Мертвое сердце. Всё треснуло

– Надеюсь, не от счастья.

– От холода. Ты должна была выйти в кадре в одном платье, а сцена под дождём. У нас не было времени греть её сердце.

Я не отвечаю. Грим, это единственное место, где я молчу. Клара не ждёт от меня благодарности, а я не жду от неё сочувствия. Мы нашли друг друга в равнодушии.

– Где костюм? – спрашиваю, когда она заканчивает.

– В четвёртом трейлере. И пожалуйста, Маргарет, постарайся не драться сегодня с Джереми. Он нервный, у него гастрит.

– Джереми стоит научиться играть не только в рекламе шампуня.

Из соседнего зала доносится кашель и возглас:

– Кто тронул свет?! Мне сбили весь ключ! Господи, я просил одно – не трогайте прожектор на «тринадцатой»!

– Кино, – шепчет Клара, закатывая глаза. – Божественный хаос.

На площадке как в улье. Люди с наушниками, камеры на рельсах, хриплые переговоры в рации, кто-то кричит: «Где дым?!», другой «Костюм порвался!». Я встаю, оглядываю суету и иду в сторону трейлера.

– Маргарет! – зовёт кто-то из помощников. – Вас ждут на площадке через семь минут. Режиссёр нервничает.

– Тогда пускай начнёт без меня, он так хорошо справился с дублёршей.

По пути я прохожу мимо Джереми. Он сидит на деревянном ящике и курит, прикрывшись пледом.

– Я тебя ненавижу, – говорит он беззлобно.

– Ты говоришь это перед каждой сценой.

– Потому что ты ведёшь себя как…

– …как актриса, Томас. Просто как актриса. Привыкай.

Он усмехается, затягивается и машет мне на прощание. Я вхожу в гримёрку, закрываю за собой дверь. Тишина. Первая за всё утро. Переодеваюсь и выхожу на сцену.

– Камера, мотор…

– Маргарет, шаг влево – ты перекрываешь фонарь!

– Джереми, держи глаза открытыми, ты что, умираешь или любишь, определись!

Студия ревела голосами, щёлкала техниками, пищала рациями. Свет жарил в лицо, а воздух был с привкусом озона, как перед грозой. Я стояла в тонком платье до колен, мокром от бутафорского дождя, и должна была изображать трагедию века.

– Тихо на площадке! Звук – пошёл!

Джереми встал напротив, с лицом уставшего щенка, у которого отняли игрушку. Мы начали.

– Ты не понимаешь! – кричал он, шагнув ко мне. – Я не мог иначе!

– Ты мог! – отвечала я, делая паузу. – Ты всегда мог! Но ты выбрал слабость!

Слёзы, голос, пафос, всё по заказу. Я знала, где нажать на интонацию, когда отвести взгляд, как поставить руку. В этом и был мой талант: не играть эмоцию, а управлять ею, как выключателем.

– Снято! – режиссёр хлопнул в ладони. – Молодцы. Третий дубль, пойдёт.

Кто-то аплодировал, кто-то потирал лоб. Томас сел на ящик, отдышался. Я стояла на месте, слегка подрагивая от холода.

– Маргарет, – сказал режиссёр уже мягче. – Это было… убедительно.

– Не благодарите. Я живу этим.

Он что-то пробормотал про обед и пошёл к монитору. Я надела халат поверх платья, шагнула с площадки, чувствуя, как на мне до сих пор дрожит искусственный дождь.

– Эй, ты куда? – спросила ассистентка. – Костюм не сдавай, там ещё планировали один проход с камеры Б.

– Скажи им, что камера Б – уже всё увидела.

Я шла прочь от суеты. Не в трейлер. Не к остальным. Просто внутрь здания. Там, где тишина, где можно дышать без чужих взглядов, без глупых реплик Томаса и без Клары, шепчущей, что у меня лезет ресница. Я знала эту студию давно. Когда-то снималась здесь в рекламе. Тогда была зелёной, наивной. Сейчас – взрослая, обкатанная. И, к слову, по-прежнему здесь. А вот где те, кто был рядом тогда? Никто не знает. Потому что выживают не лучшие, выживают те, кто умеет молчать в нужный момент и говорить в нужный дубль. Я вошла в одну из гримёрок – старых, полуразобранных. Там пахло пылью, поблекшей косметикой и временем. Зеркало у стены было треснуто в углу. Свет над ним мигал. Идеальное место для перезагрузки. Я встала перед ним. Сняла халат который был поверх платья. Положила его на стул. Придвинулась ближе.

– Ты была прекрасна, – сказала я своему отражению. – Ты одна держала весь кадр.

Я провела пальцами по щеке, где ещё не до конца смылся грим.

– Джереми опять провалился. А ты – как всегда: сила, страсть, власть.

Я наклонилась ближе.

– Если бы мир был честен – ты бы уже была на всех афишах. Не эти куклы с идеальными губами и пустыми глазами. Ты женщина. Самая настоящая. И они это видят, они все это видят. Я чуть улыбнулась, не надменно, нет. Просто… удовлетворённо. Моё отражение улыбнулось в ответ.

– И всё же… – прошептала я. – Иногда мне кажется, что ты слишком хороша для всего этого.

Звук снаружи был глухим, далёким – будто съёмка происходила в другом мире. Здесь было тихо. Тихо настолько, что я впервые за утро почувствовала, как ровно бьётся сердце. Как напряжение спадает с плеч. Как мне больше не нужно быть Маргарет перед всеми, только перед собой. И в этой тишине я задержалась чуть дольше, чем планировала. Я ещё немного постояла у зеркала. Мигнувшая лампа над головой коротко вспыхнула – и снова погасла. В отражении мелькнула я, усталая и торжествующая, как будто только что вышла с вручения награды самой себе. И вдруг где-то за стеной раздалось глухое "бах". Потом ещё одно. Быстро. С коротким эхом. Я замерла.

– Что это было? Может, реквизитный склад? Или платформу с камерой уронили?

Ещё один глухой хлопок. На этот раз он был ближе.

Я вышла из гримёрки и прижала ладонь к стене, словно могла уловить вибрации. В коридоре было пусто. Свет в потолке мигал, один из светильников тихо потрескивал.

Бах. Бах. Бах.

На этот раз чётче. Резче. Не хлопки. Не техника. Выстрелы. Я узнала этот звук. Однажды была на площадке, где снимали боевик. Так стреляли холостыми. Только… Здесь не было съёмки. Не должно быть. Никто не предупреждал. Любопытство пересилило. Я двинулась вперёд – медленно, будто по подиуму, только с холодом в позвоночнике. За поворотом был коридор, ведущий к старой декорационной зоне – там хранили сценические реквизиты, иногда снимали малые сцены. Я подошла ближе, ступая по линолеуму, который хрустел под каблуками. Там, дальше, за полуоткрытой дверью, слышались шаги. Кто-то бегал. Кричал. И… Ещё один выстрел. Крик. Резкий. Мужской. А потом – звук тела, падающего на пол.

Я остановилась.

И вдруг из-за угла вышел человек. Он шёл, тяжело дыша, с окровавленной рукой. Не актёр. Не постановка. Реальный, запыхавшийся, будто после погони. Его куртка была рваная, на щеке порез. Он шатался. Он не видел меня. Он упал лицом вниз в метре от меня. И не шевельнулся.

Я застыла. Грудь сжалась. Мысли как сорвавшиеся плёнки. Я смотрела на его спину. На лужу, которая расползалась под телом.

На пистолет, выскользнувший из его пальцев. Это не кино. Это… происходит. Настоящее. Живое. Смерть.

Шаги. Где-то за поворотом – ещё шаги. Тяжёлые. Уверенные. Я не ждала. Развернулась и побежала.

Платье цеплялось за ноги, каблуки стучали, как молотки по гробу. Сердце в ушах, в горле, в руках. Коридоры сливались в туннель. Всё было не так, как должно быть на съёмочной площадке. Ни криков «стоп!», ни рации, ни организованного хаоса. Только страх, который налипал к коже, как масло. Я вернулась обратно. Туда, где была. Где зеркало. Где было тихо. Гримёрка. Дверь. Я влетела внутрь, закрыла её, не на замок, его не было, просто прижалась спиной, задыхаясь. В комнате темнело свет всё ещё мигал, под потолком потрескивала лампа. Я споткнулась о кресло, встала на ноги, отдёрнула его и нырнула под стол у стены. Там было пыльно. Тесно. Я свернулась, как ребёнок. Руки дрожали. Впервые за долгое время – настоящие, не сыгранные.

Я не кричала. Только дышала. Глубоко. Шёпотом. Вдыхай. Выдыхай.

Губы шевелились:

– Это не со мной. Это не на самом деле. Это… просто съёмка. Просто… просто…

Но я знала. Это не кино. Сначала я услышала шаги. Тяжёлые, быстрые, приближающиеся к двери. Не один человек – несколько. Голоса. Приглушённые, но резкие. Мужские.

– Слева чисто! – прорычал кто-то.

– Не расслабляйся, – ответил другой, низкий и холодный.

Дверная ручка дёрнулась. Я втянула голову глубже под стол, прижалась щекой к холодному металлу ножки. Дверь распахнулась так резко, что она ударилась о стену. В помещение вошёл высокий мужчина в чёрном пальто, за ним – другой, ниже, но с автоматом в руках. Я увидела только их ноги и края одежды.

И почти сразу очередь выстрелов из коридора. Стёкла в шкафу задребезжали.

– Держу! – рявкнул низкий, выглянув за дверной косяк и открыв ответный огонь.

Тот, что в пальто, достал пистолет, двинулся к проёму и тоже выстрелил – быстро, без лишних движений. Пахнуло гарью и порохом. Я зажала уши ладонями, но звуки били всё равно.

– Двоих сняли, ещё двое у лестницы, – сообщил автоматчик.

– Прижми их, – коротко бросил мужчина в пальто.

Они стреляли недолго. Сухо. Чётко. И вдруг – тишина. Лишь гул в ушах и далёкое эхо.

– Всё чисто, – сказал кто-то из-за двери.

– Закрой восточный проход. И проверь, чтобы никого из этих крыс не осталось, – приказал он спокойным, почти ленивым тоном.

– Принято.

В помещение зашёл ещё один – тоже в чёрном, с перевязанным предплечьем.

– Мистер Морт, – обратился он, – нашли одного из людей Ииска. Живой. Что делать?

"Морт? Звучало… как фамилия или кличка. Я не понимала."

– Взять. Мне нужна информация, – ответил пальто, даже не оборачиваясь.

Они говорили быстро, словно репетировали эти команды тысячу раз. Я сидела под столом, боясь, что любой шорох выдаст меня.

Автоматчик оглянулся по сторонам, и его взгляд зацепился за моё укрытие.

– Мистер Морт, – сказал он, кивнув в мою сторону, – а что с ней делать? Пришить или как?

Я замерла. Казалось, сердце стукнуло так громко, что его услышат.

Мужчина в пальто, тот самый «Морт», медленно повернул голову. Его лицо я не видела – только тёмные очки, блеснувшие в свете лампы, и бледную кожу вокруг.

– Нет, – произнёс он тихо, но так, что захотелось вжаться в пол. – Пускай живёт. Она никому не расскажет.

Он сделал пару шагов, остановился прямо возле стола и присел на корточки. Я увидела перчатки из тонкой кожи и темно-серебристые пряди волос, почти чёрные, зачёсанные назад.

Медленно опустил очки, и я ощутила его взгляд. Холодный, как утренний лёд.

– Правда ведь? – спросил он.

– Д-да… – выдавила я, чувствуя, как пересохло горло.

Он вернул очки на место, выпрямился.

– Вот и отлично, – бросил он, будто речь шла о чём-то незначительном.

В дверях появился ещё один из его людей:

– Нам пора. Одного из Иисковых взяли, как вы и приказали.

– Уходим, – коротко ответил Морт.

Они вышли так же быстро, как пришли. Остался только запах пороха и лёгкое дрожание пола от удаляющихся шагов. Через несколько минут в коридоре раздались другие голоса, громче, тревожнее. Люди того Ииска о котором они говорили.

– Здесь кто-то есть? – крикнул один, заглянув в помещение.

Я всё ещё сидела под столом, сжимая колени.

– Мисс, вы в порядке?

– Я… я не видела никого… – пробормотала я, делая вид, что открываю глаза только сейчас. – Сидела тут, закрыла уши… было страшно…

– Всё хорошо, мисс, – сказал один из них, подавая руку. – Пойдёмте, проводим вас к скорой, она уже здесь.

Я встала, чувствуя, как ноги дрожат. На улице мне дали горячий чай, кто-то пытался улыбнуться и сказать, что всё под контролем. Меня усадили в фургон скорой помощи. Внутри было тепло, пахло лекарствами и чем-то сладким —, наверное, от чая, который сунули в руки. Медсестра, молодая, с усталыми глазами, всё время повторяла:

– Сделайте пару глотков, мисс, вам нужно успокоиться.

Я кивала, хотя глотать почти не могла, горло будто сжали чьи-то пальцы. Снаружи хлопали двери, переговаривались мужчины в форме людей Ииска. У них были серьёзные, но добрые лица. Такие, какими снимают героев в дешёвых рекламных роликах: «мы всегда вас защитим». Они бросали на меня взгляды, в которых, как мне казалось, сквозила жалость. «Бедная девушка, напугали». Я лишь кивала им в ответ, играла роль, которая была мне привычна. Внутри же всё клокотало. Перед глазами всё ещё стоял он.

Чёрное пальто, которое будто поглощало свет. Чёрные очки, за которыми не видно глаз. Перчатки – аккуратные, словно сшитые по мерке. И темно-серебристые, почти черные пепельные волосы, гладко зачёсанные назад. Лицо бледное, но не болезненное – просто холодное, лишённое лишних эмоций. И тот взгляд, когда он опустил очки. Не долгий, не испепеляющий… но от него хотелось дышать тише. «Она никому не расскажет» – эти слова крутились в голове. Сказано не вопросом, а утверждением. И, кажется, он был уверен, что я действительно промолчу. А я и правда… промолчу. Даже если бы хотела рассказать, то кому? И что? Что какой-то мужчина с оружием и своими людьми зашёл в мою гримёрку во время перестрелки и… отпустил? Я сделала глоток чая. Он был обжигающим, но это хотя бы отвлекло от дрожи в руках.

Снаружи кто-то крикнул:

– Погнали! Машины ждут!

Люди Ииска быстро расселись по своим фургонам. Один заглянул в салон:

– Всё в порядке, мисс? Довезём вас домой, если хотите.

Я кивнула. В этот момент мне было всё равно, лишь бы не оставаться на площадке. Лишь бы не слышать ещё раз те сухие, короткие выстрелы. Я отвела взгляд в окно, и пока фургон тронулся, где-то в глубине меня сидела странная мысль:

Мы ещё встретимся.

Дом встретил её тишиной. Только за скрипом входной двери донёсся лёгкий топот – и уже через секунду к ней бросился младший брат.

– Марго! – вцепился в неё с неожиданной силой. – Я думал, с тобой что-то случилось!

Она едва не потеряла равновесие – не от его силы, а от того, с какой искренней паникой прозвучал его голос. Словно он действительно поверил, что она могла… не вернуться.

– Всё в порядке, – только и прошептала она, проводя рукой по его макушке. – Я жива.

– Почему ты не писала?! Я тебе звонил! Десять раз! – он отступил на шаг, глядя на неё снизу вверх, будто ища на лице подтверждение, что это правда она, а не её призрак.

– Телефон остался в трейлере… – соврала. На самом деле она просто не хотела слышать никого.

В следующую секунду в коридор вышла мать – строгая, подтянутая, с поджатыми губами и влажными от слёз глазами. За ней – запах варёного мяса и лаванды, знакомый с детства.

– Господи, Маргарет… – Она обняла её, как обнимают не дочь, а испуганную куклу, тряпичную, хрупкую. – Мы так испугались. Почему ты никогда не звонишь первой? Почему мы всегда должны узнавать от других, что с тобой что-то стряслось?

Маргарет ничего не ответила. Глаза матери искрились не только тревогой, но и чем-то иным – осуждением? Горечью? Упрёком?

– Всё обошлось, – тихо повторила она, уже чувствуя, как от этого дома на плечи садится тяжесть. Всё здесь пахло прошлым детством, контролем, вечной тревогой и слишком многими словами.

– Всё обошлось? – вмешался отец, который только что ворвался в дом, захлопнул за собой дверь, не снял куртку и даже не поздоровался. – Ты понимаешь, через что мы прошли? Я сорвался с работы. Думаешь, мне приятно узнавать, что в студии моей дочери была перестрелка? А если бы ты…

– Но я не… – попыталась вставить Маргарет.

– …а если бы ты погибла, – перебил он. – Что бы мы делали? Мы даже не знали, где ты! Ни координат, ни звонка. Тебе что, сложно просто сказать "всё нормально"?

– Пап, – вмешался брат, нахмурившись.

Отец замолчал. Он посмотрел на сына, потом на дочь. Что-то дрогнуло в его лице, но он ничего не сказал. Мать тяжело выдохнула и поспешила на кухню.

– Пойду чай сделаю, – бросила она через плечо, будто этим могла заглушить всё сказанное.

Маргарет стояла посреди коридора, словно застыла. Рядом брат сжимал её пальцы. Его тёплая ладонь немного дрожала.

– Не слушай их, – прошептал он.

Она кивнула – и, не отпуская его руки, пошла по коридору.

– Мне нужно принять ванную, – сказала уже громче. – Немного полежать. Просто… просто побыть одной.

– Конечно, – сказали родители почти одновременно.

Тепло воды обволакивало её, успокаивая и притупляя всё, что случилось за день. Тусклый свет лампы отражался на кафельных стенах, а ванная казалась укрытием – мягким коконом, в котором можно было ненадолго притвориться, что мир снаружи просто не существует. Она провела рукой по поверхности воды, будто проверяя, всё ли ещё она здесь. Пальцы скользнули по коже, поцарапанной где-то в суматохе, по покрасневшим суставам – от того, как сжимала кулаки, прячась за металлической стойкой. Она перевела дыхание, глубже погружаясь в воду. В ушах всё ещё звенело. Она закрыла глаза. Сначала вспышки. Камера. Съёмочная площадка. Голоса. Режиссёр, раздражённый, требовательный. Джереми и его вечно недовольная ухмылка. Её голос – твёрдый, отточенный, чужой. Все – чужие. А потом тишина. Перед выстрелами. Вспомнила, как в здании, у зеркала, говорила себе: "Ты лучше всех. Ты заслужила всё это. Они просто завидуют."

Щёлк. Один выстрел. Второй. Пауза. Крик. И шаги. Мужчина, с которым она столкнулась взглядом. Холодный. Цельный. Опасный.

Она резко выдохнула, и вода всплеснула, будто вздрогнув вместе с ней. Сердце застучало, будто сейчас, вот прямо в этой тёплой, безопасной воде опять раздастся выстрел.

– Хватит, – прошептала она себе. – Всё закончилось.

Но тело не верило. Нервы всё ещё были напряжены, дыхание – поверхностное. Она подтянула колени к груди, обхватила себя руками, спрятала лицо в подводных каплях.

"Он видел меня…"

Почему-то именно это не давало покоя. Тот мужчина – тот, кого называли «Мистер Морт». Он видел меня. Не как актрису. Не как уверенную, надменную Маргарет Амор. А как дрожащую, испуганную, застывшую в углу девушку. И не сказал ни слова. И, что хуже всего, я не могла вспомнить его лицо. Только глаза.

Она разжала руки, медленно откинулась назад и уставилась в потолок. Мысли закрутились вновь, и даже в тепле ванны она чувствовала, как холод постепенно пробирается обратно в тело. Было странное ощущение, словно что то пройдёт. И она произнесла шёпотом, едва слышно.

– Это наша не последняя встреча.

Глава 7. Неизвестный

Вилла стояла за городом – не на открытую показуху, а чуть в стороне от трассы, за полосой сосен и густым живым забором. Три этажа тёмного камня и стекла, вытянутые линии, будто дом собран из спокойных, уверенных решений. Никакой вычурности: гладкие фасады, широкие карнизы, скрытые водостоки. Днём она терялась в зелени, ночью вырастала из темноты ровными контурами и несколькими огнями, которые нельзя было спутать с чужими. К воротам вела узкая дорога, утрамбированная так, что колёса шли тихо; гравий здесь не скрипел, он слушал. По обочинам – живой барьер из туй и можжевельника, выше человеческого роста. Этот природный забор не давал взгляду проскользнуть дальше, чем позволено. Ветер проходил через кроны, оставляя после себя шёпот и запах смолы. Справа от ворот – павильон охраны, небольшой, но крепкий, с матовым стеклом и неприметной дверью. Внутри мерцали мониторы: периметр, подъездная дорожка, передний двор, задний двор, крыша, технические входы. В углу – шкаф с аптечкой, другая дверь вела в узкий коридор и комнату с серверной стойкой. Пахло кофе, холодным металлом и электронным теплом, которое даёт оборудование. Охрана менялась по графику, но дежурный взгляд камер оставался одинаково внимательным. Передний двор был собран из простых линий: широкая площадка для разворота, низкие клумбы без лишних цветов, несколько скамей с видом на деревья. Никаких скульптур и фонтанов – здесь не устраивали приёмов. Здесь провожали взглядом машины и считали людей. Светильники вдоль дорожек уходили под низкий бордюр, свет резал землю полосами и нигде не слепил. Задний двор начинался сразу за террасой: деревянный настил, большой стол, пара кресел с мягкими подушками под навесом. Дальше – трава, плотная и пружинистая, и ещё дальше – небольшой участок, ограждённый высоким щитом. Он не бросался в глаза, если не знать, куда смотреть. Внутри – ничего лишнего: стойки, укрытия, чернеющие мишени; глушители звука на краях щита. По утрам там пахло порохом, по вечерам – мокрым деревом. Место было сделано для практики, а не для показных фотографий. Главный вход – широкая дверь из тёмного дерева, без ручек под латунь, без позолоты. За ней – прихожая с ровным мраморным полом, который не любит уличную пыль. Свет здесь мягкий, направленный; воздух прохладный, сухой. Лестница уходила вверх прямыми маршами, параллельно стене. На стене – не картины, а чёрно-белые фотографии города: мосты, пустые улицы на рассвете, тонкие тени. Ничего, что кричит о богатстве; всё, что говорит о порядке. Первый этаж держал на себе «живую» часть дома: кухня с закрытыми панелями, где техника пряталась за деревом; столовая с большим столом, за которым редко сидели шумно; гостиная, в которой разговоры звучали тихо. Второй – кабинеты и переговорные, несколько комнат для тех, кто не уезжал ночью. Третий – частное: одна спальня с закрытым холлом, узкий коридор, где ночной шаг всегда слышен, даже если идти босиком. Кабинет Мистера Морта смотрел на задний двор. Широкое окно уходило почти до пола, но взгляд с улицы тут не ловил ничего: отражение, кроны, тёмное стекло, и всё. Внутри – стол из тёмного дерева, гладкий, на нём – ничего, что отвлекает. Несколько папок, лампа, пепельница. Кресло с высокой спинкой, второй – для посетителей, дальше – диван и низкий стол с тонкой линией металла по кромке. На полке – книги без ярких суперобложек; названия шли тонким шрифтом, словно не хотели быть прочитанными с расстояния. Дом умел замирать. Он не скрипел, не стонал, не шуршал по ночам. Любой звук здесь был осознанным: шаг, звон чашки, щелчок выключателя. В такой тишине легче думать, труднее врать и проще слышать малейшее отклонение от привычного. Иногда, когда ветер с леса разворачивал запахи, в кабинет протягивался тонкий холод, и стекло казалось ближе, чем есть на самом деле. Вилла не была крепостью в лоб. Её сила – в невидимом: в привычках людей, отработанных маршрутах, выключенном свете, где он не нужен, и включённых глазах там, где нужно. В этом месте всё имело назначение. Даже тени. Иногда по периметру проходила собака – крупная, светлая, без имени на ошейнике. Она не лаяла, текла по траве и исчезала между деревьев, оставляя после себя смазанную линию следов. Охранники знали её маршрут и не мешали. Любой лишний звук, любое лишнее движение здесь считались ошибкой. С террасы заднего двора было видно, как город далеко внизу переливается огнями – как чужая жизнь, которая не касается этого места. Но достаточно было повернуть голову к мониторам в павильоне охраны, чтобы эта чужая жизнь мгновенно приблизилась: номера машин, лица, время прибытия, время уезда. Вилла держала дистанцию, но руку на пульсе не отпускала. К ночи дом становился тяжелее. Свет в окнах дробился реже, шаги звучали глуше. Иногда мотор подруливавшей машины резал тишину и так же быстро растворялся за воротами. Иногда на террасе кто-то оставлял чашку и возвращался за ней только под утро. Запах табака в кабинете держался дольше кофе – так устроены эти стены, они помнят то, что сказано без слов. Изредка, если прислушаться, можно было уловить ровное, едва слышное гудение – где-то внизу работал резервный генератор. Он не был нужен, но был готов. Как и всё здесь. Это место построено не для того, чтобы прятаться. Оно построено, чтобы контролировать момент, когда за тобой придут. И чтобы встречать гостей, которых сюда не звали, – с закрытой дверью, включённой камерой и чьим-то внимательным взглядом за стеклом. Город жил своими делами. Здесь – своими.

…И когда за воротами стих шум очередной машины и красная точка камеры снова стала ровной, внутренняя жизнь виллы продолжала привычный ход: кто-то ставил свежий кофе на поднос, кто-то просматривал ночные сводки, кто-то дежурил у мониторов. Тишина держала линию, как часовой. Именно в такую тишину легче услышать, как открывается дверь допросной, как по мрамору ложатся аккуратные шаги, и как человек, для которого всё это построено, возвращается в свой дом. Коридор тянулся длинной тенью, отражая каждый шаг Эго, когда он вышел из комнаты допроса. Свет из лампы падал прямо на его плечо, подчеркивая чёрный силуэт, а в воздухе всё ещё висела напряжённость недавнего разговора. Он, будто ненароком, поправил перчатку – медленно, с холодной аккуратностью, словно хотел стереть прикосновения к тому, кого только что допрашивал.

– Смоти, – бросил он без эмоций, даже не глядя на друга. – Избавься от него.

Смоти кивнул коротко, будто это было обыденным приказом. Он остался за дверью, а Эго, не замедлив ни шага, повернулся к Виго, который ждал его чуть поодаль с папкой документов.

– Проверишь всё, – тихо сказал Эго, но в голосе его была сталь. – Каждую деталь. Чтобы ничего не ускользнуло.

– Сделаю, – ответил Виго, чувствуя, что спорить тут бессмысленно.