Читать книгу КРАСНАЯ ОХОТА (Асмодей Денница) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
КРАСНАЯ ОХОТА
КРАСНАЯ ОХОТА
Оценить:

4

Полная версия:

КРАСНАЯ ОХОТА

Он дописал рапорт и поехал в морг, хотя знал, что Штерн приедет только утром: ему нужно было увидеть тело ещё раз, без людей и без чужого дыхания в затылок. Санитар Гаркуша уже запирал дверь, но спорить не стал. Тело лежало на столе под простынёй, и под кожей не оказалось ни царапины, ни синяка: рёбра разведены, грудная клетка пуста, а на груди — позвоночник. Не кровь и не раны были страшны, а эта аккуратность, от которой хотелось вымыть руки. «Он хотел, чтобы мы это увидели», — подумал Северин.


Дом Коваля. Вечер

Восьмого июня дело возбудили. Прокурор района Соломатин посмотрел фотографии, снял очки, протёр их платком и спросил: «Это что?» — «Убийство», — сказал Калюжный. «Я вижу, что убийство. Мне нужно постановление, в котором будет статья, а не «неизвестно что»». Северин предложил сто вторую. Соломатин предупредил, что через месяц краевая прокуратура спросит, почему не раскрыто, — и подписал.

К одиннадцати он был в Курчанской.

Дом Коваля стоял на второй улице, за магазином: хата под шифером, палисадник, во дворе сарай с недокрытой крышей и рулон рубероида у стены. Тот самый рулон, из-за которого Коваль занимал рубль у Игната; он так и стоял нетронутый, и от этого в горле у Северина стало сухо.

Надя сидела в комнате, перед ней на столе стояла чашка чая, к которой она не притрагивалась.

— Когда он ушёл?

— В восемь. Может, в десять минут девятого. На ерик, сеть ставить. — Она посмотрела на чашку. — Я ему сказала: не ходи, гроза будет. А он: я в грозу не сахарный.

— Он часто ходил туда? Один?

— Часто. И всегда один.

Северин записал.

— Надя, он не говорил, что видел кого-то у воды? Может, чужие приезжали, лодка стояла?

Она подняла голову.

— Какая лодка? У нас лодок полно. У всех лодки.

И вдруг сказала очень тихо:

— Он мне утром сказал, что ему сон приснился. Будто вода в хате стоит, по пояс, и в ней что-то плавает. Большое. И я не могу до детей дотянуться. Я ему говорю: не ходи сегодня. А он засмеялся.

Северин записал: «сон». Потом закрыл блокнот.

— Надя, я вам обещаю, что мы найдём того, кто это сделал.

Она посмотрела на него, и в её глазах не было ни благодарности, ни надежды — только то выражение, которое он видел у людей, потерявших всё: она его уже не слушала.

— Спасибо. Вы извините, у меня дети.

Он вышел во двор. Славка сидел на крыльце и чинил удочку: тянул леску, она скользила, и узел разваливался. Северин присел рядом.

— Дай. — Он завязал узел в три движения и отдал удочку. — Не тяни. Её надо уговаривать.

Славка посмотрел на него.

— Это папка так говорил.

— Знаю.

Он сидел на крыльце и не знал, что ещё сказать, и понимал, что все слова, которые у него есть, — это слова из протокола. Мальчик держал удочку и смотрел на воду, и в его лице было не горе — горе приходит позже, когда человек понимает, — а ожидание: он ждал, что взрослый сейчас скажет такое, отчего всё станет как раньше. Северин таких слов не знал.


Ерик. День. Работа

Барсуков ждал его у машины, и в багажнике лежал ящик с гипсом.

— Ну что?

— Ничего. Поехали на ерик.

На ерике они работали до четырёх. Барсуков снял ещё две катушки, сделал второй слепок и прошёл с лупой весь берег, шаг за шагом, на двадцать метров в каждую сторону, и не нашёл ничего: ни окурка, ни следа, ни клочка ткани.

— Я вам как криминалист скажу: тут ничего нет. И это самое странное. Человек, который убивает, всегда что-то оставляет: волос, нитку, след ноги. А тут — как будто он не касался земли.

— А след?

— След есть. Но он один. Так не ходят. Так стоит.

Барсуков уехал, а Северин остался и до вечера ходил по берегу. Вода была гладкая, как жесть, в ней отражались облака, и от этого казалось, что под водой есть второе небо, темнее и глубже.


Сельсовет. Вечер

В сельсовете его ждал Пилипенко.

— Андрей Петрович, люди боятся. С утра у магазина разговоры: маньяк. Я им говорю: милиция работает. А они: чего тогда к воде не пускают?

— И что вы им говорите?

— Что санэпидстанция.

— Говорите так и дальше. Пока я не скажу иначе.

— А когда скажете?

— Когда найду.

Пилипенко помолчал и добавил то, чего Северин не ожидал:

— Вы не затягивайте. У нас через месяц уборочная. Если люди начнут бояться на воду выходить — плана не будет. А если плана не будет — приедут из края.

Домой он вернулся к девяти, и Пашка, сидевший на кухне над тарелкой макарон, спросил:

— Ты где был?

— На работе.

— А чего такой?

Северин посмотрел на себя в зеркало и увидел человека в мятой рубахе, с серым лицом.

— День тяжёлый.

Он сел напротив и рассказал сыну про рыбака: что человек погиб в станице, что милиция ищет, что всё будет хорошо. Говорил ровно и всё время смотрел на тарелку. Пашка кивнул и вернулся к рисунку, и Северин увидел, что он рисует не танк и не самолёт, а лиман: камыш, воду и лодку.

— Паш, а чего ты лиман рисуешь?

— Не знаю. Просто. Лежал на диване, смотрел в потолок и слушал, как в соседней комнате дышит Пашка. За окном было тихо; время от времени проходила машина, и свет фар полз по потолку и уходил.


Ерик. Ночь

В два часа ночи он встал, оделся и поехал в Курчанскую.

Девятого июня, в два часа сорок, они с Гончаром стояли на берегу ерика: у Гончара в руках был фонарь, у Северина — пистолет, и оба чувствовали себя глупо.

— Что мы тут ищем?

— Не знаю. Я хочу посмотреть на воду ночью.

Вода была чёрная, ровная, и в ней отражались звёзды. Камыш стоял стеной, и в нём не было ни звука: ни лягушек, ни птиц, ни ветра — только комары, которых нельзя было ни смахнуть, ни убить.

— Тихо, — сказал Гончар шёпотом. — Я тут два года живу. Такой тишины не слышал.

Северин тоже не слышал. Он смотрел и в какой-то момент — потом не смог бы сказать, в какой именно, — почувствовал, что метрах в двадцати от берега, там, где камыш подходит к самой воде, что-то есть. Не тень, не движение — как будто воздух в одном месте стал плотнее.

— Свети.

Луч прошёл по камышу, по воде, по траве и ничего не нашёл. Камыш стоял, вода блестела, и в ней медленно, один за другим, поднимались пузыри: три, четыре, пять, ровно, с одинаковыми промежутками, как будто внизу кто-то дышал.

— Это рыба, — сказал Гончар. — Это сазан. Они так делают.

— Да. Рыба.

Он не опускал пистолет. Пузыри поднимались ещё минуты две, потом прекратились, и на воде остались расходиться круги.

— Поехали, — сказал Северин.

У мотоцикла Гончар всё-таки спросил:

— Андрей Петрович. А если это не рыба?

Северин сел в коляску и посмотрел на воду.

— Тогда мы вернёмся. И не вдвоём.


Ерик. Утро. Прочёсывание

К девяти утра у сельсовета стояли двенадцать человек: Северин просил пятерых, но пришли рыбаки из первой и третьей бригад, два пенсионера, Игнат и молодой человек в очках и кедах, с блокнотом.

— Это кто?

— Учитель, — сказал Пилипенко. — Из школы. Краеведением занимается. Я его не звал.

Учитель подошёл сам: Аркадий Ильич, преподаёт историю и немного биологию, в институте учился на биофаке два курса и знает, как выглядят следы животных.

— Нельзя, — сказал Северин. — Идите в конце. И ничего не трогайте.

Они шли вдоль ерика цепью, в десяти шагах друг от друга. Прочёсывание — самое скучное, что бывает на войне и в милиции: люди смотрят вниз, через полчаса у них ломит шею, а ещё через полчаса они начинают разговаривать.

Через час нашли кед. Нашёл его учитель, и не в воде, а в камыше, метрах в четырёхстах от того места, где лежал Коваль: кед стоял на кочке, ровно, носком к воде, и был сухой.

— Второй где?

— Не нашли. Весь берег прошли.

— Аркадий Ильич, какое животное может унести обувь и поставить её?

— Никакое. Собака унесёт и бросит, лиса унесёт и закопает. Но поставить и развернуть носком к воде — это не животное. — Он поправил очки. — Это человек. Или кто-то, кто думает как человек.

Северин завернул кед в газету и отдал Гончару.

— Отвезите в Темрюк, скажите Барсукову, чтобы снял. И найдите рыбака, который видел лодку. Не «кто-то видел», а конкретно. , и там его ждал звонок из Краснодара.

— Капитан Северин? Штерн, Тамара Львовна. Я приеду завтра, но хочу задать несколько вопросов сейчас. Кожа снята целиком?

— Целиком. От лодыжек до плеч.

— Одним куском?

— Похоже, что одним.

— А голова?

— Голова на месте. Снята кожа с тела, с головы тоже, но лицо целое.

В трубке помолчали.

— Это очень сложно, — сказала Штерн. — Снять кожу с лица, не повредив его, — это работа. Это не разделка. Это ремесло.

— Тамара Львовна, крови нет. Совсем. Вы такое видели?

— Нет. И я не хочу вам врать: я не знаю, как это возможно. Приеду завтра и посмотрю сама. И, капитан, не трогайте тело: не мойте, не переворачивайте. И скажите вашему криминалисту, чтобы снял всё, что можно снять.

— Уже сняли.

— Хорошо. И ещё: у вас есть собаки?

— Есть. У участкового дворовая, и на заставе служебная.

— Проверьте, как они ведут себя у воды. Собаки чувствуют то, чего мы не видим. Если отказываются идти — это уже информация.

Он положил трубку и посмотрел в окно. По улице шли люди, один нёс арбуз на животе, обхватив руками, и это было так обыкновенно, что Северин на секунду почувствовал что-то вроде зависти.


Участковый пункт. Вечер

Вечером он застал Гончара за письменным столом: тот писал третий вариант рапорта и, когда Северин вошёл, отложил ручку и вытянулся.

— Сиди. Что пишешь?

— Рапорт. Как обнаружил тело.

Северин прочитал. Рапорт был честный и беспомощный: «обнаружен труп гр. Коваля Г. И. без кожного покрова, с признаками насильственной смерти». Дальше шло описание, и в описании всё было правильно, и от этой правильности становилось тошно.

— Нормально. Только здесь напиши: «позвоночник извлечён и уложен на грудную клетку». Это важно.

— Почему?

— Потому что тот, кто это сделал, хотел, чтобы мы это увидели.

Гончар кивнул и сел переписывать.

— Виктор. Ты как?

— Нормально.

— Не ври.

Гончар помолчал.

— Я ночью не спал. Лежал и думал: а если он придёт ко мне домой? У меня хата на краю, за огородом сразу камыш. Я даже дверь на засов закрыл. Первый раз за два года.

— Это правильно. Засов — это правильно.

— Вы смеётесь?

— Нет. Мне мой первый начальник говорил: страх — это не то, что мешает работать. Страх — это то, что заставляет тебя проверять засов. А проверять засов — это работа.

— А потом?

— А потом привыкнешь. Не к страху. К работе.

Он встал и у порога обернулся.

— И, Виктор. Ты не думай, что ты один. Я тоже боюсь. Просто я это делаю дольше.


Берег. Ночь. Пост

Ночью они выставили на берегу пост — неофициальный, нигде не записанный: Пилипенко нашёл трёх человек, согласных просидеть ночь у ерика с фонарём и ружьём, — Игната, рыбака Демина и старика Лаврентьева, который сказал, что дома ему всё равно не спится.

— Если что — стреляйте в воздух, — сказал им Северин. — Не в него, в воздух. И сразу уходите к дороге. Вы не охотники, вы свидетели: ваша задача — увидеть и уйти.

Он уехал в станицу, но заснуть не смог: лежал на койке и слушал, как за окном что-то шумит, и в какой-то момент понял, что ветра нет, а шум есть — ровный, тяжёлый, как будто далеко, за камышом, кто-то очень большой и очень медленный перебирает воду. Он вышел на крыльцо, смотрел в темноту: ничего не было видно, а шум то пропадал, то возвращался, и был он ритмичный, как дыхание, и шёл не от воды, а как будто из самой земли.

Часа в четыре утра пришёл Игнат — один, с фонарём.

— Андрей Петрович. Там Демин. Говорит, что видел.

Демин сидел на перевёрнутой лодке, бледный, руки тряслись.

— За камышом. Оно стояло, у поворота, метров тридцать. Высокое, выше человека. Я думал, пень, посветил — а оно стоит. И глаза.

— Какие?

— Жёлтые. Я не пил, товарищ капитан.

— Оно ушло?

— Ушло. Как только я светанул — сразу. Но не побежало. Оно как будто посмотрело и ушло. Спокойно.

Северин присел у воды. На мокром иле, у самой кромки, был след: один, тридцать четыре сантиметра, пять пальцев, три борозды в каждом. И свежий — вода ещё не успела его залить.

— Игнат, сходите за Гончаром, принесите рулетку и фотоаппарат. И скажите Пилипенко, чтобы к семи утра у сельсовета собрались все, кто ходит на воду. Я хочу, чтобы они увидели. Пока не увидят — будут думать, что это выдумки, и ходить к воде. . Барсуков привёз гипсовый слепок и поставил его на стол, вынесенный из помещения на крыльцо. Слепок был тяжёлый, серый, с чёткими бороздами, и рядом с ним лежала рулетка. Люди подходили по одному, смотрели и отходили.

— Это чего? — спросил кто-то.

— Это след, — сказал Барсуков. — Тридцать четыре сантиметра. Пять пальцев. Когти.

— Это с чего такой?

— Мы не знаем.

Тётя Шура подошла, посмотрела и сказала:

— Это не зверь. У зверя лапа круглее. Это как человеческая, только большая.

— У человека нет когтей.

— А я и не говорю, что человек.

Дед Степан стоял в стороне, у лавки, и не подходил.

— Степан Данилович, а вы чего не смотрите?

— А я его видел. Мне смотреть не надо.


Крыльцо. Утро

Подошла Надя. Она была в чёрном платке, с обветренным лицом, и держала за руку младшего.

— Покажите.

— Надя, не надо.

— Покажите.

Он не показал. Взял её за локоть и отвёл в сторону, и она шла, не сопротивляясь, и только у стены сказала:

— Я хочу знать, от чего он умер.

— Он умер быстро. Я вам это уже говорил.

— Вы говорите, что быстро. — Она посмотрела на него. — А я ночью думала: а вдруг он звал меня? Вдруг он кричал, а я не слышала?

Северин молчал.

— Вы не знаете, — сказала она.

— Не знаю. Но я знаю, что кричать он не стал бы. Он бы дрался.

Надя кивнула, и в её глазах что-то изменилось — не потеплело, а стало твёрже.

— Найдите его. Не для меня. Для пацанов, чтобы они выросли и знали, что за отца кто-то ответил.

Она ушла. Северин вернулся к крыльцу, где народу стало ещё больше, и понял, что говорить нужно сейчас: через пять минут они начнут расходиться, и тогда он не соберёт их снова.

— Товарищи. Я скажу коротко. На лимане есть то, чего мы не знаем. Оно убило четверых. Оно ходит по воде и не оставляет следов, кроме одного, — он показал на слепок, — и оно ещё здесь. Поэтому с сегодняшнего дня к воде не ходить: ни на рыбалку, ни за камышом, ни купаться. Кто живёт у воды — закрывать ставни и двери на ночь. Кто услышит что-то в камыше — не смотреть, а уходить и звонить в сельсовет. Посты выставлены, но посты не закроют весь берег.

— А надолго? — спросил рыбак из первой бригады.

— Пока не поймаем.

— А если не поймаете?

Северин посмотрел на него.

— Поймаем.

Он сказал это ровно, и в голосе была та уверенность, которой он сам не чувствовал, и люди, услышав её, стали расходиться спокойнее, чем пришли.

Учитель подошёл последним.

— Капитан. Вы уверены, что это не человек? Я не спорю, я хочу понять. Человек в костюме, с приспособлением, которое оставляет такие следы, — это же возможно?

— Возможно. Только человек в костюме оставляет другие следы: он ест, спит, покупает хлеб, ходит в туалет, он где-то живёт. — Северин кивнул на слепок. — А это живёт в воде.

— А если оно живёт в воде, почему выходит на берег?

— Вот это самый правильный вопрос, который мне сегодня задали.


Морг. День. Штерн

Он вернулся в пункт, сел за стол и посмотрел на часы. В одиннадцать из Краснодара должна была приехать женщина, которая читает трупы как газету; до неё оставалось три часа. Он открыл блокнот и стал записывать всё по порядку: тело, круг травы, след, кед, пузыри, ночной шум, слова Демина. Писал и видел, как из этого складывается что-то, чего он пока не понимал, но что уже имело форму, как имеет форму слово, которое вертится на языке и не произносится. Последняя строчка получилась такой: «След один. Он не ходит — он стоит». Северин перечитал её и подчеркнул.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошёл Гончар, с фуражкой в руке и с лицом человека, который не спал.

— Андрей Петрович. Там женщина приехала. Из Краснодара.

Северин посмотрел на часы: было без пятнадцати одиннадцать.

— Рано.

— Она сказала, что не могла ждать.

— Ну что ж, — сказал Северин. — Тогда пойдём встречать.

Тамара Львовна Штерн оказалась не такой, как он представлял. Он ждал женщину в очках, с папкой и усталым лицом, а приехала женщина в брезентовой куртке, в кедах, с рюкзаком за спиной, и первой её фразой было не «здравствуйте», а «где можно помыть руки». Ей было под пятьдесят, волосы она стригла коротко, седину не прятала.

— Капитан, я вас наслушалась по телефону. Теперь я хочу посмотреть.

В морге она работала два часа: поворачивала тело, смотрела на срез, подносила лупу и долго не отрывалась, бормотала себе под нос не слова, а звуки, и в какой-то момент отошла к стене и стояла там, глядя в пол.

— Это не нож, — сказала она наконец.

— А что?

— Не знаю. Нож оставляет след, лезвие — это линия. А здесь срез ровный, как будто кожу сняли не лезвием, а… как будто её сняли руками. Но руками так не снимают. — Она помолчала. — И крови нет, и это не потому, что её вылили, — её не было. Сосуды пустые и чистые, как будто кровь ушла сама.

— Куда?

— Вот этого я не знаю.

Она села на табурет.

— Капитан, тот, кто это сделал, умеет снимать кожу. Не «может», а умеет — как портной умеет шить. Он знает, где держать, как вести, где остановиться. Это не убийство. Это работа. И у неё есть цель: позвоночник вынут целиком и уложен. Так делают, когда берут то, что нужно, и оставляют то, что не нужно. Только он его оставил — значит, хотел, чтобы мы это увидели. И ещё: это не первое тело. И, судя по характеру повреждений, не последнее. Мне нужно посмотреть на место.

На ерике она сразу перестала быть усталой женщиной и стала собранной и быстрой. Остановилась у круга примятой травы, долго смотрела.

— Здесь он стоял. И ждал.

— Почему вы так думаете?

— Потому что трава примята ровно. Он не ходил. Он стоял и ждал. — Она присела у следа. — Тридцать четыре сантиметра, пять пальцев, три борозды. Я не знаю, что это, но знаю, что это не волк, не медведь и не человек. И это не сумасшедший в костюме: сумасшедший не умеет так работать. А этот умеет. Я остаюсь. Мне нужно три дня. И скажите людям, чтобы не ходили к воде. Не «не рекомендуется» — не ходили.

— Уже сказал.

— Тогда скажите ещё раз.


Берег. Ночь. Разговор

Она уехала в станицу, а Северин остался на берегу. Вода была гладкая, как жесть, в ней отражалось небо, и в этом небе ничего не было.

И в этот момент он понял, что не боится. Понял с той холодной ясностью, с какой понимают вещи, которые не хочется понимать: он не боялся, потому что бояться было поздно. Страх — это когда есть выбор. А выбора у него не было: он уже был в этом, и в этом были его люди, его станица, его сын и та женщина в чёрном платке, которая просила найти того, кто ответит.

Он сел в машину и поехал в станицу. Через три дня Штерн должна была сказать ему что-то, и он уже знал, что это ему не понравится, и ошибался: то, что она скажет, окажется самым простым из всего, что ему предстояло услышать.

Ночью в станице не спали. Это было заметно не по окнам — окна как раз закрыли, — а по звукам: кто-то таскал воду, кто-то закрывал ставни, кто-то проверял засовы; где-то заплакал ребёнок, и его сразу успокоили, и стало ещё тише.

Гончар сидел на крыльце своего пункта с фонарём и смотрел на дорогу.

— Ты чего? — спросил Северин.

— Стерегу.

— Кого?

— Не знаю. — Он помолчал. — Вас.

Северин сел рядом.

— Андрей Петрович. А вы верите? В то, что это не человек?

— Я верю в след. В кед на кочке. В позвоночник на груди. В то, что оно стоит и ждёт. — Он помолчал. — А во что из этого складывается — я не знаю.

— А если это правда?

— Тогда мы будем иметь дело не с преступником.

— А с кем?

Северин не ответил. Он смотрел в темноту, и в этой темноте, за огородами, за камышом, ничего не было видно, и вместе с тем было что-то, что он чувствовал так же ясно, как чувствовал когда-то в детстве, что в комнате кто-то есть.

— Иди спать. Завтра будет день.

Гончар ушёл, а Северин просидел до рассвета, и ничего не случилось, и это было хуже всего: тишина, обычная, глухая, полная комариного звона и далёкого лая собак. Он не видел того, кто стоял у самой воды и смотрел на тёмные крыши. Но он это чувствовал.

А когда рассвело и над лиманом поднялся туман, ровный, как молоко, он встал, размял затёкшие ноги и пошёл к машине, и по дороге подумал о том, что сегодня нужно сделать ещё много всего: поговорить с Калюжным, отвезти бумаги, найти рыбака, который видел лодку, — и что всё это будет обычной работой, и что в этой обычной работе и было спасение.

Работа держала.

Он сел в машину и поехал в Темрюк, и дорога была пустая, и солнце вставало слева, и в его свете лиман был как расплавленное олово.

Глава 2. Скальпель и протокол

Природа не прощает небрежности. Она прощает только отчётность.

Из брошюры краевого общества охраны природы, 1979 год

Штерн приехала десятого июня, в одиннадцать утра, попутной «Волгой» краевого управления, и первым делом попросила не рассказывать ей ничего — ни о теле, ни о том, что говорят в станице, ни о том, что она увидит на столе.

— Совсем ничего? — уточнил Северин, который встречал её у больничного забора и уже держал наготове папку с протоколом.

— Совсем, — сказала она и поправила ремень сумки. — Вы расскажете мне потом, когда я посмотрю. Иначе я буду смотреть то, что вы рассказали, а не то, что лежит передо мной. А это, поверьте, разные вещи, и разница между ними иногда стоит человеку года работы.

Она была невысокая, плотная, в сером костюме, который в эту жару выглядел издевательством над здравым смыслом, с короткой стрижкой и лицом человека, который спит по пять часов и давно считает это нормой. Восемнадцать лет стажа. В краевом бюро про неё говорили, что она читает труп как газету, и, как всякая хорошая формула, это было и правдой, и неправдой: труп она читала медленно, зато всегда дочитывала до конца, включая то, что напечатано мелким шрифтом.

Дорога из Краснодара заняла четыре часа. Штерн сидела на заднем сиденье рядом с чемоданом, в котором лежали её инструменты, и смотрела в окно не потому, что ей было интересно, а потому, что не хотела разговаривать с водителем. Сначала шли поля, выгоревшие до соломы, потом сады, потом начались плавни, и воздух стал густым, солёным. Водитель молчал, и это было правильно.

За восемнадцать лет работы ей приходилось выезжать на всякое: на пожары, на утопленников, на аварии, где человека собирали по частям и потом объясняли родственникам, что это он. Она привыкла, что тело — это документ и что документ всегда что-нибудь говорит, если уметь читать. Но здесь что-то было не так ещё до того, как она увидела тело: не то, что говорил Северин по телефону, а то, как он это говорил — короткими фразами, ровным голосом, будто читал по бумажке. Так говорят люди, которые поняли, что столкнулись с чем-то, для чего у них нет слов. Штерн знала этот голос: она сама так говорила в шестьдесят восьмом.

Машина въехала в Темрюк. Низкие дома под черепицей, акации в пыли, очереди у магазинов, старухи на лавках — обычный южный город, и в нём не было ничего, что могло бы подготовить человека к тому, что лежало в трёх километрах отсюда. Люди покупали хлеб, ругались у колонки, и никто не знал, что рядом, в воде, живёт что-то, что умеет снимать кожу, как хирург снимает повязку.

Районная больница стояла на окраине, за невысоким забором, и морг был в отдельном флигеле за котельной — приземистом здании из силикатного кирпича с окнами, замазанными мелом до половины. У крыльца её ждали двое: капитан Северин, которого она видела один раз на совещании в крае, и пожилой мужчина в белом халате, с лицом человека, который давно ничему не удивляется и хочет, чтобы так продолжалось и дальше.

— Штерн, — сказала она, выходя из машины. — Тамара Львовна.

— Гаркуша, — сказал пожилой. — Заведующий. Я тут сорок лет.

— Знаю. Мне говорили.

Гаркуша посмотрел на её чемодан, и в этом взгляде было что-то, что ей не понравилось: не страх, а внимательность, как у человека, который проверяет, хватит ли у приезжего твёрдости.

— Я его не трогал, — сказал он. — Я посмотрел глазами. Я, знаете, сорок лет работаю, всякое видел, но тут посмотрел и решил, что руками не надо.

bannerbanner