КРАСНАЯ ОХОТА

Трава, примятая кругом, уже начала подниматься, и Гончар ходил по кромке, отгоняя мух веткой. Мухи садились на тело, и он сгонял их, и это было единственное, что он мог сделать, и от этого он злился сильнее, чем от всего остального.

Северин вышел из машины, надел фуражку и пошёл по колее, как велел дед. Он смотрел не на тело, а на землю: на примятую траву, на след у воды, на велосипед. Потом присел у тела и посмотрел на позвоночник.

— Барсуков, — сказал он. — Сними сначала общий план. Потом круг. Потом след. И сделай слепок, гипс в багажнике.

— Есть, — сказал Барсуков и пошёл к машине, и по дороге достал луковицу.

Северин смотрел на тело и ждал, когда появится то, что всегда появляется: следы борьбы, кровь, отпечатки, что-нибудь, за что можно взяться. Ничего не появлялось.

— Он не сопротивлялся, — сказал Северин вслух.

— Он бежал, — сказал дед Степан от мотоцикла. — Он до последнего бежал. Я по следам видел: он бежал к станице, а оно его обошло. Оно быстрее.

— Оно? — переспросил Северин.

— Оно, — сказал дед. — Их трое было. Я по следам видел: три пары. И одна пара — с когтями, тяжёлая. А две — полегче.

Северин поднялся и посмотрел на старика. Тот сидел на коляске мотоцикла, держал палку и смотрел на воду, и в его лице не было ни страха, ни азарта — только усталость человека, который слишком долго ждал, что его наконец услышат.

— Степан Данилович, — сказал Северин. — Вы можете мне рассказать всё, что помните? Не про водяного. Про то, что видели. По порядку.

— Могу, — сказал дед. — Только ты мне сначала скажи: ты мне веришь?

Северин посмотрел на позвоночник, на примятую траву, на след у воды.

— Я вам верю, — сказал он. — Я не верю, что это водяной. Но вам я верю.

Дед кивнул, как будто этого ответа ждал всю жизнь, и начал рассказывать — про грозу, про зелёный свет, про то, как в четырнадцатом нашли деда Ивана, и про то, как в пятьдесят третьем искали бригаду неделю и нашли всех троих рядом.

Северин слушал и записывал. Он записывал всё: про свет, про тела, про знаки на костях, про то, что водяной берёт только мужчин и только сильных. Он не перебивал и не спорил, потому что уже понял главное: старик не врёт и не выдумывает. Он просто рассказывает то, что видел.

Когда дед закончил, Северин закрыл блокнот.

— Спасибо, — сказал он. — Теперь поедем в станицу. Вы мне покажете дом Коваля. И покажете, где он ставил сеть.

— Покажу, — сказал дед. — Только ты это… — Он помолчал. — Ты в воду не лезь. Ни сегодня, ни завтра.

— Я не полезу, — сказал Северин.

Он соврал, и оба это знали.

Вечером, в кабинете Калюжного, пахло вентилятором и чаем.

— Значит, так, — сказал подполковник, разворачивая на столе карту района. — Четыре трупа за две недели у нас ещё не было. — Он помолчал. — Я имею в виду, таких трупов.

— Четыре? — сказал Северин.

— Четыре, — сказал Калюжный. — Коваль. Седов из Чёрного Ерика — его сегодня нашли, я тебе не успел сказать. Солдат на чеках. И старшина на границе поймы, утром. — Он ткнул карандашом в карту, и точки сложились в кривую, идущую вдоль воды. — И знаешь, что мне не нравится? Они все у воды. И все — мужчины. И все — здоровые.

— И у всех кожа снята, — сказал Северин.

— И у всех, — сказал Калюжный. — По заключению Штерн, которое она ещё не подписала, но уже сказала мне по телефону.

Он сел, откинулся в кресле и посмотрел на Северина так, как смотрят на человека, которому сейчас придётся сказать неприятное.

— Андрей, — сказал он. — До Олимпиады месяц. В районе — ни одной свободной машины, ни одного лишнего человека: всех, кого можно, сняли и отправили в Москву. Если в станице пойдёт слух, что по лиману ходит нечисть, — знаешь, что будет? Приедет не Штерн. Приедет совсем другая машина. — Он помолчал. — И тогда нас с тобой не будет.

— А что будет?

— Будет тишина, — сказал Калюжный. — И четыре закрытых гроба.

Он взял со стола рапорт Северина, прочитал его, поставил резолюцию и, помедлив, дописал что-то карандашом сбоку.

Северин увидел, что написано, когда подполковник протянул ему папку.

Карандашом, мелко, в уголке: «Будь осторожен, Андрей. Это не наше. Это сверху».

На улице уже темнело. Северин вышел из отдела, закурил и посмотрел на небо. Над лиманом стояла та же духота, и в ней, высоко, тонкой чертой прошёл след — как от самолёта, только слишком ровный и слишком короткий. Самолёты в эту сторону не летали.

Он докурил, бросил окурок в урну и сел в машину.

До морга было десять минут. Штерн ждала его там с восьми, и он знал, что она не ушла, потому что она никогда не уходила, пока не посмотрит сама.

По дороге он думал о Пашке. Пашке было двенадцать, он жил с ним в двухкомнатной квартире на улице Октябрьской, и сегодня утром он ушёл в школу, а точнее — сказал, что в школу, потому что каникулы, и Северин сделал