Рейс 967

Остановила её наклейка.

Она была на нижней перекладине, наполовину оторванная, прямоугольник пожелтевшей бумаги размером с открытку, приклеенный прямо к дереву. Большая часть исчезла. Осталась левая сторона: столбец печатного японского текста, который она не могла прочесть, печатная рамка с рукописным числом 118, а под ней, частично скрытые старым пятном от воды, три печатные латинские буквы.

VRG.

Она знала этот код так же хорошо, как собственные инициалы. Им пользовался каждый пилот в её семье. Он стоял на каждом посадочном талоне, каждой багажной бирке и каждой грузовой накладной авиакомпании, которой больше не существовало.

Код ИКАО «Варига».

Она стояла очень тихо.

— Что-то не так, мисс Линс?

— Нет. — Голос прозвучал нормально. Она втайне гордилась этим. — Не могли бы вы рассказать подробнее о провенансе?

— Конечно. Как сказано в каталоге, картину выставило на продажу наследство частного коллекционера. Португальского господина, который много лет прожил в Макао, работал в судоходстве, до передачи территории Китаю. Он скончался весной. Его семья, вы понимаете, предпочла бы остаться анонимной.

— Когда он её приобрёл?

— В начале девяностых, полагаю. У семьи нет документов о первоначальной покупке. Для коллекций, собранных в Азии в то время, это не редкость. Это был другой мир.

— Не сомневаюсь. — Она снова посмотрела на наклейку. — Господин Мескита, должна сообщить вам, что у Harrow and Leigh есть основания полагать, что эта картина может быть работой, заявленной утраченной в 1979 году, за которую была выплачена страховка. Я официально прошу вас снять её с торгов на время нашего расследования.

Теперь наконец его лицо пришло в движение. Но не к удивлению. К чему-то осторожному, сожалеющему и очень хорошо отрепетированному.

— Утраченной в 1979 году. Вы имеете в виду самолёт.

Теперь застыла она.

— Вы знаете о самолёте.

— Мисс Линс, я в этом бизнесе тридцать четыре года. Когда появляется Каваками, человек делает домашнее задание. Да, я знаю о рейсе «Варига». Ужасная трагедия. Но поймите, картины с того самолёта погибли в море. Все до одной. Это есть в каждом описании. А эта картина почти сорок лет провисела в Макао, в доме уважаемого человека. — Он улыбнулся. — Каваками в те годы написал много синих холстов. Он писал сериями. Возможно, он писал этот сюжет не однажды. Вам ведь пришлось бы доказать, не так ли, что это тот же холст? А не его сестра?

Она подумала о наклейке на перекладине, о числе 118 и о трёх буквах, которым нечего было делать на обороте картины, сорок лет провисевшей в Макао.

— Мне нужны фотографии оборота, — сказала она. — В высоком разрешении. Сегодня. И имя адвоката продавца.

— Посмотрю, что можно сделать.

Она знала, что это значит. Все в их деле знали, что это значит.

Она шла вниз по холму к отелю в темноте. Лиссабон в ноябре пах жареными каштанами и мокрым камнем. Мимо со скрежетом проезжали трамваи, их окна были жёлтыми и полными усталых лиц. Наклейку она сфотографировала телефоном, пока Мескита говорил с ассистентом, быстро, под углом, и снимок вышел нехорошим, но достаточным. В номере она отправила его переводчику из Осаки, с которым работала Harrow & Leigh, с коротким сообщением: Что написано по-японски? Срочно.

Потом она позвонила отцу в Рио.

Там был конец дня. Он ответил после четвёртого гудка, и она услышала на фоне телевизор, а за ним море.

— Беа? Что-то случилось?

По дороге она продумала, как это сказать. Все планы исчезли, когда она услышала его голос.

— Пай. Картина на фотографии дедушки. Colheita Azul.

В трубке повисло молчание, такое долгое, что ей показалось, будто связь оборвалась.

— Что с ней?

— Кажется, я её нашла.

Молчание вернулось, дольше прежнего. Когда он снова заговорил, голос был очень тихим, голосом восьмилетнего мальчика, сорок лет ждавшего, что ему кто-нибудь что-нибудь скажет.

— Где?

— В Лиссабоне. На аукционе. Она настоящая, папа. Я её видела. Я трогала раму. — Она сглотнула. — На обороте наклейка. Грузовая. На ней написано VRG.

Она услышала, как он что-то поставил. Стакан, наверное. Услышала, как он дышит.

— Значит, она не была в море, — сказал он.

— Нет.

— Значит, он... — Он замолчал. Она знала, что он собирался сказать. Значит, и его не было в море. Она тоже об этом подумала, на холме, в темноте. Она не позволила себе додумать эту мысль, и он тоже не позволил.

— Я ещё ничего не знаю, — сказала она. — Не хочу, чтобы ты надеялся. Я просто хотела, чтобы ты знал.

— Я знаю, — сказал он. — Знаю, дочка. Будь осторожна.

Она не спросила, почему он так сказал. Позже она вспомнит, что он это сказал.

Ответ из Осаки пришёл в шесть утра, когда она ещё лежала в постели.

Текст на наклейке — печатный таможенный бланк для товаров на складе временного хранения, использовавшийся в японских международных аэропортах в 1970-х годах. Печатные строки гласят: «Экспортный груз — под таможенным контролем — Новый международный аэропорт Токио». Рукописное число 118 стоит в графе «номер предмета / места». Нижняя часть бланка с датой и данными рейса утрачена. Надеюсь, это поможет. — К.

Новый международный аэропорт Токио. Нарита.

Предмет номер 118.

Она ещё читала, когда зазвонил телефон. Звонила молодая женщина со стойки Leiloeira Castelo Branco, очень вежливая и очень извиняющаяся.

Лот 47 сняли с ноябрьских торгов. По просьбе продавца. Поздно вечером. Больше никакой информации нет. Картину забрал представитель продавца сегодня в восемь утра.

Куда её увезли? Молодая женщина не знала. Кто был этот представитель? Она не вправе сказать.

Беа поблагодарила её, повесила трубку и села на край кровати в сером лиссабонском утре с телефоном на коленях.

Сорок лет. Сорок лет картина ждала. И она вышла на свет ровно на три недели, ровно настолько, чтобы её напечатали на шестьдесят первой странице каталога, ровно настолько, чтобы один-единственный человек в мире её узнал, а потом кто-то протянул руку из темноты и забрал её обратно.

Ей не было страшно. Пока нет. Она чувствовала другое, то, что узнавала по каждому делу, которое когда-либо закрыла: холодное, ясное ощущение двери, которая долго была заперта и вот начинает, совсем чуть-чуть, поддаваться.

Она встала, открыла ноутбук и впервые в жизни начала читать всё, что было написано о рейсе 967. Не как внучка.

Как следователь.

Глава 2. Синий урожай

Токио. Суббота, 27 января 1979 года.

Снег пошёл в полдень, и к шести часам он лежал на крышах Гинзы, как лист бумаги, положенный поверх рисунка, так что город под ним проступал только линиями: чёрный край водосточного жёлоба, красный фонарь, жёлтые квадраты окон.

Родригу Авелар Сикейра стоял у окна галереи на пятом этаже и смотрел, как он падает. Ему было теперь пятьдесят четыре. Волосы у него поседели на висках в год после Орли, а потом, словно приняв решение, поседели везде. На нём был тёмный костюм, который он держал для таких случаев, выглаженный в отеле, и галстук, выбранный дочерью в магазине в Копакабане, потому что, как она говорила, он одевался как вдовец, хотя вдовцом не был.

За его спиной комната была полна голосов.

Галерея «Сиракава» была из тех мест, куда он сам никогда бы не зашёл: белые стены, светлые деревянные полы, светильники на тонких проводах, так что картины будто светились изнутри. В зале было человек сто: японские коллекционеры в тёмных костюмах и их жёны в кимоно или парижских платьях, бразильские дипломаты из посольства в Акасаке, несколько журналистов, несколько студентов, пришедших за бесплатным сакэ. На стенах висели картины Хидэо Каваками: двадцать пять лет работы, первая ретроспектива художника в стране, где он родился.

Сикейра мало понимал в живописи. Но он понимал, что этот человек пишет небо.

Именно это он думал, глядя на них. Не то небо, что видно с земли, а то, что видно из кабины на высоте сорока тысяч футов, синеву без дна, синеву, которая темнеет над тобой, пока не станет почти чёрной. Каваками писал эту синеву так, будто сам там бывал. А поперёк неё, снова и снова, в нижней части холста, он писал полосы цвета, похожие на землю, увиденную в разрыве облаков: красная земля, жёлтые поля, ржавчина, охра, бурые реки в половодье.

— Он впервые сел в самолёт, когда ему было тридцать пять.

Сикейра обернулся. Эразму Линс подошёл к нему с двумя бокалами шампанского и протягивал один.

— Откуда ты знаешь?

— Спросил его. — Линс улыбнулся. Он был на десять лет моложе Сикейры, широкоплечий гаушо из Порту-Алегри, летавший в ВВС Бразилии, прежде чем прийти в «Вариг», и умел разговаривать с кем угодно. За три дня в Токио он подружился с портье отеля, таксистом, двумя официантками и атташе по культуре. — Он приехал в Бразилию на корабле. В тридцать каком-то году. Сорок пять дней из Кобе в Сантус. Мальчишкой. Потом работал на кофейной ферме в глубинке с отцом, собирал зёрна, а потом продавал галстуки.

— Галстуки?

— Он расписывал галстуки. Вручную. Цветы, птицы. Продавал их на улице в Сан-Паулу. С этого он начал. — Линс отпил. — А теперь смотри. Смотри на это. — Он обвёл бокалом зал, коллекционеров, свет. — Галстуки, Родригу. Человек может начать где угодно.

Сикейра взял бокал. Пил он теперь мало. Он держал бокал и снова смотрел на снег.

— Ты думаешь о погоде, — сказал Линс.

— Я всегда думаю о погоде.

— Мы не летим до вторника.

— Значит, у меня три дня, чтобы о ней подумать.

Линс рассмеялся и хлопнул его по плечу, и на миг Сикейра позволил себе улыбнуться.

В Токио они оказались из-за ротации. «Вариг» гонял свои грузовые самолёты вокруг света по расписанию, которое на бумаге выглядело как головоломка, придуманная безумцем: Рио — Лима — Лос-Анджелес — Токио, потом обратно тем же путём, с заменой экипажей посередине, чтобы никто не налетал больше часов, чем позволяли правила. Экипаж прилетал в Токио, отдыхал три-четыре дня в отеле и улетал следующим самолётом домой. Сикейра делал это раз двенадцать. Ему нравился Токио. Ему нравилось, что там чисто и тихо и никто на него не смотрит.

Вот чего он не ожидал после Орли: взглядов.

В Бразилии целый год на него смотрели все. Газеты печатали его фотографию рядом с фотографиями погибших: певца, сенатора, журналиста, детей. Его имя стояло в заголовках такими же крупными буквами, как их имена. Люди останавливали его на улице. Большинство были добры. Некоторые нет. Однажды в супермаркете в Леблоне к нему у кассы подошла женщина и совершенно спокойным голосом сказала: «Моя сестра сидела в тридцать первом ряду», а потом ушла, оставив корзину на полу. Он оплатил её покупки, сам не зная зачем.

Следователи сняли с экипажа все подозрения. Пожар начался в заднем туалете, почти наверняка от сигареты, брошенной в мусорную корзину; конструкция самолёта не позволяла его остановить; экипаж сделал всё, что можно было сделать. Посадку Такеды во французском отчёте назвали проявлением исключительного лётного мастерства. Авиакомпания наградила Такеду медалью. Авиакомпания дала Сикейре полгода отпуска, психиатра и такие подробные медицинские обследования, что он пошутил, обращаясь к единственному человеку, с которым шутил, к дочери Елене, будто они ищут место, откуда вытекла его храбрость.

Они его не нашли. Он прошёл все проверки. Весной 1974 года он снова полетел, сначала с проверяющим капитаном рядом, потом один. Он не просился обратно на пассажирские рейсы. Когда ему предложили грузовые, он согласился с чувством, которое не позволял себе назвать облегчением.

На грузовом самолёте нет салона. Нет двери между тобой и ста двадцатью людьми. Есть экипаж, шесть человек, которых ты знаешь, а за спиной отсек, полный ящиков и поддонов, которые не дышат, не кашляют, не сидят с мокрыми полотенцами на коленях в ожидании, что ты их спасёшь.

Психиатру он этого не сказал. Никому не сказал.

В семь часов кто-то постучал по бокалу, и зал затих.

Владелец галереи, господин Сиракава, маленький аккуратный человек в круглых очках, произнёс речь по-японски. Потом бразильский посол произнёс речь по-португальски, которую молодая женщина из посольства переводила на японский фразу за фразой. Потом толпа расступилась, и вперёд вышел художник.

Хидэо Каваками было пятьдесят четыре, столько же, сколько Сикейре. Он был невысоким, плотным, с широким лицом и густыми чёрными волосами, зачёсанными прямо назад, и руками, слишком большими для остального тела. Даже в хорошем костюме, подумал Сикейра, он выглядел как человек, работавший под открытым небом. Он встал перед самой большой картиной в зале и говорил минуты две, сначала по-японски, а потом, после паузы и лёгкого поклона, по-португальски.

Из этой речи Сикейра запомнит почти ничего, кроме одного.

— Когда я был мальчиком, — сказал Каваками, — на ферме в Линсе... — и бразильцы в зале рассмеялись, а Эразму Линс поднял бокал и крикнул «presente!», и художник ему улыбнулся, — в городке Линс, в глубинке Сан-Паулу, я ложился в полдень между кофейными рядами и смотрел вверх. И думал: небо в Бразилии не такое, как небо в Японии. Оно больше. В нём больше простора. Всю жизнь я пытаюсь написать этот простор. — Он помолчал. — Эти картины проделали долгий путь, чтобы оказаться здесь. Во вторник вечером они полетят домой. Надеюсь, им понравилось в гостях.

Раздались аплодисменты. Сикейра обнаружил, что тоже хлопает.

Позже, когда зал опустел, Линс взял его под локоть и повёл через галерею туда, где художник стоял с владельцем галереи и высоким худым мужчиной в сером пальто, которого Сикейра не знал.

— Мастер Каваками, — сказал Линс. — Это мой командир. Капитан Сикейра. Тот, кто повезёт ваши картины домой.

Каваками обернулся. Сначала его лицо было просто вежливым. Потом в нём что-то шевельнулось, и Сикейра понял, как научился понимать за пять лет, что этот человек узнал его имя.

Но Каваками лишь протянул руку.

— Капитан. Я очень рад познакомиться. — Рукопожатие было крепким и сухим. — Эразму говорит, что вы налетали больше часов, чем я прожил.

— Эразму преувеличивает. Только половину.

— Половина жизни — это очень много неба. — Художник смотрел на него с прямотой, которой большинство людей избегает. — Вы будете осторожны с моими детьми?

Так говорят художники. Сикейра слышал это и раньше, от владельцев скаковых лошадей, отправителей орхидей и консула, однажды отправившего в Лиму «роллс-ройс». Но в лице Каваками не было шутки.

— Я всегда осторожен, — сказал Сикейра.

— Да. — Каваками всё ещё держал его руку. — Да. Думаю, так и есть.

Высокий мужчина в сером пальто впервые заговорил, на хорошем английском с акцентом, который Сикейра не смог определить.

— Картины будут прекрасно упакованы. Профессиональные ящики, климат-контроль, таможенные пломбы. Не о чем беспокоиться. — Он улыбнулся, но только ртом. — Господин Каваками слишком много волнуется.

— Это господин Фонг, — несколько натянуто сказал владелец галереи. — Господин Фонг коллекционер. Из Гонконга.

— Поклонник, — сказал господин Фонг. — Три дня пытаюсь уговорить господина Каваками продать мне одну картину. Всего одну. Он отказывает.

— Они не мои, чтобы их продавать, — сказал Каваками. — Большинство принадлежит музеям. Остальные обещаны.

— Всё обещано, пока не перестаёт быть обещанным. — Господин Фонг любезно повернулся к Сикейре. — Вы летите вторничным грузовым рейсом? В восемь вечера?

Сикейра посмотрел на него.

— Время вылета — дело авиакомпании, — сказал он.

— Конечно. Конечно. Простите. Я просто интересуюсь авиацией. — Господин Фонг слегка поклонился, сначала Сикейре, потом художнику, и поплыл через зал к гардеробу.

Каваками смотрел ему вслед. Когда он снова заговорил, то по-португальски и очень тихо.

— Этот человек три года приходит на все мои выставки. Осака, Париж, теперь здесь. Всегда просит одно и то же. Всегда предлагает больше. — Он покачал головой. — Не знаю, откуда у него деньги. И не хочу знать.

— Тогда не продавайте ему, — весело сказал Линс.

— Не продам. — Художник снова повернулся к Сикейре. — Капитан. Вы сделаете для меня одну вещь? Мелочь. Наверное, глупость.

— Если смогу.

— Когда вы будете в воздухе, во вторник ночью. Когда будете высоко, над океаном. Посмотрите в окно одну минуту. Ради меня. Посмотрите на цвет. — Он улыбнулся, и впервые за весь вечер выглядел усталым. — Я никогда не видел его ночью. Только днём. Хочу знать, правильно ли я его написал.

Сикейра не знал, что ответить. И сказал правду.

— Ночью над Тихим океаном, зимой, никакого цвета нет. Чернота. Только звёзды.

Каваками подумал над этим. Потом медленно кивнул, будто Сикейра сказал ему что-то важное.

— Тогда посмотрите на звёзды ради меня, — сказал он. — И расскажите, когда доберётесь до Рио.

В половине девятого Линс попросил официанта сделать снимок.

Он встал перед картиной, которая нравилась ему больше всех, большой, с полем синевы, ржавой полосой и чёрной птицей в верхнем углу, той, о которой художник сказал, что она называется Colheita Azul, «Синий урожай», потому что напоминает ему кофейную ферму вечером, когда сборщики расходятся по домам. Линс поднял бокал и улыбнулся той улыбкой, которую сын потом назовёт его «не-туристской». Официант сфотографировал его собственным «Пентаксом» Линса, три раза для верности, и вспышка хлопала в белом зале, как маленькие взрывы.

— Для Паулинью, — сказал Линс, забирая фотоаппарат. — Мой мальчик. Ему восемь. Он думает, я летаю на Луну. — Он оглянулся на картину через плечо. — Скажу ему, что видел лунную ферму.

Сикейра смотрел на него. Он почувствовал, как иногда бывало с Линсом, нежность, которая его смущала. Он летал с ним три года. Он доверял ему больше, чем кому-либо, с кем летал, кроме, может быть, Такеды. И немного ему завидовал, как завидуют человеку, который никогда не был в горящем самолёте.

— Пойдём, — сказал он. — Снег идёт. Остальные в отеле. Брандан говорит, если мы не вернёмся к ужину, он закажет за нас, а ты знаешь, что это значит.

— Угорь.

— Угорь.

Они забрали пальто. У двери Сикейра оглянулся. Каваками стоял один перед «Синим урожаем», заложив руки за спину, и смотрел на картину так, как смотрят на человека в аэропорту перед самым выходом на посадку.

Они ехали на такси обратно к отелю сквозь снег, город скользил за окнами, неон размазывался по мокрому стеклу.

Линс какое-то время говорил о выставке, о Каваками, о цене шампанского в Японии, которая оскорбляла его из принципа. Потом замолчал, и когда Сикейра взглянул на него, тот что-то писал на обороте конверта, упёршись им в колено.

— Что это?

— Письмо Паулинью. Отправлю вместе с фотографиями из Рио. — Он дописал ещё строку. — Пишу ему, что человек, нарисовавший лунную ферму, раньше продавал галстуки. — Он поднял глаза. — Знаешь, что лучше всего в этой работе, Родригу?

— Скажи.

— Ты всегда возвращаешься домой. Что бы ни случилось, куда бы ни летел. Лима, Лос-Анджелес, Токио. Ты всегда возвращаешься домой.

Сикейра смотрел в окно на снег. Он думал о луковом поле, о запахе и о двери, которую не открыл.

— Почти всегда, — сказал он.

Линс взглянул на него и на этот раз ничего не сказал. Он вернулся к письму.

Такси свернуло на скоростную дорогу, огни Токио остались позади во тьме, а далеко на востоке, за краем города, за аэропортом, за побережьем, Тихий океан лежал под падающим снегом, чёрный и очень спокойный, и ждал вторника.

Глава 3. Опись

Сан-Паулу. Ноябрь 2019 года.

Институт Хидэо Каваками занимал низкий белый дом в конце тупика в Вила-Мариане, за стеной, так яростно заросшей бугенвиллеей пурпурного цвета, что Беа, выходя из такси в зной позднего утра, отвела от неё глаза.

Она прилетела из Лиссабона в Лондон, чтобы взять смену одежды и дело 1979 года, а из Лондона в Сан-Паулу ночным рейсом. Где-то над Атлантикой она проспала два часа и проснулась, прижавшись лбом к холодному иллюминатору, когда над выступом Бразилии вставало солнце, и на миг, в полусне, посмотрела вниз на океан и подумала: где-то там. Потом вспомнила, что это не тот океан, и в этом-то и было всё дело.

Калитку открыла женщина лет сорока в джинсах и льняной рубашке, с коротко стриженными чёрными волосами и очками для чтения, сдвинутыми на макушку. У неё было широкое лицо деда и его прямота.

— Вы из страховой.

— Беатрис Линс. Спасибо, что согласились встретиться, сеньора Каваками.

— Марико. — Руки она не подала. — Линс. Как город.

— Как город.

— Мой дед там вырос.

— Я знаю. — Беа помедлила, потом решила, что лучше сказать сейчас, чем позволить этому всплыть позже и выглядеть уловкой. — Мой дед был Эразму Линс. Он был вторым пилотом того самолёта.

Марико Каваками долго смотрела на неё. Где-то за домом очень тихо играло радио, самба, и собака дважды гавкнула и замолчала.

— Тогда вам лучше войти, — сказала она.

Последние тридцать лет жизни этот дом был жилищем и мастерской Хидэо Каваками, и институт изменил его так мало, как только мог. Передние комнаты стали небольшой галереей: восемь-девять холстов на стенах, стеклянная витрина с альбомами для набросков и кистями, фотография в рамке, где художник мальчиком стоит в соломенной шляпе среди кофейных кустов выше его роста. Задняя часть дома выходила в сад с манговым деревом, а за садом, в длинной побелённой постройке, бывшей когда-то гаражом, была мастерская.

Марико молча провела её туда. Внутри было прохладнее. Свет шёл из длинного окна матового стекла в крыше. Там стояли мольберты, стол, покрытый коркой краски за пятьдесят лет, банки с кистями, выстроенные рядами, как букеты, а у дальней стены плоские стальные архивные шкафы, какими пользуются музеи для гравюр.

— Здесь всё, — сказала Марико. — Его письма, тетради, счета. Он хранил всё. Он вырос в бедности. Бедные хранят всё. — Она пододвинула Беа табурет и прислонилась к столу. — А теперь расскажите, почему страховой компании есть дело до картин моего деда через сорок лет после того, как она за них заплатила.

Беа рассказала.

Она рассказала о каталоге, о фотографии над телевизором отца, о прохладном подвале Leiloeira Castelo Branco, о синеве и наклейке на перекладине с числом 118 и тремя буквами VRG. Показала фотографии в телефоне. Рассказала, что картину сняли с торгов и увёз кто-то, чьё имя аукционный дом назвать отказался, что Harrow & Leigh попросили португальскую полицию разобраться, и португальская полиция вежливо это записала.

Марико слушала, не перебивая. Когда Беа закончила, она протянула руку за телефоном и долго разглядывала снимки, увеличивая их двумя пальцами, поворачивая к свету.

— Это Colheita Azul, — сказала она наконец. — Или идеальная копия.

— Я сказала то же самое.

— Дед написал её в семьдесят седьмом. В этой комнате. Меня ещё не было. Мама рассказывала, что сидела вон на том полу, — она показала, — и смотрела, как он делает птицу. Одним мазком. Он выбросил три холста, потому что птица не получалась. На четвёртом получилась. — Она вернула телефон. — Он говорил, что это лучшее, что он написал. Говорил каждый раз, когда его спрашивали о самолёте. Он никогда не говорил, что картины погибли. Вы знали? Он всегда говорил: картины ушли. Как будто они куда-то ушли.

Беа ничего не сказала. Она давно усвоила, что молчание — самый полезный вопрос.

Марико оттолкнулась от стола.

— Вам нужна опись, — сказала она.

Она лежала в третьем ящике второго шкафа, в серой картонной папке, перевязанной тесьмой, когда-то красной. Марико развязала её на заляпанном краской столе и разложила листы один за другим.

Первым было письмо галереи «Сиракава» из Токио на японском и английском, датированное декабрём 1978 года, подтверждающее выдачу работ на ретроспективу и порядок их возврата. Вторым — договор с токийской экспедиторской компанией «Тайхэйё Кайун» на упаковку, таможенное оформление и авиаперевозку работ в Сан-Паулу компанией Varig Cargo. Третий, четвёртый, пятый и шестой листы были описью.

Она была напечатана на тонкой бумаге в две колонки, японская слева, португальская справа, и подписана внизу последней страницы тремя людьми: кем-то из галереи, кем-то из экспедитора и, круглым аккуратным почерком, H. Kawakami. В каждой строке был номер, название, техника, размеры и номер ящика.

Беа прочла первую страницу, потом вернулась к началу и посчитала.

— Сто пятьдесят три, — сказала она.

— Сто пятьдесят три предмета, — сказала Марико. — Пятьдесят три картины на холсте. Остальные сто — работы на бумаге. Гуаши, рисунки тушью, этюды. Меньше по размеру. Упакованы плашмя, в папках. — Она перевернула страницу. — Поэтому газеты так и не смогли договориться. Одни считали картины. Другие считали всё. Правы и те и другие.