
Полная версия:
КРАСНАЯ ОХОТА
— Степан Данилович, — сказал Пилипенко тихо. — Ну зачем вы так.
— А затем, — сказал дед, — что если ты сейчас людям соврёшь, они перестанут тебе верить. А если перестанут верить — пойдут к воде сами. Все. Потому что человек, которому не объяснили, всегда идёт смотреть. — Он стукнул палкой о землю. — Так что ты им скажи. Правду или полуправду, но так, чтобы они поняли: к воде нельзя. Не «не рекомендуется». Нельзя.
Председатель посмотрел на бумажку в руке, потом на людей, потом опять на бумажку.
— Товарищи, — сказал он. — По распоряжению районной санэпидстанции в связи с временным загрязнением акватории выход к воде запрещён до особого распоряжения. Купание, рыбная ловля и забор воды — запрещены. Посты выставлены. Кто пойдёт — будет отвечать по всей строгости.
— А надолго? — спросил кто-то.
— Пока не разрешат.
Толпа постояла ещё, погудела и стала расходиться — медленно, неохотно, оглядываясь. Тётя Шура задержалась.
— А Надя-то знает? — спросила она тихо.
— Знает, — сказал дед. — К ней уже ходили.
— Господи. Двое пацанов.
Она пошла, и ведро в её руке позвякивало, и этот звук был единственным, что нарушало утреннюю тишину.
Дед просидел на лавке до восьми. Потом по дороге от поворота показался мотоцикл с коляской — «Урал», зелёный, с брезентовым верхом, и в коляске сидел парень в милицейской фуражке, слишком большой для его головы.
— Ну наконец-то, — сказал дед. — Поехали, сынок. — Он посмотрел на парня внимательно, как смотрят на человека, которому сейчас придётся нести чужое. — Только ты это… постарайся не блевать. И не трогай ничего. И запоминай, как оно лежит, — потому что оно лежит не просто так, оно лежит, как его положили.
Участковый, которого звали Витя Бондаренко, был молод и служил второй год, и за эти два года ему ни разу не приходилось видеть ничего страшнее пьяной драки у магазина. Дед смотрел на него и понимал, что парню придётся нести то, что он не выбирал, и что после этого он уже не будет прежним.
Они ехали молча. Мотоцикл тарахтел, коляска подпрыгивала на колдобинах, пыль шла за ними шлейфом, и в этой пыли было что-то будничное, отчего то, что ждало впереди, казалось ещё более невозможным.
— А что там? — спросил Витя, когда они свернули к ерику.
— Сам увидишь, — сказал дед. — И тогда я тебя ничему не должен учить.
Они остановились у бузины. Витя вышел из коляски, поправил фуражку, сделал два шага — и остановился.
— Господи, — сказал он.
— Вот, — сказал дед. — Вот и я о том.
Парень стоял и смотрел, и лицо у него делалось всё более серым, и дед ждал, потому что знал, что человек должен пережить это сам и что никакие слова тут не помогут.
— Не подходи близко, — сказал он. — И не наступай на траву. Обойди по колесу.
— А почему?
— Потому что там следы. И они нам нужны.
Витя обошёл тело по колее, присел на корточки и долго смотрел на позвоночник, уложенный на грудь.
— Это кто сделал? — спросил он наконец.
— Не человек. — Дед не дал ему возразить. — Я говорю не для того, чтобы ты мне поверил, а для того, чтобы ты записал.
Витя достал блокнот. У него дрожали руки, и он это понимал, и от этого дрожал ещё больше.
— Пиши. «Тело обнаружено в двадцати метрах от воды. Кожа отсутствует. Позвоночник извлечён и уложен на грудь. На черепе три параллельные борозды и косой штрих. На песке у воды следы: длина ступни около сорока сантиметров, четыре опорные точки, цепочка ведёт к воде».
— Сорок сантиметров? Это же…
— Это же, — сказал дед. — Пиши.
Он писал, потел, вытирал лоб рукавом и в какой-то момент остановился.
— А что я в рапорте напишу? Так не поверят.
— Напиши не про то, кто это сделал, а про то, как оно лежит. Про кожу, про позвоночник, про следы. А выводы пусть делают те, кому положено.
— А кому положено?
— А я откуда знаю, — сказал дед. — Я старик.
Они вернулись в станицу к десяти, и у сельсовета уже стоял «газик» с районной милицией и человек в плаще, который, судя по лицу, был из края. К обеду приехали ещё двое с фотоаппаратом, к вечеру тело увезли, а на берегу осталось примятое место, огороженное колышками, похожее на грядку.
Дед Степан пришёл домой к семи. Он сел на лавку в сенях, снял сапоги и долго сидел, глядя на свои ноги. Кот пришёл и лёг рядом, и дед машинально погладил его, и кот заурчал.
— Вот и вернулся, — сказал дед тихо. — Через шестьдесят шесть лет.
Он встал, подошёл к красному углу и остановился перед фотографией отца.
— Батя. Я не знаю, что делать.
Фотография молчала.
— Тогда ты знал. И ничего не сделал. И я ничего не сделал. И вот оно пришло опять.
Он постоял ещё немного, потом вздохнул и пошёл на кухню ставить чайник.
К рассвету они ушли той же дорогой, какой пришли. Тха'де шёл впереди, Сайн'де замыкал, и между ними, чуть слышно, шёл Дор'ур. Они не разговаривали: в камыше говорить не принято — камыш передаёт звук дальше, чем кажется.
У ерика, в мелкой воде, стояла лодка. Она была плоская, длинная, без вёсел и без мотора, и вода вокруг неё не рябила, потому что лодка стояла неподвижно, как камень. Тха'де вошёл в неё первым, и она просела под ним на ладонь, и на ладони остановилась. Сайн'де отвязал шнур, который ни к чему не был привязан, — просто вынул его из воды, — и лодка отошла от берега сама, медленно, без толчка.
На середине ерика Тха'де обернулся. Берег был пуст. Там, где лежал человек, трава уже поднялась, и это место ничем не отличалось от любого другого. Только кеды, забытые у воды, белели в траве двумя маленькими пятнами.
Лодка ушла под воду у самого выхода из ерика — не сразу, а как уходит живое: сначала погрузилась по борта, потом вода накрыла её ровно, без всплеска, и на поверхности остался только круг, который через минуту разошёлся и исчез.
Тха'де сидел у челнока, сняв маску. На внутренней стороне визора светилась карта: берег, лиман, плавни, тонкая нитка дороги. В центре карты горела красная метка.
Станица.
Он смотрел на неё и вспоминал правило, которое вбивают в учеников раньше, чем дают им в руки клинок: охота начинается не с добычи, а с того, кто узнаёт об охотнике. Пока страх не дошёл до них, пока они думают, что имеют дело с волком или с пьяным дураком, — они не дичь, а стадо. Стадо бежит туда, куда его гонят, и гибнет в давке, и это не охота, а убой.
Он не любил убой: настоящая охота, полагал он, начинается тогда, когда дичь смотрит тебе в глаза и понимает, с кем имеет дело, — тогда у неё есть выбор, а значит, и у охотника есть шанс на настоящий трофей.
Он достал из нагрудного крепления книгу — пластину из того же материала, что и диск, с двумя рядами знаков по краю. На ней каждый охотник оставлял свою запись: не имя, а формулу — что взял, где, каким ударом. Он нашёл свою первую запись, поставленную наставником, и вспомнил его слова: «Ты будешь ошибаться. Важно, чтобы твоя ошибка была твоей».
Он закрыл книгу: семь циклов, три трофея, три записи, а потом корабль спустится, и они уйдут.
Диск на его поясе потеплел — ровно, как тело спящего: значит, на берегу уже кто-то есть, кто пришёл туда, где лежало тело, и не убежал.
Над ним, в разрыве облаков, мигнула яркая точка — коротко, дважды, как мигает человек, подавая знак с другого берега. Тха'де поднял голову и ответил тем же: два коротких движения ладонью. Корабль принял сигнал и погас.
Он посмотрел на камыш и на тонкую полосу тумана над ериком, и впервые за много лет ему показалось, что он что-то забыл сделать.
Он ошибался.
Охота начиналась.
В станице тем утром никто не работал. Люди выходили за калитки и стояли, глядя в сторону лимана: то, что случилось, не укладывалось в слова, а то, что укладывалось, звучало так, что лучше было молчать.
Надя Коваль узнала к обеду. Она не заплакала при людях: выслушала, кивнула, сказала «хорошо» — так, как говорят «хорошо», когда на самом деле ничего не хорошо, — и ушла в хату. Мать Коваля, лежавшая в горнице, поняла раньше всех: услышала, как во дворе остановилась машина, как затихли соседи, как Надя идёт по сеням, и по звуку шагов поняла всё. Она лежала, смотрела в потолок и держалась за край одеяла, и в какой-то момент сказала вслух, тихо, в пустую комнату:
— Вот и дождалась.
Славка, старший, сидел на крыльце и чинил ту самую удочку, которую отец ему вчера поправил. Узел у него уже получался: он завязывал его снова и снова, и развязывал, и завязывал, и не поднимал головы, и когда сосед положил ему руку на плечо, он дёрнулся так, будто его ударили.
Толька, младший, ничего не понял. Он весь день искал отца по двору — заходил в сарай, заглядывал под навес, — и вечером спросил Надю, где папка. Надя села перед ним на корточки и долго молчала.
— Папка уехал.
— Куда?
— Далеко.
— А когда вернётся?
Она смотрела на него.
— Не знаю. Может, и не вернётся.
Толька смотрел на неё, и в его лице было то, чего она боялась больше всего: он понимал, что ему сказали не всё, и ждал, что скажут остальное. Она обняла его и держала так, пока он не начал вырываться.
— Иди поиграй.
Он ушёл. А она осталась сидеть на крыльце, и вечер был тёплый, и над лиманом стоял туман, и в тумане ничего не было видно, и она смотрела туда, где вода сходилась с небом, и думала о том, что он обещал вернуться до грозы.
Гроза прошла.
Он не вернулся.
К ночи дед Степан пришёл к её дому. Он не стал стучать, а сел на лавку у калитки, и сидел долго, и ждал, и Надя вышла сама.
— Это он? — спросила она. — Это то, о чём вы говорили? В пятьдесят третьем?
— То.
Она кивнула.
— И что теперь?
— Теперь надо жить.
— Как?
— А вот так, — сказал дед. — Мальчишек поднимать. И к воде не ходить.
Она помолчала.
— А он вернётся? Тот, кто это сделал?
Дед смотрел на неё долго.
— Не знаю. Но я думаю, что да. Потому что он только начал.
Он встал и пошёл к калитке, и на пороге обернулся.
— Надя. Если что-нибудь увидишь. Не в воде. Ночью. Что-нибудь странное. — Он помолчал. — Приходи ко мне. Не к Пилипенко, не в милицию. Ко мне.
— Хорошо.
Он ушёл. А она ещё долго сидела на лавке и смотрела, как над лиманом поднимается туман, и в этой тишине ничего не двигалось, и только где-то далеко, у самого берега, коротко и сухо щёлкнуло — один раз, как щёлкает затвор, только глуше.
Она услышала.
Она не поняла, что это.
Но она услышала.
Глава 1. Тело без кожи
На водоёме должен быть хозяин. Хозяин — это мы.
Из выступления на районном активе рыбаков, июнь 1980 года
Жара начиналась в шесть утра и стояла такая, что железо на крыльце обжигало через штаны. Виктор Гончар сидел на ступеньке участкового пункта, держал кружку с водой и смотрел, как по двору ходит курица. Вода была тёплая, отдавала ржавчиной и пахла колодцем; он выпил половину, остальное вылил на ладонь и приложил к шее — на секунду стало легче, потом прежнее.
Ему было двадцать три. Младший лейтенант, участковый по Курчанскому сельсовету: четыре хутора, три бригады рыбколхоза, полторы тысячи жителей, один мотоцикл с коляской и одна комната в пятистенке, отданная милиции два года назад. Он попал сюда после училища, просил Темрюк, получил станицу и сначала считал это ссылкой, а потом привык и даже полюбил: тут всё было видно, и если кто-то врал, то врал неумело, а неумелая ложь не обижает.
На лавке у палисадника сидел дед Степан Хмара, курил махорку и молчал так, как умеют молчать старики: не обиженно, а выжидающе.
— Гришка Коваль, — сказал он наконец. — Велосипед его. Сапоги его. Я сапоги узнал.
— Дед, я же не спорю, что сапоги.
— А ты не спорь, что и позвоночник его.
Гончар поставил кружку на ступеньку.
— Как это — позвоночник?
— А вот так. Лежит отдельно. На груди. — Дед затянулся и выпустил дым в сторону, чтобы не на парня. — Ты поезжай, сынок, и посмотри. И вот ещё что: никого туда не бери. И сам иди не по траве, а по колее, и смотри, куда ставишь ногу. Там трава примята кругом. Ровным кругом, понимаешь? Не как дрались, не как топтались. Как будто кто-то встал посреди и постоял.
Гончар смотрел на него и думал о том, что деду семьдесят, что он всю жизнь прожил у воды и с тех пор не раз видел такое, чего не объяснишь.
— Поехали, — сказал Гончар.
Мотоцикл завёлся с третьего раза, и они поехали по собственной колее, вдоль ерика, мимо кукурузы, мимо старой сушилки, где в тени лежали два пса и даже не подняли головы. Ветер от движения был горячий, как из печи, пыль шла за ними шлейфом, и в этой пыли было что-то будничное, отчего то, что ждало впереди, казалось ещё более невозможным. Дед сидел в коляске прямо, держа палку между колен, и всю дорогу смотрел вперёд, и молчал так, как молчат люди, которые уже всё сказали и теперь ждут, когда собеседник догонит.
Тело лежало у самой кромки камыша, лицом вниз, и Гончар, ещё не дойдя, понял, что дед был прав насчёт круга. Трава вокруг была примята ровно, по окружности метров полутора, как будто кто-то очертил место циркулем и внутри него ходил, но за границу не выходил. Ни следов драки, ни вытоптанных пятен, ни брошенных вещей — только тело, круг травы и велосипед у бузины, лежащий на боку.
Гончар остановился. Ему было двадцать три, и он впервые в жизни почувствовал, что форма, фуражка и блокнот не имеют к тому, что он видит, никакого отношения.
— Дед, отойди к мотоциклу. Пожалуйста.
Он достал блокнот, потому что не знал, что ещё делать. Потом достал рулетку. Потом, подумав, снял фуражку — не из уважения к покойному, а потому что она мешала смотреть.
Кожа была снята от лодыжек до плеч. Не сорвана, не разорвана — снята, как снимают с убитого зайца: аккуратно, с сохранением формы. Гончар в армии видел разное, а в училище — фотографии, и всё равно не смог удержать в голове мысль, что это сделал человек. Рёбра были разведены в стороны, как створки, внутри было пусто и чисто, и на груди лежал позвоночник — целиком, от шеи до таза, уложенный ровно, как укладывают на стол линейку. Крови не было.
Он обошёл тело по кругу, стараясь не наступать на примятую траву, и остановился. Смотрел на землю долго, пока глаза не начали слезиться от солнца, и наконец увидел: в грязи у самой воды отпечатался след. Он присел, растянул рулетку — и не поверил. Тридцать четыре сантиметра. Пять пальцев, и в каждом три длинные борозды, как будто по грязи провели не лапой, а вилкой. Он перемерил, потом ещё раз, и достал блокнот, и нарисовал след так, как учили: контур, пальцы, направление борозд, масштаб. Рисовал он плохо и знал это, но нажимал на карандаш так, будто от точности рисунка что-то зависело.
— Дед. Тут след.
— Знаю, — сказал дед от мотоцикла. — Я его видел. Я на него не наступал.
— Тридцать четыре сантиметра.
— И что?
— У волка, дед, след — ну, с ладонь.
— А это не волк, — сказал дед спокойно. — Это водяной. Он в пятьдесят третьем так же ходил. И в четырнадцатом.
Гончар закрыл блокнот. Ему хотелось сказать: дед, ну какой водяной, на дворе семьдесят девятый год, в Москве Олимпиада, у нас тут рыбколхоз и сельсовет. Но он посмотрел на позвоночник, уложенный на груди, и ничего не сказал.
— Он молнией пришёл, — сказал дед. — Ночью. Я видел, как в лиман ударило, за камышовым островом. Там, где топкое, куда никто не ходит. Вот оттуда и вышел.
Гончар поднялся и посмотрел в сторону камышового острова. Отсюда его не было видно — только стена камыша и вода, гладкая, как жесть.
— Я поеду в Темрюк, — сказал он. — А ты тут побудь. Только никого не подпускай.
— А я что, по-твоему, делаю? Я тут с пяти утра сижу. Я уже двоих отогнал: сказал, хлорку разлили, идите отсюда, а то глаза выест. Они и пошли.
Гончар посмотрел на него и впервые за утро улыбнулся.
— Правильно сказал. Так и говори: хлорка.
Он надел фуражку, сел на мотоцикл и поехал в райцентр, и всю дорогу — двадцать два километра по жаре — держал в голове одну мысль, которая была не про водяного и не про след. Мысль была про то, что он сегодня утром выпил тёплую воду, вылил остаток на ладонь и пошёл на крыльцо, и что мир, в котором так делают, только что кончился.
Темрюк. Райотдел. Утро
В Темрюке, в районном отделе внутренних дел на улице Розы Люксембург, капитан Андрей Петрович Северин разбирал кражу из магазина в Голубицкой. Кража была глупая: в ночь на среду вынесли рулон линолеума, четыре банки консервов и радиолу «Ригонда». Подозреваемый, слесарь с винзавода Гуров, уже сидел в коридоре и смотрел в пол. Северин писал постановление, когда в дверь постучали и дежурный сказал, что звонит участковый из Курчанской и говорит такое, что лучше бы послушать лично.
— Капитан Северин.
— Товарищ капитан, — сказал молодой голос, и Северин услышал, как тот набирает воздух, — это Гончар, Курчанская. У нас тут убийство. Даже не знаю, убийство ли.
— Что значит «даже не знаю»?
— Кожа содрана. Вся. И позвоночник отдельно лежит. На груди.
В кабинете было жарко, за окном сигналили машины, в коридоре Гуров кашлял. Северин смотрел на телефонный аппарат и ждал, когда молодой голос скажет что-нибудь ещё: что пошутил, что перегрелся, что это пьяная драка и он просто испугался.
— Крови нет, — сказал Гончар. — Совсем нет. И след. Тридцать четыре сантиметра, пять пальцев, с когтями.
— Никого не подпускай, — сказал Северин. — Оцепи, чем можешь. И ничего не трогай.
Он положил трубку, посидел секунду, глядя в постановление, потом набрал внутренний.
— Иван Степаныч. Курчанская. Убийство. Кожа снята, позвоночник на груди. След тридцать четыре сантиметра. — Он выслушал. — Нет, не пьяный. Гончар не пьёт.
Подполковник Калюжный помолчал так долго, что стало слышно, как в его кабинете работает вентилятор.
— Езжай, — сказал он. — И возьми Барсукова с фотоаппаратом. — Он помолчал ещё. — И вот что, Андрей. Ты когда приедешь, позвони мне сразу. Не через час. Сразу.
Полевая сумка лежала в шкафу: блокнот, рулетка, лупа, пакеты. Северин проверил «Макарова», дослал обойму, хотя знал, что не понадобится, и вышел в коридор, где лейтенант Барсуков спал на стуле, положив голову на папку.
— Барсуков. Вставай. Курчанская.
— А что в Курчанской? — спросил тот, не открывая глаз.
— Человек без кожи.
Барсуков открыл глаза, достал из кармана луковицу, посмотрел на неё и положил обратно.
— Ну вот. А я только собрался пообедать.
Берег ерика. Полдень
К полудню на берегу было сорок градусов в тени. Гончар ходил по кромке, отгоняя мух веткой: это было единственное, что он мог сделать, и от этого он злился сильнее, чем от всего остального.
Северин вышел из машины, надел фуражку и пошёл по колее, как велел дед. Он смотрел не на тело, а на землю: на примятую траву, на след у воды, на велосипед. Потом присел у тела и посмотрел на позвоночник.
— Барсуков. Сними сначала общий план, потом круг, потом след. И сделай слепок, гипс в багажнике.
— Есть, — сказал Барсуков и пошёл к машине, и по дороге достал луковицу.
Северин смотрел на тело и ждал, когда появится то, что появляется всегда: следы борьбы, кровь, отпечатки, что-нибудь, за что можно взяться. Ничего не появлялось.
— Он не сопротивлялся, — сказал он вслух.
— Он бежал, — сказал дед Степан от мотоцикла. — До последнего бежал. Я по следам видел: он бежал к станице, а оно его обошло. Оно быстрее.
— Оно?
— Их трое было. Три пары следов. И одна пара — с когтями, тяжёлая. А две полегче.
Северин поднялся и посмотрел на старика. Тот сидел на коляске, держал палку и смотрел на воду, и в его лице не было ни страха, ни азарта — только усталость человека, который слишком долго ждал, что его наконец услышат.
— Степан Данилович, расскажите всё, что помните. Не про водяного — про то, что видели. По порядку.
— Могу. Только ты мне сначала скажи: ты мне веришь?
Северин посмотрел на позвоночник, на примятую траву, на след у воды.
— Я вам верю. Я не верю, что это водяной. Но вам я верю.
Дед кивнул, будто этого ответа ждал всю жизнь, и начал рассказывать: про грозу, про зелёный свет, про то, как в четырнадцатом нашли деда Ивана и как в пятьдесят третьем искали бригаду неделю и нашли всех троих рядом. Северин записывал всё — про свет, про тела, про знаки на костях, про то, что водяной берёт только мужчин и только сильных, — и не спорил: старик не врал, он рассказывал то, что видел.
Когда дед закончил, Северин закрыл блокнот.
— Спасибо. Теперь поедем в станицу. Вы покажете дом Коваля и место, где он ставил сеть.
— Покажу. — Дед помолчал. — Только ты это… в воду не лезь. Ни сегодня, ни завтра.
— Я не полезу, — сказал Северин.
Он соврал, и оба это знали.
Темрюк. Кабинет Калюжного. Вечер
Вечером в кабинете Калюжного пахло вентилятором и чаем.
— Значит, так, — сказал подполковник, разворачивая на столе карту района. — Четыре трупа за две недели у нас ещё не было. — Он помолчал. — Я имею в виду, таких трупов.
— Четыре?
— Четыре. Коваль. Седов из Чёрного Ерика — его сегодня нашли, я тебе не успел сказать. Солдат на чеках. И старшина на границе, утром.
Он ткнул карандашом в карту, и точки сложились в кривую, идущую вдоль воды.
— И знаешь, что мне не нравится? Они все у воды. И все — мужчины. И все — здоровые.
— И у всех кожа снята, — сказал Северин.
— И у всех. По заключению Штерн, которое она ещё не подписала, но уже сказала мне по телефону.
Он сел, откинулся в кресле и посмотрел на Северина так, как смотрят на человека, которому сейчас придётся сказать неприятное.
— Андрей. До Олимпиады месяц. В районе ни одной свободной машины, ни одного лишнего человека: всех, кого можно, сняли и отправили в Москву. Если в станице пойдёт слух, что по лиману ходит нечисть, знаешь, что будет? Приедет не Штерн. Приедет совсем другая машина. — Он помолчал. — И тогда нас с тобой не будет.
— А что будет?
— Будет тишина, — сказал Калюжный. — И четыре закрытых гроба.
Он взял со стола рапорт Северина, прочитал, поставил резолюцию и, помедлив, дописал что-то карандашом сбоку. Северин увидел это, когда подполковник протянул ему папку. Мелко, в уголке: «Будь осторожен, Андрей. Это не наше. Это сверху».
Северин вышел в коридор и постоял, глядя на эту строчку. В коридоре было душно, пахло пылью и бумагой, где-то за стеной дежурный переговаривался по телефону, и голос у него был сонный.
«Это сверху», — думал Северин. — «Это что значит?»
Он не знал, что это значит. Но уже понимал, что это не про водяного.
Курчанская. День
К двум часам дня к колее вышел рыбак Игнат — из третьей бригады, с сетью на плече: он шёл ставить её в ерик и не знал, что там уже милиция.
— Туда нельзя, — сказал Гончар.
— Это почему?
— Работаем.
Игнат посмотрел мимо него, на брезент, на людей в форме, и лицо у него медленно изменилось.
— Коваль?
— Нельзя.
— Коваль, да? — Игнат опустил сеть на землю. — Я с ним в одной бригаде семь лет. Пусти.
— Не пущу. Там такое, что тебе не надо видеть. Правда не надо.
Игнат постоял, потом посмотрел на брезент и сказал:
— Он мне в четверг рубль занимал. На рубероид. Я ему говорю: Гришка, зачем тебе рубероид, у тебя крыша пять лет стоит. А он: пять лет — это уже много.
Он поднял сеть и пошёл обратно, и Гончар понял, что слух уже пошёл — не через телефон и не через сельсовет, а через вот этих людей, которые ходят по колее с сетями и знают друг друга с детства. К вечеру о том, что на ерике нашли человека без кожи, знала вся станица.
Северин узнал об этом вечером, когда ему сказали, что у сельсовета с обеда стоят люди и что Пилипенко просит приехать. Он не поехал: сидел в кабинете, писал рапорт и думал о том, что рапорт — единственное, что он умеет делать в такие минуты.
«Десятого июня сего года в 9 часов 40 минут на берегу ерика в районе станицы Курчанской обнаружен труп гражданина Коваля Г. И., 1948 года рождения…» Он остановился на этой строчке: Коваль был на два года моложе его, у него было двое сыновей, крыша, которую надо докрыть, и рубль, который он занял у Игната в четверг, — и теперь от него осталось одно слово в казённой бумаге, точное и совершенно бессмысленное. Четыре года назад он так же стоял в коридоре районной больницы, у палаты, в которой умирала жена, и единственная мысль, которая держала его тогда, была глупая и настойчивая: надо купить Пашке ботинки, у него растут ноги. Он купил их на следующей неделе; Пашка сносил их за год. С тех пор он научился жить так, чтобы не думать об этом каждый день, и говорить «мы» — «мы с сыном», «у нас дома», — и это «мы» держало крепче всего. А теперь человек, снявший с Коваля кожу, ходил по тому же лиману, по которому ходит его сын.

