечером в больнице на юге Парижа французский следователь сидел у кровати Сикейры с блокнотом на колене. Он задавал вопросы медленно, через переводчика, и Сикейра ответил на все. Время первого вызова. Высота. Местоположение. Кто пилотировал. Почему управление перешло из рук в руки.

— Капитан Такеда оценил ситуацию быстрее меня, — сказал Сикейра. — Он был прав. Если бы он не взял самолёт, не выжил бы никто.

Следователь записал это. Потом закрыл блокнот и, помолчав, задал ещё один вопрос, уже не как следователь, а как человек.

— Вы будете летать снова?

Сикейра долго смотрел в потолок. В открытое окно доносился шум самолётов, садившихся и взлетавших в Орли один за другим, как будто ничего не случилось, потому что для них ничего и не случилось.

— Да, — сказал он наконец. — Придётся. Иначе я буду всего лишь человеком, который выжил.

Он не объяснил, что имел в виду, и следователь не спросил.

Через пять лет и шесть месяцев, холодной январской ночью в Японии, капитан Родригу Авелар Сикейра снова поднимется в воздух, на другом Boeing 707, с пятью людьми, которым он доверял, и с грузовым отсеком, полным картин. Через двадцать две минуты он в последний раз выйдет на связь с землёй.

А потом он, его экипаж, самолёт и всё, что в нём было, исчезнут так бесследно, что и сорок лет спустя океан не вернёт ни единой вещи.

Часть первая. Картина

Глава 1. Лот 47

Лондон и Лиссабон. Октябрь 2019 года.

Каталог пришёл во вторник, вместе с сорока другими.

Беатрис Линс читала аукционные каталоги так, как другие читают прогноз погоды: быстро, каждое утро, высматривая одно. Её кабинет в Harrow & Leigh, синдикате Ллойда, страховавшем искусство ещё до Первой мировой, был узкой комнатой на пятом этаже здания у Леденхолл-маркета, с окном, выходившим на кирпичную стену, и столом, повёрнутым к окну. На стене у двери висел распечатанный список, который она обновляла каждый январь: произведения искусства, за которые Harrow & Leigh когда-либо выплатили страховку и так и не вернули сам предмет. В нём было двести двенадцать строк. Её работа, если коротко, состояла в том, чтобы этот список сокращать.

Ей было тридцать шесть. Этой работой она занималась девять лет. Она нашла створку фламандского алтаря в баварском монастыре, пастель Дега в приёмной зубного врача в Огайо и набор георгианского серебра в ломбарде в Лидсе, где хозяин держал в нём скрепки. Она была хороша в своём деле, потому что была терпелива, говорила на четырёх языках и рано усвоила, что украденные вещи не исчезают. Они ждут. Рано или поздно кто-то стареет, беднеет, становится беспечным или умирает, и вещь снова выходит на свет.

Она листала лиссабонский каталог одной рукой, держа кофе в другой. Leiloeira Castelo Branco, Руа-да-Эскола-Политекника. Современное искусство, торги 7 ноября. Португальские модернисты, несколько бразильцев, абстракция мозамбикского художника, которого она любила, второстепенный рисунок Виейры да Силвы с завышенной оценкой. Она перелистывала страницу с лотом 46, когда её рука остановилась.

Лот 47 был холстом шириной около метра. Он был абстрактным, но едва-едва: поле глубокой синевы, нанесённой слоями и соскобленной, а через нижнюю треть — полоса охры и ржавчины, которая могла быть землёй, урожаем или огнём. В левом верхнем углу — один жест чёрным, быстрый и каллиграфический, как взлетающая птица.

Хидэо Каваками (Япония/Бразилия, 1924–1997). Без названия. Холст, масло, около 1977 г. 98 × 130 см. Подпись внизу справа. Провенанс: частное собрание, Макао; далее по наследству. Эстимейт 40 000–60 000 €.

Беа поставила кофе.

Ей не нужно было смотреть второй раз. Она смотрела на эту картину всю жизнь.

В квартире её отца в Ботафогу, на стене над телевизором, всегда висела фотография в тонкой деревянной рамке. Она была цветной, но цвет ушёл туда, куда всегда уходил цвет семидесятых, в оранжевое и зелёное, так что человек на ней будто стоял внутри заката.

Этим человеком был её дед, Эразму Линс. На снимке ему было сорок четыре: тёмный костюм с широкими лацканами, зачёсанные назад волосы, бокал в руке и улыбка, которую её отец называл улыбкой человека, старающегося не выглядеть туристом. За его спиной, чуть не в фокусе, белела стена галереи, а на стене висела большая картина: поле синевы, полоса ржавчины и охры внизу, а в верхнем углу чёрный знак, похожий на птицу.

На обороте фотографии почерком деда было написано: Tóquio, 27 de janeiro de 1979. A exposição do Kawakami. Ele me disse que este se chama Colheita Azul. Lembra a fazenda dele. Beijos para todos. Volto dia 1.

Токио, 27 января 1979 года. Выставка Каваками. Он сказал, что эта называется «Синий урожай». Она напоминает ему его ферму. Целую всех. Вернусь первого.

Первого он не вернулся. Через три дня после того, как был сделан снимок, Эразму Линс, второй пилот рейса Varig 967, вылетел из Нариты в двадцать три минуты девятого вечера, а без четверти девять, насколько кому-либо известно, в последний раз вышел на связь с землёй.

Её отцу было восемь. Сорок лет он держал фотографию на стене. Когда Беа была маленькой, она вставала на диван, чтобы её разглядеть, и спрашивала, где теперь эта картина, потому что ей казалось, что такая большая и синяя картина обязательно где-то есть, а отец отвечал: В море, милая. С дедушкой. И она представляла её на дне океана, всё такой же синей, и рыб, проплывающих по ней, как птицы.

Теперь она смотрела на неё на шестьдесят первой странице аукционного каталога из Лиссабона.

Сначала она сделала то, что делала всегда. Убедилась, что не ошибается.

Она достала фотографию из ящика стола, где хранила копию с тех пор, как пришла в Harrow & Leigh, и положила её под настольную лампу рядом с каталогом. Она сравнивала по участкам, как её учили, будто сверяла отпечатки пальцев. Пропорции холста: совпадают. Ширина ржавой полосы по отношению к высоте синевы: совпадает. Птица в углу, её наклон, тонкий хвост мазка у левого крыла: совпадают. Соскобленное место посреди синевы, бледное пятно, где Каваками протащил краску ножом: вот оно на фотографии, светлое пятно прямо над левым плечом деда. Вот оно в каталоге, точно такое же.

Это была та же картина. Или идеальная копия той же картины. Третьего не дано.

Она откинулась на спинку кресла. Кирпичная стена за окном темнела от дождя. Где-то внизу звонил телефон, и никто не брал трубку.

Историю рейса 967 она знала так, как другие знают историю своей семьи, потому что для неё это и была история её семьи. Грузовой Boeing 707, регистрация PP-VLU, вылетевший из Нариты вечером 30 января 1979 года в Лос-Анджелес, а оттуда дальше, в Лиму и Рио. Шесть членов экипажа. Около двадцати тонн груза: электроника, детали машин и, отдельной партией, картины Хидэо Каваками, возвращавшиеся с токийской выставки в его мастерскую в Сан-Паулу. В семье всегда говорили о ста пятидесяти трёх картинах; одна бразильская газета однажды написала о пятидесяти трёх; никто так и не объяснил разницу. Последний радиовызов в 20:45, примерно в двухстах километрах к востоко-северо-востоку от Токио. Следующий ожидался в 21:23. Он так и не прозвучал.

Искали японцы. Искали американцы. Ничего. Ни спасательного жилета, ни подушки, ни пятна топлива. Через полгода шестерых признали погибшими, и семьям выплатили компенсацию. Картины признали утраченными в море, и страховщики выплатили и за них.

И сорок лет ни одна из них не всплыла. Ни на аукционе, ни в галерее, ни в частной продаже, ни на чёрном рынке. Беа знала это точно, потому что десять лет назад, на третий день работы в Harrow & Leigh, она спустилась в архив в подвале и нашла дело. Она выяснила, что компания была одним из страховщиков партии Каваками, что дело закрыли в 1980 году и что каждый год с тех пор кто-нибудь из её отдела проверял реестры утраченного искусства и ничего не находил.

Девять лет она сама проверяла их каждый январь. Ничего.

Она снова посмотрела на строку. Провенанс: частное собрание, Макао; далее по наследству.

Макао. Не Токио. Не море.

Она взяла телефон и купила билет в Лиссабон.

Leiloeira Castelo Branco занимала первый этаж и подвал здания XIX века на крутой улице над авенидой Либердаде, выкрашенного в цвет старого яичного желтка, с парой резных деревянных дверей, рассчитанных на то, чтобы впечатлять людей, подъезжающих в каретах. Внутри было прохладно и пахло мастикой для пола и старой бумагой. Молодая женщина за стойкой взяла визитку Беа, посмотрела на слова Harrow & Leigh — утраченное искусство и розыск чуть дольше, чем позволяла вежливость, и попросила подождать.

Она ждала одиннадцать минут. Она потратила их на осмотр выставочного зала, где уже висели лоты ноябрьских торгов. Лота 47 на стенах не было.

Директором оказался мужчина лет шестидесяти по имени Дуарте Мескита, серебристоволосый, в тёмно-синем костюме и галстуке цвета портвейна. Он пожал ей руку обеими руками и заговорил по-английски с витиеватой учтивостью человека, получившего образование в Англии и желающего, чтобы об этом знали.

— Мисс Линс. Какое удовольствие. Harrow and Leigh. Ваши люди однажды страховали для нас Секейру, вы знали? Давным-давно. Ещё до вас, конечно. Кофе?

— Спасибо, нет. Я по поводу лота сорок семь.

Ничто в его лице не дрогнуло. Это, подумала она позже, было первым, что она заметила: не то, что его выражение изменилось, а то, что оно не изменилось. Человек, застигнутый вопросом врасплох, выглядит удивлённым. Человек, который его ждал, выглядит точно так же, как секундой раньше.

— Каваками. Прекрасная вещь. Мы очень рады, что она у нас. Каваками так недооценён в Европе. В Бразилии он, конечно, национальное достояние, но здесь... — Он развёл руками. — Прошу. Пойдёмте.

Он провёл её вниз, по коридору между стеллажами хранения, в комнату со стальной дверью и световым колодцем, выходящим на север. Посреди комнаты на мольберте под белой хлопковой простынёй стояло что-то шириной около метра. Мескита сам снял простыню.

Беа видела фотографию тысячу раз. Каталог сто раз. Ни то ни другое не подготовило её к этой синеве.

Это была не одна синева, а десятки: ультрамарин, кобальт, синий почти до черноты по краям, синий такой бледный к центру, что он был почти цвета неба на рассвете над заливом Гуанабара. Краска была нанесена слоями, соскоблена и нанесена снова, и в соскобленных местах, как призраки, проступали цвета снизу: зелёный, коричневый, красный. Ржавая полоса внизу была густой, почти скульптурной, наращённой мастихином так, что ловила свет из окна и отбрасывала маленькие тени. А птица в углу оказалась вовсе не чёрной. Вблизи она была очень глубокого фиолетового цвета, и сделана была, теперь Беа это видела, одним мазком, без колебаний, человеком, который делал этот мазок десять тысяч раз.

Она почувствовала в груди то, чего не чувствовала очень давно, и не позволила этому дойти до лица.

— Можно посмотреть оборот?

— Разумеется.

Мескита с ассистентом развернули холст на мольберте. Подрамник был из светлого дерева, соединённого на японский манер, без гвоздей. Холст был натянут на него гвоздиками, и гвоздики проржавели, оставив на ткани маленькие коричневые ореолы. В одном углу подрамника кто-то написал карандашом: несколько японских иероглифов, потом H.K., потом 1977. Это было обычно. Художники постоянно пишут на подрамниках.