
Полная версия:
КРАСНАЯ ОХОТА

Асмодей Денница
КРАСНАЯ ОХОТА
Пролог. Падение звезды
Кто уходит в камыш в грозу — обратно не выходит.
Из тетради деда Степана Хмары, станица Курчанская
Гроза над Таманью собиралась весь вечер, и вечер выдался такой, каких за тридцать лет не набирается и десятка: тихий, душный, с неподвижным воздухом, в котором каждый звук разносился дальше обычного. С запада, из-за моря, приползла тяжёлая сизая стена облаков, заслонила звёзды одну за другой, и к девяти над Курчанским лиманом уже не осталось ни просвета, ни ветра. Пахло гнилой рыбой и тиной, и ещё чем-то кислым, будто земля вспотела перед дождём.
В такие вечера станица не засыпала, а томилась: у колонки стояла очередь с ведрами, возле клуба пацаны гоняли мяч, пока не стемнело, а из четырёх открытых окон, где стояли телевизоры, неслось бормотание про Олимпиаду — про то, что в Москве теперь не протолкнуться, что милиции туда согнали видимо-невидимо, а в районе остались одни отпускники да старики. Говорили и про другое: что в плавнях опять кто-то ставит сети, что рыбы стало меньше, что с той стороны лимана снова видели огонь. Рыбаки говорили, что перед грозой рыба глупеет и идёт в сеть сама; старики говорили другое — что она уходит и что тот, кто в такую ночь поставит сеть, к утру найдёт в ней только тину. Кто из них был прав, никто не проверял, потому что в грозу на лиман не ходил никто, и это было единственное правило, которое в станице соблюдали без напоминаний.
Григорию Ковалю было тридцать два. В рыбколхозе он числился мотористом, но жил с воды: сеть, лодка, перемёт, две кадки соли в сарае и привычка уходить на лиман так, как другие уходят на работу. Жена Надя работала в столовой при школе, старший сын перешёл в шестой класс, младший — в первый, мать лежала в горнице и по ночам кашляла так, что Коваль просыпался и лежал, глядя в потолок, пока кашель не отпустит. Крыша сарая была покрыта наполовину: денег на второй рулон не хватало, он собирал их с июня, по три-четыре рубля за ночь, и в блокноте, который лежал в кухонном ящике, было выведено: «рубероид — 18 р., гвозди — 1 р., закурить — отдельно».
Утром Надя сказала, чтобы он не ездил сегодня на воду. Сказала просто, между делом, вытирая руки о фартук, и не поднимала глаз, потому что знала: поднимет — он начнёт спорить. Ей приснилось, будто вода стоит в хате ровно по пояс, тёплая и мутная, и в ней плавает что-то большое, тёмное, и она не может дотянуться до детей, потому что руки не слушаются. Коваль засмеялся и сказал, что если бы снам верить, он бы сроду рыбы не поймал, что рыбаку сны не указ и что он не девка, чтобы бояться воды. Надя не обиделась — она редко обижалась, — только посмотрела на него и сказала: «Ну смотри». А он подумал про второй рулон рубероида, который надо купить в Темрюке, и про то, что до конца июня крышу нужно закрыть: в июле начнутся дожди, а в августе уже поздно.
День прошёл, как проходили все дни. В рыбколхозе чинили невод, в обед дали два рубля премии за май и сказали, что рубероид, может быть, будет в июле, а может быть, и нет, потому что всё идёт в Москву, на Олимпиаду. Домой Коваль вернулся в шесть, поправил сыну удочку, поужинал и вышел во двор. Небо на западе стало тяжёлым и мутным, как вода в стакане, и в нём что-то медленно перестраивалось, как перестраивается толпа перед выходом на площадь.
— Ты надолго? — спросила Надя из двери.
— Часа на два. Может, на три.
— Гроза будет.
— Ну и что? Я в грозу не сахарный.
Она ничего не ответила. Стояла в дверях, вытирая руки о фартук, и смотрела, как он привязывает сеть к багажнику велосипеда, и в её лице было то, чего он не любил: не тревога, а терпение — терпение человека, который знает, что спорить бесполезно, и уже решил промолчать.
— Надя. Вернусь — крышу докроем. Три ночи, и всё. Я у Гришки рубероид возьму, он обещал.
— Ты у Гришки с марта берёшь.
— Ну вот, возьму и отдам.
Она подошла и поправила ему воротник — просто так, без причины, как поправляют воротник мужу, который уезжает на полчаса.
— Вернись до грозы, — сказала она.
— Ладно.
Сеть он ставил в ерике — узкой протоке между лиманом и камышовым озерцом, куда не ходил никто. Место знали двое: он и дед Степан Хмара, но дед был стар и в воду уже не лез, а только спрашивал по утрам, как брало. Здесь всегда шла тарань, а по осени заходил сазан, тяжёлый, как чугунное колесо, и тогда Коваль возвращался домой мокрый и злой, но с рыбой, и Надя варила уху, и в хате пахло так, что соседи заходили без приглашения.
Коваль прислонил велосипед к кусту бузины, снял кеды, поставил их на берегу пятка к пятке, чтобы не набрали воды, закатал штаны и вошёл в воду. Вода была тёплая, как парное молоко: она держала его за икры, липла к коленям, и в ней было что-то живое — не рыба, а сама вода, её густая маслянистая тяжесть, которая не отпускала, а будто обнимала. Комары не звенели, и в камыше стояла та выжидающая тишина, от которой человек начинает дышать ртом, хотя воздуха хватает.
Он вошёл по пояс и остановился, чтобы привыкнуть: так учил отец — не лезь сразу, постой, дай воде тебя узнать. Отец был рыбаком, как и дед, и умер на воде в шестьдесят восьмом, на Ахтанизовском, когда тянул сеть: сердце остановилось, и его вытащили уже мёртвым. Ковалю тогда было двадцать, и он помнил, как кто-то сказал: «Вода забирает своих». Он тогда не поверил. Потом поверил.
Ерик был неглубокий — в самом глубоком месте по грудь, — и дно у него было илистое, тёплое. Коваль знал здесь каждый корень, каждый затопленный пень, каждую ямку; мог пройти по ерику ночью, с закрытыми глазами, и не оступиться. И всё-таки сегодня ему было не по себе. Может быть, из-за грозы, которая не приходила и не уходила, а стояла на месте, как человек у двери, который не решается войти. Может быть, из-за сна Нади. Может быть, из-за того, что за весь день он не слышал ни одной лягушки, — а лягушки в июне верещат так, что закладывает уши, и замечаешь их только тогда, когда их нет.
Он оглянулся. Камыш стоял стеной, высокий, серый в темноте, и в нём ничего не двигалось; на берегу белели кеды. Коваль посмотрел на них и почему-то подумал, что надо было их развернуть носками к воде. Он тряхнул головой, отгоняя дурь, и стал разматывать сеть: распутал верхний узел, разложил её на руке — тяжёлую, мокрую, пахнущую тиной и дёгтем, — проверил грузила и поплавки. Сеть была старая, но хорошая, и он знал её на ощупь лучше, чем собственную ладонь.
— Ну, — сказал он вслух. — С богом.
Он сделал шаг, и в этот момент у него по спине прошёл холодок — тот самый, который люди называют «кто-то смотрит». Он был острым, как сквозняк, и от него стало ясно, что он здесь не один и что тот, кто смотрит, стоит будто за спиной, прямо напротив незащищённого места между лопатками. Коваль замер, стоя по пояс в воде, и слушал: лягушки молчали, птицы молчали, вода стояла неподвижно.
— Чудит, — сказал он тихо и сделал ещё шаг.
И в этот момент в небе стало светло. Свет пришёл с юго-востока, низко, будто кто-то провёл по небу зелёной хворостиной. Не молния: у молнии есть излом и гнев, и после неё остаётся запах озона и грохот, а тут была ровная холодная дуга, и она не погасла, а втянулась в землю за горизонтом, за плавнями, туда, где лежали топкие острова. Коваль успел подумать две вещи: что это, наверное, военные что-то пускают с полигона — и что Надя просила не ходить сегодня в воду, потому что ей приснилось.
Через три секунды удар пришёл не с неба. Вода вздулась — не всплеснула, не закипела, именно вздулась, как вздувается тесто, — поднялась из-под ног, толкнула его в грудь, вышибла воздух, и в то же мгновение по лиману пошёл тяжёлый низкий гул, от которого заныли зубы. Сеть вырвало из рук и унесло. Коваль упал на спину, хлебнул воды, вскочил, побежал — вода не пускала, держала за штаны, за колени, — и всё-таки выбрался на берег, на илистую, тёплую от дня полосу.
Он стоял на четвереньках, с него текла вода, в ушах стоял звон, и он слышал, как в камыше, медленно и будто нехотя, начали квакать лягушки. На острове горел огонь. До острова было метров пятьсот, и Коваль знал его наизусть: топкий, в кустах, с одной сухой кочкой посередине, куда изредка выходили кабаны. Никто там не жил и не мог жить. А сейчас над кустами стояло рыжее пятно, ровное, как от костра, и в этом пятне двигались тени — не суетливо, а медленно и по кругу, как ходят люди, когда что-то делают и знают, что делают.
Ему хотелось думать про браконьеров: что кто-то приехал на лодке, развёл костёр, ловит его рыбу и смеётся. Он даже сделал шаг к велосипеду, чтобы ехать к деду Степану и сказать: там люди, чужие, надо бы посмотреть.
И в этот момент справа, в камыше, щёлкнуло.
Звук был негромкий и очень отчётливый: сухой, механический, как щелчок затвора, только глуше, будто его прикрыли ладонью. Через секунду он повторился — левее. Коваль достал из-за пояса нож: самодельный, из фрезы, с рукоятью, обмотанной синей изолентой. В руке он стал тяжёлым и бесполезным.
— Эй! — сказал Коваль в камыш. — Вы чего?
Камыш молчал.
— Я милицию вызову. Тут рыбколхоз, между прочим.
Камыш качнулся. Ветра не было, и он качнулся не весь, а полосой, будто по нему провели рукой. Коваль попятился к велосипеду и увидел фигуру. Она стояла в двадцати шагах, между кустом бузины и водой, и была выше человека на голову, а то и больше. Не сутулая, не горбатая — ровная, как столб. На голове у неё было что-то вроде маски или шлема, из прорезей шёл жёлтый свет, ровный и спокойный, и этот свет смотрел прямо на него.
Коваль не помнил, как повернулся. Помнил, что бежал по колее, по тёплой пыли, босиком, и что щелчки шли за ним — один, другой, третий, — и что ноги у него были быстрые, как в молодости, как в армии, как на соревнованиях в Темрюке, где он взял третье место по бегу. Колея вывела его к кукурузе, и он свернул в неё, потому что кукуруза — это укрытие, потому что в кукурузе можно затаиться, потому что так делают все, кого гонят. Он бежал между рядами, и листья хлестали его по лицу и по плечам, и один раз он упал, и встал, и побежал снова, и во рту у него был вкус пыли и крови.
Позади было тихо. Вот это и было самое страшное — не топот, не дыхание, не треск веток, а именно тишина: ничего, что издаёт человек, когда бежит. Только щелчок, потом тишина, потом ещё один щелчок, уже с другой стороны. Коваль остановился, согнувшись, держась за колено, и в этой тишине вдруг понял то, что до него не доходило ни в камыше, ни на берегу: его не гонят, его ведут. Так ведут корову, когда надо загнать её в ворота: сзади идут спокойно, а спереди уже стоит человек и ждёт.
— Милиция! — крикнул он, и голос ушёл в кукурузу и вернулся каким-то маленьким, чужим. — Люди! Здесь люди!
Никто не отозвался. До станицы было два километра, и в станице спали, и окна были закрыты от комаров, и никто бы не услышал, даже если бы он кричал всю ночь. Он пошёл вперёд, уже не бегом, а шагом, тяжёлым, осторожным, раздвигая стебли руками, и вышел на край поля. За полем была дорога, а за дорогой — камыш и вода. И на дороге, в двадцати шагах, стояла фигура. Она стояла спокойно, как стоит человек, который вышел на дорогу подождать попутку; жёлтый свет из прорезей маски лежал на пыли ровным пятном.
Коваль попятился и побежал вбок, вдоль поля, к ерику, потому что вода — это его, потому что он знал здесь каждую ямку, потому что в воде он был быстрее. Он успел пробежать метров сорок. Второй стоял у ивы, у самой воды, и Коваль увидел его и остановился так, что едва не упал. А третий щёлкнул за спиной. Они не бежали за ним. Они просто оказались там, куда он бежал, — все трое, спокойно, без спешки, будто знали дорогу лучше, чем он. Коваль повернулся, и в этот момент ему стало по-настоящему страшно: не так, как в камыше, когда страх гонит вперёд, а так, как бывает во сне, когда понимаешь, что ноги не слушаются и что бежать некуда.
Он достал нож. В темноте он выглядел смешно.
— Не подходи! — сказал Коваль. — Я тебя порежу. Я серьёзно.
Фигура впереди склонила голову набок. И тогда Коваль сделал то, чего сам от себя не ожидал: он не побежал и не бросил нож — он пошёл на неё, держа нож перед собой, и кричал что-то бессвязное, про милицию, про станицу, про то, что за него будут искать, — и в этом крике была не храбрость, а последний отчаянный расчёт человека, который понял, что его загнали. Он сделал шагов пять. Фигура не двинулась. Она стояла и смотрела, и в её позе было что-то, чего Коваль не понял и уже не успел понять: не угроза, а интерес. Так смотрят на человека, который впервые в жизни делает что-то достойное.
Он ударил ножом. Клинок прошёл по пластине и скользнул, высекая короткую искру, и руку Коваля дёрнуло так, что нож вылетел. Фигура оказалась впереди — вышла из-за куста у самой воды и стояла, чуть склонив голову; в руке у неё был длинный изогнутый матово блестящий предмет, похожий на серп, которого не бывает. Коваль остановился так резко, что упал на колени, и в этот момент увидел остальных: одну слева, у ивы, вторую справа, у самой кромки камыша. Они не дышали. Он слышал другое: тихое шипение, ровное, как у паровой машины, и очень слабый запах — озон, металл и приторно-сладкое, как от подгнившего варенья.
— Ребята, — сказал Коваль. — Я же ничего. Я сейчас уйду.
Он поднял нож.
Лезвие вошло ему в основание черепа, и это было не больно, а горячо. Слух умирал последним: Коваль ещё слышал, как шумит кровь, как шипит паровая машина и как в камыше совсем рядом осторожно квакнула лягушка. Последняя мысль была короткой и совсем не про Бога: «Надя. Крыша в сарае. Мальчишкам удочки обещал».
Работа заняла двадцать семь секунд.
Тха'де — «идущий по следу»; имена у его народа давали не за род и не за наследство, а за ремесло, и произносили с короткой гортанной паузой, которую чужое горло не воспроизводит.
Он работал не спеша. Кожа сходила легко, как мокрый шёлк, если знать, где держать, а он знал, где держать и под каким углом вести резец. Инструменты лежали в поясном креплении, каждый на своём месте, и рука находила их без взгляда. Он вскрыл грудную клетку, развёл рёбра, вынул позвоночник единой дугой — от атланта до крестца — и уложил его на грудь, как укладывают на стол хороший инструмент после работы. На черепе он оставил три параллельные борозды и косой штрих — знак первой охоты, знак того, что здесь работал ученик и что работа принята; на позвонках — короткие насечки, по одной на каждый: крупный двуногий, годен, уязвимость — шея, глаза, пах.
Кровь добычи он размазал по предплечью, от запястья к локтю: её полагалось носить до заката следующего дня, и, пока она сохнет, ты ещё не охотник, а ученик.
Тха'де сел на пятки и посмотрел на воду. Человек был сделан и лежал на траве аккуратно, как лежит работа после работы, а в двух километрах отсюда спали другие: целая стая, которая не знает, что на неё охотятся, и которая, если узнает, может оказаться опасной не силой, а числом.
Это была интересная мысль.
Он достал из нагрудного крепления диск — плоский, тёмный, с зелёным отливом по краю, — и положил на ладонь. Диск был холоден. Он всегда был холоден, пока рядом не появлялось что-то, что стоило внимания: тогда он теплел, ровно и медленно, как нагревается камень под утренним солнцем.
— Ещё нет, — сказал он вслух. — Но будет.
Сзади подошёл Сайн'де, глядя не на работу, а на горизонт; капсула-проба в его руке тихо потрескивала, разбирая воздух на состав.
— Кислород выше нормы на двенадцать, — сказал он. — Вода жёсткая. Семь видов паразитов в верхнем слое. И ещё что-то, чего я не знаю: оно живое и не живое одновременно. Как будто здесь всё живёт вместе и не мешает друг другу.
Дор'ур, стоявший у воды, повёл головой.
— Тишина неправильная, — сказал он. — Они не знают. Ни один не знает. Если дичь не знает об охотнике, это не охота, это бойня.
— Они узнают, — сказал Тха'де, поднимаясь. — К утру узнают.
— И что тогда?
— Тогда начнётся.
Дор'ур долго смотрел на воду.
— Ты торопишься. — Он помолчал. — А охота начинается не тогда, когда ты этого хочешь, а тогда, когда дичь этого заслуживает.
— Он шёл на меня с ножом.
— Отчаяние — не достоинство. Достоинство — это когда есть выбор и время выбрать. У него не было ни того, ни другого.
— Тогда мы дадим им время, — сказал Тха'де. — И выбор.
Сайн'де поднял капсулу.
— Их очень много, — сказал он. — В той стороне, — он показал на восток, — стоит шум, какого я не слышал ни на одной планете. Как будто за камышом гудит огромный улей.
Дор'ур усмехнулся коротко, одним звуком, и повернулся к Тха'де. — Слушай хорошо. Мы здесь на семь циклов. Три трофея — и мы уходим. Каждый возьмёт своего, и каждый напишет свою запись, и никто не тронет ни старика, ни ребёнка, ни того, кто спит без оружия. Если кто-то нарушит — он не вернётся на корабль. Никогда.
— Знаю.
— Тогда скажи.
— Он останется здесь, — сказал Тха'де. — Один. Без дома. Без имени. И будет жить до тех пор, пока не сгорит.
— Хорошо. Ты помнишь.
Дор'ур убрал капсулу и пошёл к камышу, и его силуэт растворился в темноте так быстро, что Тха'де на секунду показалось, что он остался один.
— Он боится, — сказал Сайн'де тихо.
— Он старый. Это другое.
Тха'де посмотрел на восток, где за плавнями лежала станица: тёмные крыши, два огня у фермы, тонкая нитка шоссе. Там спали люди: женщина, которой он оставил мужа без кожи, дети, которым обещали удочки, старик, который пока ещё ничего не знал. На западе, высоко, среди разорванных облаков стояла яркая точка — её приняли бы за звезду, если бы в этой стороне неба бывают звёзды в грозу. Корабль висел на орбите, невидимый для радаров, и ждал.
Дед Степан Хмара вставал в пять.
Ему было семьдесят, он спал четыре часа и просыпался сам, без будильника, потому что тело помнило службу лучше головы. Дом у него был старый, ещё отцовский, в две комнаты и сени, с земляным полом в кухне и с печью, которую он топил раз в неделю, даже летом, потому что любил, когда в доме пахнет дымом. Жена умерла в семьдесят первом, в марте, и с тех пор он жил один; дочь приезжала дважды в год из Краснодара, привозила лекарства и ругалась, что он не переезжает. Он не переезжал и говорил: тут у меня всё, а там у меня ничего.
Дед умылся из рукомойника, посмотрел в красный угол, где висели иконы, лампадка и фотография отца, и включил радио: передавали «Последние известия» про уборку урожая и Олимпиаду. Он слушал вполуха, привыкнув, что радио говорит не для него, а для порядка, чтобы в доме был голос. Потом налил чаю, отрезал хлеба, посыпал солью и съел стоя, у окна. За окном светлело; над лиманом стоял туман, ровный, как молоко, и в тумане виднелись верхушки камыша и чёрная точка — лодка, которая стояла у берега с вечера и никуда не ушла.
Лодка была чужая: в станице у всех лодки стояли у своих дворов или на причале у рыбколхоза, а эта торчала у ерика с вечера, и никто её не привязывал, и на ней не было ни вёсел, ни мотора, и она не качалась на воде, как качаются все лодки, а стояла неподвижно, как камень, брошенный в воду.
«Рыбаки, — подумал дед. — Из Славянска приехали. Или из Голубицкой».
Война вспоминалась ему всё чаще — не потому, что он хотел вспоминать, а потому, что тело старело и начинало жить по своим законам: спина помнила окоп, колени — сорок километров марша, руки — вес ружья.
Он надел сапоги, взял палку, вышел во двор, посмотрел на небо — гроза ушла на восток, оставив после себя мытые звёзды и лужи, в которых стояло небо, — и пошёл к лиману проверять перемёты. Чужой запах он почуял сразу. Так пахнет не дым и не рыба; так пахнет место, где что-то было. Это был запах, от которого у старого человека, знавшего воду, начинает зудеть в затылке, и он остановился и стоял долго, прежде чем пойти дальше.
Велосипед он узнал издалека, по синей изоленте на багажнике. «Урал» лежал на боку у бузины, переднее колесо ещё крутилось, лениво, будто велосипед только что упал. Рядом стояли кеды: один — носком в воду, второй — аккуратно, пятка к пятке, как ставят обувь в сенях. Тело лежало в двадцати метрах от воды, лицом вниз, и на нём не было кожи.
Дед Степан смотрел на него долго. Потом снял картуз, перекрестился и сказал вслух то, что говорил его отец. Он помнил тысяча девятьсот четырнадцатый год: ему было четыре, и он помнил не тело — тела он тогда не видел, — а лицо отца, который вернулся с лимана серый, как зола, и всю ночь простоял у иконы, а утром пошёл в станичное правление и сказал: деда Ивана нашли в камышах, кожа снята, голова отдельно, позвоночник на груди. Тогда решили, что это турок. Потом — что волки. Потом перестали решать.
Шестьдесят шесть лет водяной не выходил.
Дед Степан надел картуз, обошёл тело, стараясь не наступить на примятую траву, посмотрел на позвоночник, уложенный на грудь, на три полосы с косым штрихом — и впервые за много лет почувствовал не страх, а то холодное, злое спокойствие, с каким старик встречает то, чего ждал всю жизнь. Он обошёл тело ещё раз, шире, и нашёл то, что искал: следы. Не человеческие. Рядом с телом, на мокром песке у воды, были отпечатки — длинные, узкие, с четырьмя глубокими точками, и они шли к воде одной цепочкой, ровно, будто тот, кто шёл, не спешил и не боялся.
Дед посмотрел на них и выпрямился.
— Ну вот, — сказал он тихо. — Вот ты и вернулся.
Он пошёл к станице. Идти было три километра, и всю дорогу он смотрел под ноги, чтобы не сбиться с колеи, и повторял про себя одно и то же слово, чтобы не думать о другом.
В сельсовете он сказал:
— Звоните в милицию. Гришку Коваля убили на ерике. И это не человек.
Председатель Пилипенко, немолодой, с одышкой и привычкой сначала делать, потом спрашивать, сначала налил деду воды из графина. Потом сел за телефон, покрутил ручку, назвал междугороднюю и сказал в трубку:
— Темрюк. Районный отдел. Дежурный? Курчанская беспокоит. У нас убийство. Да. Мужчина. Не пьяная драка, Григорий Коваль, рыбак. — Он помолчал, слушая. — Я вам говорю: тут человек без кожи лежит. Кожа снята, товарищ капитан. Вся. И позвоночник отдельно. На груди.
Он посмотрел на деда, и в глазах у него было то, чего дед не видел у него никогда: растерянность. Дежурный на другом конце провода, видимо, спросил что-то про самогон.
— Да не пьяный я! — сказал Пилипенко и тут же взял себя в руки, потому что председатель не имеет права повышать голос на район. — И ещё: дед Степан Хмара говорит, что это то же самое, что в пятьдесят третьем было. Ахтанизовский, бригада пропала.
Он выслушал.
— Ну вот. Я тоже помню, мне тогда двадцать было.
Телефон замолчал. Пилипенко положил трубку и сказал:
— Участковый спит. Приедут к девяти, не раньше. Велели ничего не трогать и никого не пускать.
— Не пустишь, — согласился дед. — Только ты туда рыбаков не пускай, Пилипенко. И сам не ходи. И участкового предупреди, чтобы шёл не один.
Он вышел на крыльцо и сел на лавку. Солнце поднялось уже выше тополей, и тень от крыльца стала короткой. Дед сидел, положив руки на палку, и смотрел на дорогу, и в голове у него, помимо его воли, разворачивался пятьдесят третий год: трое мужиков с Ахтанизовского, неделя поисков, позвоночники на груди, знаки на костях и человек из края, который сказал отцу: «Об этом лучше не рассказывать».
К семи утра у сельсовета стояло человек двадцать. Они пришли не по звонку — в станице новости ходят быстрее телефона, — и стояли кучками, не подходя к крыльцу, и говорили вполголоса, и замолкали, когда кто-нибудь выходил из двери. Пилипенко вышел на крыльцо с бумажкой и с лицом человека, которому очень хочется, чтобы всё это оказалось неправдой.
— Товарищи, — сказал он. — Прошу разойтись. Там сейчас работает милиция. Ничего не известно, никаких слухов не надо.
— А что там, Пилипенко? — спросила тётя Шура, которая работала в магазине и знала всё раньше всех. — Говорят, Гришку Коваля убили? И почему к воде не пускают?
— Работает милиция, — повторил он. — Ничего не известно, никаких слухов не надо.
— Ты скажи, какие люди работают, — не отставала тётя Шура. — Если маньяк — так и скажи: маньяк. Мы же не маленькие.
Толпа загудела. Дед Степан, сидевший на лавке, поднял голову.
— Маньяк, — сказал он. — Маньяк, тётя Шура. Только ты к воде не ходи, и дети пусть не ходят. И муж твой пусть не ходит.
— А ты почему так говоришь?
— Потому что я старый, — сказал дед. — И потому что я это уже видел. — Он посмотрел на Пилипенко. — В пятьдесят третьем, на Ахтанизовском. Трое пропали. Тоже говорили: маньяк, не пугайте людей. — Он помолчал. — Ты тогда маленький был, Пилипенко. А я был. Тогда тоже не пускали к воде, и тогда тоже ничего не объясняли, и тогда тоже через неделю всё стихло. А через неделю нашли ещё одного.

