
Полная версия:
КРАСНАЯ ОХОТА
— Правильно решили.
Она поставила чемодан на крыльцо, открыла его и достала халат.
— Капитан, — сказала она, не оборачиваясь. — У вас есть возможность не присутствовать.
— Есть. Но я буду.
— Хорошо. Тогда одно правило: не задавайте вопросов, пока я не закончу. И не пытайтесь мне помогать — даже если мне будет тяжело. Особенно если будет тяжело.
Она вошла во флигель и остановилась в дверях. Внутри было прохладно и пахло формалином, мокрым кафелем и чем-то сладковатым, что не выветривается никакими форточками. Тело лежало на первом столе под простынёй, и простыня обрисовывала что-то неправильное: не человеческую фигуру, а её схему, чертёж, из которого убрали всё лишнее.
Штерн посмотрела на этот контур секунды три, потом подошла и сняла простыню.
— Ну здравствуй, — сказала она тихо, не Северину, а тому, что лежало на столе.
Северин стоял у стены, держал папку и смотрел на руки покойного: он давно усвоил, что если смотреть в лицо, можно не выдержать, а если смотреть на руки, можно работать. Руки были обычные — крестьянские, с широкими ладонями и обломанными ногтями, — и это было хуже всего остального, потому что руки оставались человеческими даже тогда, когда всё прочее человеческим быть переставало.
Штерн надела перчатки, достала из сумки лупу, линейку и тонкую иглу в футляре — не скальпель, а именно иглу, каких в её наборе было три, разной толщины, и которую она в обиходе называла «спицей».
— Свет, — сказала она. — Гаркуша, направьте лампу вот сюда. И не жалейте, я не боюсь, что мне будет видно слишком много.
Она работала молча минут двадцать, и Северин за это время узнал о ней больше, чем за три года знакомства: как держит лупу — не за ручку, а за ободок, чтобы не сбить фокус; как дышит — коротко, через нос, будто экономит воздух; как трогает край раны не пальцем, а тыльной стороной кисти.
Сначала она обошла стол кругом: вставала то с одной стороны, то с другой, наклонялась, отходила, наклонялась снова, и Северин потом понял, что она смотрела не на тело, а на его силуэт — как оно лежит, куда направлены руки, где тень, где край стола.
— Он лежал на спине, — сказала она наконец. — Его положили на спину.
— А если он упал?
— Если бы упал, одна рука была бы под телом или откинута, и голова была бы повёрнута. — Она показала. — А здесь обе руки вдоль тела, ладонями вниз, голова прямо. Так не падают. Так кладут. И кладут не торопясь.
Она взяла линейку и стала измерять, и Северин видел, как двигаются её губы: она считала.
— Края ровные, — говорила она вслух, и он понял, что она говорит для себя, чтобы не забыть. — Ширина среза по всей длине одинаковая. Глубина — до фасции. Кровеносные сосуды запаяны. И вот здесь, у лопатки, срез идёт под углом: как будто инструмент повели чуть вбок.
— Это важно?
— Это значит, что у него была рука. И что он торопился.
Она попросила лампу ближе, и Гаркуша принёс лампу на длинной ножке, и свет лёг на грудную клетку, и тогда Северин увидел то, чего не увидел на берегу: рёбра были разведены в стороны ровно, симметрично, как разводят створки, и на каждом, у самого хряща, был тонкий след, будто по кости прошли чем-то горячим.
— Он не ломал их. Он их разрезал и развёл. Так делают, когда хотят достать что-то целиком и не повредить.
— Что достать?
— Позвоночник. — Она показала на кость, лежащую на груди. — Он вынул его единым куском, от шеи до таза. Я за восемнадцать лет вынула, наверное, тысячу позвоночников: чтобы вынуть целиком, не повредив ни одного отростка, нужно два часа, помощник и хороший свет. А он сделал это за двадцать семь секунд.
— Откуда вы знаете, что за двадцать семь?
— Вы мне сказали. Дед сказал, вы записали, я запомнила. У меня память на цифры, это единственное, чем я могу похвастаться.
Она села на табурет, и Северин впервые заметил, что она устала: под глазами круги, руки, когда опустила, слегка дрожали.
— Вам чаю?
— Мне воды. И ещё пять минут.
Она выпила воды и вернулась к столу, и в том, как она шла, была не усталость, а спокойная, собранная злость.
Теперь она рассматривала насечки, поставив лупу так низко, что почти касалась ею кости.
— Три борозды, — сказала она. — Все одной глубины. Потом косой штрих. Потом четыре точки. Потом короткая черта. — Она подняла голову. — Это не украшение. Это запись. Я видела такое на костях животных, которых разделывали древние люди: зарубки, чтобы считать. Но там зарубки грубые, ножом, и всегда с наклоном. А здесь — как будто гравировали инструментом, ровно, с одинаковым нажимом.
— То есть он считал?
— Он записывал. И, судя по тому, что запись сделана на кости, которую он забрал с собой, — он записывал не для нас. Он не знал, что мы это увидим.
Она подошла к голове и наклонилась над шеей.
— А вот это мне не нравится больше всего.
На втором шейном позвонке было тёмное пятно — небольшое, с неровными краями, — и кожа на затылке вокруг него была сморщена и коричневата, как бывает сморщена кожа вокруг старой раны.
— Ожог?
— Не ожог. При ожоге ткани обугливаются снаружи, и чем ближе к коже, тем сильнее. А здесь повреждение идёт изнутри наружу. — Она показала иглой. — Вот след: тонкий, как волос. Через него прошёл разряд.
— Электрический?
— Короткий, сильный, точно в нерв. Так не убивают, капитан. Так выключают.
В морге стало очень тихо, и стало слышно, как в коридоре капает вода.
— Вы хотите сказать, что его сначала…
— Я хочу сказать, что его сначала обездвижили, а потом сняли кожу. И сделали это не из злобы и не из голода. Сделали спокойно, как делают работу.
Она сняла перчатки и бросила их в бак.
— Это не разрез и не разрыв. Это рез.
— В чём разница?
— В том, что разрез делают, а рез получается. — Она снова взяла иглу. — Смотрите: край рассечён одномоментно, по всей длине, с одинаковым усилием. И он прижжён: как будто по ткани прошли чем-то, что режет и запаивает одновременно. У нас так не умеют.
— Совсем не умеют?
— Совсем. И это ещё не самое интересное.
Она перевернула тело, и Северин увидел то, чего не увидел на берегу: на спине, вдоль позвоночника, кожа была не снята, а как будто отслоена, и под ней лежали чистые влажные мышцы.
— Он снимал кожу, а не рвал. Так снимают шкуру с пушного зверя, когда хотят сохранить её целой. Только у пушного зверя не бывает тридцати четырёх сантиметров в ступне.
Северин записал в блокнот: «34 см». Потом посмотрел на тело и спросил то, что не давало ему спать две ночи:
— А кровь?
— Крови нет, вы это и так видите. Но вы не видите главного: её нет и внутри. Я вскрыла грудную полость и посмотрела. Пусто. Не «вытекло» — пусто, как в вымытой банке. При этом на брюшине есть несколько капель, и я их собрала. Вторая группа, резус положительный. Его.
— И куда она делась?
— Не знаю. И это второй по важности вопрос. Первый — чем.
Она надела пиджак поверх халата, и в этом жесте было столько обыденности, что Северину стало страшнее, чем от всего, что он увидел на столе.
— Я скажу, что думаю, а вы решите, записывать это или нет. Инструмент, которым это сделано, режет кость как бумагу и прижигает край. У нас такого нет: я видела лазеры в институте, но такого края они не оставляют. И ещё: работал он быстро и точно, но не идеально — на ребре есть свежий скол в полмиллиметра. Значит, инструмент не безупречен. Значит, это не бог и не чудо. Это техника.
— Техника, — повторил Северин.
— Техника. И ещё одна вещь, которую я скажу один раз и повторять не буду, потому что вслух такое говорить неприятно. — Она посмотрела ему в глаза. — Я думаю, что это не с нашей планеты.
В морге стало тихо так, что стало слышно, как в коридоре капает вода, и этот звук вдруг стал главным.
— Официальное заключение будет коротким: смерть наступила в результате обширных повреждений, несовместимых с жизнью. Неофициальное — у вас в папке. И ещё, Андрей Петрович: если оно вернётся, вам понадобятся не протоколы. Вам понадобится оружие.
Гаркуша догнал её на крыльце, держа в руках старую домашнюю папку, обтянутую клеёнкой.
— Я тут вспомнил. Вы, наверное, скажете, что это ерунда, но я скажу. Пятьдесят третий год, я работал фельдшером в Ахтанизовской, мне было двадцать шесть. Весной у них бригада пропала, трое, все молодые. Искали неделю, нашли в плавнях. Меня туда не пустили, но потом один из наших, санитар, рассказал: у них кожа была снята, на груди у каждого лежал позвоночник, и сапоги стояли рядом.
— И что вы тогда подумали?
— Что санитар врёт. Мне двадцать шесть было, я был молодой и умный, я знал, что так не бывает. А потом, через год, сам увидел старика в плавнях, у самого берега: кожа снята, позвоночник на груди, и знак на кости. Я тогда впервые в жизни не смог написать заключение. Сидел над бумагой и не знал, что писать.
— И что написали?
— «Смерть наступила в результате обширных повреждений». Как вы сегодня. Только у меня не было вашей смелости сказать вслух, что это не человек. — Он помолчал. — Я сорок лет работаю, я видел всякое, и я вам скажу: это не первый раз и не второй. Это раз в двадцать-тридцать лет, и каждый раз всё заканчивается одинаково: приезжают люди, забирают бумаги, и через месяц никто ничего не помнит.
— Почему вы мне это рассказываете?
— Потому что вы из тех, кто будет копать, пока не найдёт. — Он протянул ей папку. — Тут мои записи. Пятьдесят третий, шестьдесят первый, семьдесят второй. Что сохранилось.
Штерн взяла папку.
— Спасибо.
— Не благодарите. Просто когда найдёте — напишите. Мне уже немного осталось, но я хочу знать.
Курчанская. Вечер. Второе тело
Телефон зазвонил в семь вечера, когда Северин уже собирался уходить, и Гончар сказал в трубку не «товарищ капитан», а просто «Андрей Петрович», и по одному этому Северин понял, что случилось то, чего он ждал и боялся одновременно.
— У нас тут ещё один, — сказал Гончар, и голос у него был не испуганный, а странно спокойный, как у человека, который за неделю перестал удивляться и теперь только фиксирует.
Второе тело лежало не в камыше, а на тропе, среди бурьяна, в трёхстах метрах от воды, на том берегу лимана, который числился уже не за Курчанской, а за Славянским районом, и это само по себе было плохо: дело выходило за границы одного района, и теперь пришлось бы объясняться с двумя прокуратурами вместо одной.
Тишку Седова знали все, кто ставил сети от Чёрного Ерика до Пересыпи: сорок один год, браконьер с двадцатилетним стажем, характер тяжёлый. Он всегда говорил, что умрёт на воде, и умер на тропе, в бурьяне, лицом вверх, с открытыми глазами.
Нашёл его пастух, дед Матвей, который гнал коров с дальнего выгона и сначала принял тело за мешок. Он подошёл, посмотрел и потом сидел на земле в двадцати шагах, пока не приехал Гончар, и всё это время коровы стояли вокруг и смотрели, и одна из них, молодая, тянулась к телу, и дед отгонял её палкой.
— Я его не трогал. Я только посмотрел.
— Правильно, — сказал Гончар.
Он присел рядом и стал смотреть, как учил Северин: сначала глазами, потом руками. Тишка лежал ровно, руки вдоль тела, глаза открыты, и в них уже собиралась та мутная плёнка, по которой определяют время.
Сапоги стояли рядом — ровно, пятка к пятке, носками к воде, и были вычищены: не вымыты, а именно вычищены, как чистит обувь человек, который уважает работу и делает её каждый день.
— Дед, вы их трогали?
— Нет. Я к ним не подходил.
— А коровы?
— Коровы не трогают сапоги. Коровы траву едят.
Гончар записал: «сапоги стоят рядом, носками к воде, чистые». Потом посмотрел на запись и подумал, что это самая бессмысленная запись в его жизни и, скорее всего, самая важная.
Собака, пришедшая с пастухом, сидела в стороне и выла — ровно, тоскливо, задрав голову, и дед несколько раз говорил ей «цыц».
— Она у меня дурная. Она на луну воет.
— Это не луна, — сказал Гончар.
Луны не было: небо затянуло, и в нём стояла та же духота, что и днём.
К девяти приехал Северин. Он вышел из машины и шёл быстро, но не бегом, на ходу доставая фонарь, и ещё не дойдя уже смотрел не на тело, а на то, что вокруг.
— Знак?
— Не смотрел. Я ждал вас.
— Правильно.
Северин присел и посветил на позвоночник. На позвонках были насечки: четыре точки в ряд, под ними дуга, рядом два косых штриха.
— Это не он, — сказал Северин.
— Как не он? Всё же то же самое.
— То же самое, а почерк другой. Смотри: у Коваля три борозды, все ровные, и штрих один. А здесь четыре точки, и они разные: первая глубже, вторая мельче, третья с наклоном. Это делал тот, кто ещё не набил руку.
Он выпрямился и посмотрел в сторону воды.
— Их несколько. И они учатся.
— Что это значит?
— Это значит, что тот, кто убил Коваля, не один, и что тот, кто убил Седова, — не он. И кто-то из них, возможно, ещё не убивал никого, а только учится. И, судя по почерку, торопится.
— Торопится?
— Четыре точки вместо трёх борозд, дуга вместо штриха. Он не повторяет — он придумывает. А тот, кто придумывает, или очень умный, или очень молодой.
Он посмотрел на часы.
— Штерн будет к двум. Накройте его. И найдите мне человека, который видел ночью огонь на том берегу. Кто-нибудь видел: кто-нибудь всегда видит.
Гончар ушёл. Северин остался один, стоял над телом и смотрел на сапоги, и в голове у него крутилась одна и та же мысль: у Коваля сапоги стояли у воды, а у Седова — здесь, на тропе, в трёхстах метрах от воды. Значит, тот, кто их ставит, не просто аккуратен. Он делает это всегда и в любом месте, как будто у него есть правило.
Он достал блокнот и записал: «правило: обувь ставится ровно, носками к воде». Потом посмотрел на запись и подчеркнул слово «правило» дважды.
Морг. Ночь. Осколок
Штерн приехала на второе вскрытие в два часа ночи и на этот раз не стала просить, чтобы ей ничего не рассказывали.
— Покажите знак.
Она рассматривала его минут десять, потом достала из сумки конверт из-под рентгеновской плёнки, вытряхнула на ладонь что-то маленькое и поднесла к лампе.
— Нашла. Между третьим и четвёртым позвонками, в мягких тканях, у самого края раны.
На её ладони лежал осколок не больше ногтя — светло-серый, с ровным срезом, и в его толще были видны тонкие, как волос, прожилки.
— Это не металл, не керамика и не кость. Я не знаю, что это.
Она сжала осколок в кулаке и через секунду разжала.
— Тёплый.
— В морге прохладно.
— Он тёплый, — повторила Штерн. — Я держу его в руке, и он нагревается. Быстро, ровно, как будто включается. Это часть инструмента, того самого, который режет кость. Он крошится, когда работает, и вот этот кусочек застрял в теле.
— И что с ним делать?
— По правилам я должна его описать, упаковать и передать в бюро. — Она посмотрела на конверт. — Я так и сделаю. Завтра. А сегодня я хочу посмотреть, что он будет делать ночью.
Она ушла в лабораторию, включила настольную лампу, положила конверт на стол и села напротив, как садятся напротив клетки с животным. В тетради, с которой не расставалась, записала: «10.06.80. Второй: та же картина, другой знак. Тот же инструмент, другая рука. Вывод: их несколько. Осколок: серый, слоистый, тёплый от ладони».
Потом достала второй осколок — тот, который вынула утром из позвонка Коваля и о котором никому не сказала. Положила оба рядом на белую бумагу: один был светлее и с ровным срезом, другой темнее, с зазубриной, и прожилки в нём шли не веткой, а кольцом.
Она опустила первый в стакан с водой: осколок не утонул, а стоял на поверхности, будто его держали снизу; ложкой она утопила его, и вода не помутнела. Магнит ничего не сделал. На спиртовке он нагрелся весь сразу, равномерно, и так же остыл. Под микроскопом в прожилках что-то двигалось — медленно, с промежутком в полторы секунды.
Штерн отодвинулась от микроскопа.
— Это не может быть, — сказала она спокойно, как говорят «это невозможно» при виде вещи, которая невозможна. — Температура поверхности около тридцати шести. Внутри что-то работает. Материал не металл, не керамика, не кость.
Она записала это в тетрадь, потом дописала: «Вопрос: если это часть инструмента, почему он тёплый? Ответа нет».
Было четыре утра, и в комнате стояла тишина, в которой слышно было, как в холодильнике включается и выключается мотор. И в этой тишине Штерн вдруг поймала себя на мысли, от которой похолодели пальцы: ей показалось, что осколки лежат не так, как она их положила. Она положила их параллельно, на расстоянии ладони, а сейчас они лежали под углом. Она измерила расстояние линейкой: оно было на сантиметр меньше.
Она переложила осколки обратно, параллельно, и села напротив. Они не двигались десять минут, и она уже почти поверила, что ей показалось, и в этот момент первый осколок — тот, что был светлее, — сдвинулся. Не пополз, не покатился — просто оказался на полсантиметра ближе к другому.
Штерн отодвинулась вместе со стулом.
— Хорошо, — сказала она. — Я поняла.
Она положила оба осколка в конверт, конверт — в жестяную коробку из-под чая, коробку — в шкаф, шкаф заперла на ключ, а ключ положила в карман халата. Потом села и просидела так до рассвета, не включая света.
Она думала о шестьдесят восьмом годе, когда её позвали не на вскрытие, а «посмотреть»: на пасеке в предгорьях нашли пасечника — ни ран, ни крови, только открытые глаза. Она написала «острая сердечная недостаточность», дело закрыли, и три месяца не могла спать, потому что знала, что написала неправду. С тех пор она дала себе слово не врать: промолчать можно, врать нельзя.
В пятом часу она встала, налила воды и посмотрела в окно, за которым лиман был ещё серым, а небо над ним — розовым, как внутренняя сторона раковины.
— Ну и что ты такое, — сказала она вслух.
Осколок не ответил. Но когда она снова положила на него ладонь, он был тёплый — не как камень, нагретый рукой, а как живое, что греется само.
Телефон зазвонил в двадцать минут шестого.
— Это я. Не разбудила?
— Нет, — сказал Северин, хотя спал и проснулся от звонка.
— Он тёплый. Я держала его в холодильнике два часа — он не остыл. Понимаете? Не «медленно остывает», а не остыл вовсе. Такое ощущение, что внутри у него работает что-то маленькое и очень упрямое. Я еду в Краснодар: в бюро есть профессор Ястребов, он тридцать лет разбирает всякую дрянь, которую приносят с мест. Если он скажет «не знаю», значит, этого не знает никто. И ещё: в заключении я не напишу про луч. Напишу «характер повреждений требует углублённого исследования». Это трусливо, но это единственная формулировка, которую подпишут.
— А неофициально?
— А неофициально я вам уже всё сказала. И не звоните мне до обеда: мне нужно поспать, иначе я начну разговаривать с осколком.
Северин посидел минуту, потом надел фуражку и вышел на улицу. Туман стоял уже во дворе, в нём пахло водой и тиной, где-то за забором негромко и настойчиво лаяла собака. Он постоял, глядя на белое, как молоко, утро, и подумал о том, что за десять дней в станице произошло больше, чем за предыдущие пять лет, и что он, капитан милиции Северин, тридцать один год, женат, сын двенадцать лет, — не тот человек, который должен этим заниматься. Он умел другое: составлять протоколы, разнимать драки, искать украденный мотоцикл, договариваться с председателем колхоза о машине и объяснять людям, что милиция не всесильна. А то, что лежало в морге, он не умел, и от этого у него ныло под ложечкой, как перед экзаменом.
Ерик. День. Штерн
Одиннадцатого июня Штерн поехала на ерик. Она попросила Гончара отвезти её не на место, где нашли тело, а на берег, к самой воде, и всю дорогу молчала, держа на коленях полевую сумку.
— Что вы хотите там увидеть? Там уже всё затоптали.
— Я хочу увидеть воду. Тело я уже видела, теперь хочу увидеть, откуда оно пришло.
— Оно не приходило. Оно там было: дед его нашёл на берегу.
— Вот именно. На берегу. А до берега где оно было?
На ерике было тихо и жарко: вода стояла ровная, зелёная, у берега плавала тина, пахло илом и нагретой травой. Штерн пошла вдоль берега, глядя под ноги, дошла до места, присела, потрогала траву.
— Трава поднялась. Сколько прошло?
— Четыре дня.
— За четыре дня трава так не поднимается. Её поливали. Или здесь стояла вода.
— Здесь не было воды.
— Значит, поливали. Или кто-то ходил по ней, пока она была примята. — Она выпрямилась. — Расскажите мне про воду. Не про тело — про воду: где глубоко, где мелко, куда идёт течение, где острова.
Гончар рассказал: ерик соединяется с лиманом узкой протокой, которая летом пересыхает, но в этом году не пересохла; в лимане три острова, два топких и один сухой, где когда-то держали сено; у восточного берега отмель, у западного ямы до трёх метров; течение идёт по кругу, и поэтому всё, что попадает в воду у станицы, через сутки оказывается у островов, а через двое — у того берега, где стоят камыши в рост человека.
— Значит, если он входит в воду здесь, он может выйти где угодно. А если он не выходит? Если он живёт в воде?
— В воде никто не живёт. В воде рыба живёт.
— Рыба дышит жабрами, а он дышит воздухом: я видела его лёгкие, они человеческие. Значит, жить в воде он не может. Он может в ней только прятаться. И следов в воде он не оставляет, а на берегу оставляет — значит, выходит. И выходит там, где ему удобно.
К ним подошёл Лаврентьев — старик, который приходил в рыбколхоз, потому что дома было скучно, и знал всё, что происходит на лимане, потому что смотрел в окно.
— Я хотел вам рассказать. В ту ночь я видел свет. Вон там. — Он показал на север, за камышовый остров. — Над водой. Зелёный. Как будто кто-то фонарь зажёг и погасил.
— Во сколько?
— Часов в десять. Может, в одиннадцать.
— Сколько он горел?
— Секунды три. Может, четыре.
— Он двигался?
Старик подумал.
— Нет. Он стоял. А потом погас.
— Спасибо. Это очень важно.
— Что же тут важного? Мало ли что светится: у нас и газ болотный, и рыбаки с фонарями.
— Важно то, что он стоял. Если бы это был фонарь, он бы двигался. Если бы газ — дрожал бы. А он стоял ровно и погас сразу. Так гаснет не огонь. Так гаснет свет, который выключили.
Старик посмотрел на неё с уважением.
— А вы, значит, учёная.
— Значит, учёная.
— И что, это он был?
— Не знаю. Но если это был он, то он не просто живёт в воде: он выходит из неё и смотрит. — Она повернулась к Гончару. — Виктор, а где вы ставите сети?
— Везде.
— А чаще всего?
— У островов. Там рыба.
— А если он тоже ставит? Если он ловит там же, где вы? Я не говорю, что он ставит сети. Я говорю, что его тянет туда, где есть жизнь. А жизнь у вас — у островов.
Темрюк. Отдел. Полдень
В Темрюк они вернулись к полудню, и в отделе их ждал Калюжный — человек, который умел говорить с райкомом так, чтобы после разговора не пришлось искать новую работу.
— Ну что?
— У меня две новости, — сказала Штерн. — Первая: я не знаю, что это. Вторая: я знаю, что оно делает. Оно охотится по правилам. Убивает быстро, аккуратно и всегда в одном порядке: обездвижить, снять кожу, взять позвоночник, поставить обувь. Это не хаос. Это ритуал.
Калюжный посмотрел на Северина.
— Ты понимаешь, что она говорит?
— Понимаю. Она говорит, что мы имеем дело не с психом.
— Именно. Псих не следует правилам, псих импровизирует. А тот, кто следует правилам, — либо очень дисциплинированный человек, либо кто-то, для кого эти правила часть жизни. — Штерн помолчала. — И нам нужен человек, который умеет воевать. Не милиционер. Военный.
Калюжный вздохнул так, как вздыхают люди, которых просят о том, о чём они уже думали и о чём надеялись не думать.
— Я знаю, о ком вы. Капитан Громов. Он в госпитале, в гарнизоне. Комиссуется.
— Позвоните ему.
— Он не в моём подчинении.
— Тогда позвоните тому, в чьём.
— Иван Степаныч, она права, — сказал Северин.
— Я знаю, что она права. Я не знаю, чем это кончится.
Он поднял трубку, набрал номер и сказал в неё несколько слов, и в этих словах было столько осторожности, сколько бывает у человека, который просит об одолжении того, кого не любит и без кого не может обойтись.
— Сказали, что передадут. И ещё сказали, что если это попадёт в газету, то головы полетят. Наши.
— Значит, не попадёт.
— Попадёт. Всё попадает. — Калюжный посмотрел в окно. — Я сегодня был в райкоме. Мне сказали: напишите заметку, маленькую, чтобы люди знали, что милиция работает, и чтобы не было слухов.
— Какую заметку?
— «Милиция предупреждает». Про меры предосторожности, про то, что нельзя ходить к воде после заката. И ни слова про то, что мы ищем.

