Пласт

Перед сном он ещё раз посмотрел на фотографию деда. Молодое, серьёзное лицо, смотрящее на него из 1932 года. «Что ты нашёл там, внизу? – мысленно спросил Андрей. – Что заставило тебя молчать всю оставшуюся жизнь? Просто ужас катастрофы? Или нечто большее?»

Он выключил свет. В комнате, кроме слабого отблеска уличного фонаря в окне, стало совершенно темно. И в этой темноте, уже на грани сна, ему снова почудился далёкий, знакомый звук – не кашель, нет. Скорее, скрип. Сухой, протяжный скрип, будто огромная, тяжелая дверь где-то очень глубоко под землей медленно, нехотя, со скрежетом открывается. Он напрягся, прислушался. Звук не повторился. Должно быть, ветер сквозняком гуляет в щелях старого дома или где-то на пустыре скрипит незакреплённая железная кровля.

«Нервы, – строго сказал он сам себе. – Просто нервы и усталость от дороги. Завтра нужна ясная голова».

Он зажмурился, пытаясь отогнать навязчивые образы: чёрный провал ствола, мерцание фонаря на мокрых стенах, и тени, которые могут оказаться не просто игрой света. Но последней мыслью, упорно всплывавшей в сознании, была не геология, а имя. Одно-единственное, странное имя, которое теперь, здесь, в этой комнате, обрело плоть и вес.

Шубин.

Оно висело в темноте, как невысказанный вопрос, как обещание встречи. Завтра, под землёй, он начнёт искать ответ. Или, возможно, ответ начнёт искать его.

Глава 4. Шахта «Глубокая-2»

Холодный, пронизывающий ветер с востока, не встречавший на плоской донецкой степи никаких преград, гнал по низкому, свинцово-серому небу рваные, быстро мчащиеся облака и швырял в лицо колючую, почти ледяную морось. Капли ее не стекали, а впивались в кожу, как мелкие иголки. Уазик-«буханка», подпрыгивая на ухабах размытой осенними дождями грунтовки, вынес их из чахлого, полуголого перелеска на открытое пространство, и Андрей впервые увидел во всей пугающей полноте то, что должно было стать эпицентром его новой жизни, его испытанием и, возможно, проклятием.

Он ожидал увидеть промышленный объект, пусть и заброшенный – нечто, сохранявшее черты инженерной логики, следы человеческого ума и воли. Участок, который можно было бы изучить, систематизировать, покорить расчетами. То, что открылось его взгляду, было иным. Это был археологический памятник, но памятник не древней, а недавней, жестокой и ушедшей цивилизации. Руины, медленно поглощаемые природой и временем, где каждое ржавое ребро балки, каждый обломок кирпича кричали о конечности любых человеческих усилий.

Перед ними расстилалась обширная, унылая, выжженная равнина. Бывшая промплощадка шахты «Глубокая-2». Ее покрывал бурый, вымокший до черноты бурьян – лебеда, полынь, сухой, ломкий чертополох. Он прорывался сквозь трещины в остатках асфальтовых дорог, взламывал бетонные плиты фундаментов исчезнувших зданий, обвивал ржавые трубы и балки. Земля здесь была не землей, а смесью шлака, глины, угольной пыли и битого кирпича – бесплодной, ядовитой субстанцией.

И посреди этого мертвого пейзажа, как гигантские надгробия забытому племени, вздымались терриконы. Их было несколько – три, а может, четыре, они терялись в серой дымке на краю поля. Они не были похожи на аккуратные, конусообразные отвалы с действующих шахт. Это были бесформенные, оползневые, разъевшиеся горы шлака и пустой породы. Время и дожди размыли их склоны, превратив в пологие холмы, поросшие чахлой, рыжей, как проказа, травой и уродливыми, искривленными кустами терновника. С вершин двух из них, самых больших, все еще поднимались тонкие, но упрямые струйки едкого, желтоватого дыма. Внутри этих искусственных вулканов десятилетиями тлели остатки угля, угольной пыли и древесины крепей. Эти медленные, неумолимые подземные пожары, которые невозможно было потушить, были символом вечного, тлеющего покаяния этого места. Воздух здесь был густым и тяжелым. Он пах не просто углем, а гарью, серой, химической горечью сгоревших пород, и все это было смешано с острым, влажным запахом глины и прелой растительности – запахом тления и забвения.

Но главным, что притягивало и одновременно отталкивало взгляд, были не они. В самом центре этой индустриальной пустоши, как черный алтарь в центре капища, стоял остов копра шахты «Глубокая-2».

Когда-то, судя по старым фотографиям, это было величественное, устремленное в небо сооружение из стальных балок и толстых деревянных брусьев – настоящие ворота в подземный мир, символ победы человека над темнотой недр. Теперь оно напоминало скелет исполинского доисторического зверя, погибшего в мучительной, долгой агонии и оставленного гнить под открытым небом. Две массивные, бетонные ноги-опоры, ободранные до серой, обнаженной арматуры, похожей на высохшие сухожилия, все еще упирались в землю. Но стальная ажурная надстройка между ними – та самая, что держала колеса-шкивы и подъемные механизмы, – была почти полностью разрушена. От нее остались лишь кривые, покрытые слоями бурой ржавчины балки, торчащие в разные стороны, как сломанные ребра гиганта. Один огромный, многотонный шкив для подъемного каната валялся на боку в огромной грязной луже, наполовину ушедший в жидкую черную грязь, словно пытаясь в нее провалиться. Рядом лежали груды битого, почерневшего кирпича от разобранного здания управления, складов, душевых. И уже из-под этих руин, вопреки всей ядовитости почвы, пробивалась молодая, нахальная поросль – березки, ивы, крапива. Жизнь, тупая и цепкая, возвращала себе свое.

Масштаб запустения был ошеломляющим. Он давил не только визуально, но и каким-то глубинным, экзистенциальным чувством бессмысленности. Здесь когда-то кипела жизнь, грохотали машины, гудели гудки, спускались и поднимались вагонетки с углем и люди в засаленных спецовках, добывавшие из недр черное золото страны, строившие свою жизнь и будущее. Теперь – мертвая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в железных ребрах, да редким, каркающим криком вороны, кружившей над одним из терриконов, словно стервятник над падалью. Это было место, где время не просто остановилось – оно потекло вспять, позволяя дикой природе и безжалостным стихиям медленно, но верно отвоевывать свое, смывать следы человеческого присутствия, как волна смывает надпись на песке.

Уазик с глухим урчанием двигателя остановился метрах в пятидесяти от руин, уткнувшись колесами в груду шлака. Виктор Павлович, сидевший рядом с водителем, обернулся к Андрею, который молча, с открытым ртом, смотрел в запотевшее окно. В его глазах читался не страх, а нечто более сложное – ошеломление, смешанное с профессиональным интересом геолога, впервые увидевшего обнажившуюся тектоническую рану земли.

– Ну, Гордеев, знакомьтесь, – сказал Виктор Павлович, и в его голосе звучала не насмешка, а скорее усталая, почти похоронная констатация факта. – Ваше рабочее место на ближайшие недели, а то и месяцы, если, конечно, ваш фокус-покус что-то покажет. Красота, да? Настоящий памятник эпохе. Только без таблички.

Андрей кивнул, не находя слов. Его теоретические представления, подкрепленные чистыми, выверенными линиями институтских схем, разбились вдребезги о суровую, грязную, абсолютно антисептичную реальность этого пейзажа. Как тут работать? Где искать точку входа в эту хаотичную груду металла и камня? Куда, черт возьми, ставить хрупкую, капризную «Грозу»?

– Основной ствол, как видите, не просто завален, – продолжал Виктор Павлович, открывая дверцу и вылезая в сырой, режущий ветер. Он застегнул на все пуговицы свой прорезиненный плащ. – Он опасен по определению. Обрушения там могут продолжаться еще сто лет, пока все не схлопнется окончательно. Поэтому ваш плацдарм – вентиляционный ствол, о котором Володя вам вчера, наверное, уже нашептал. Он вон там, за тем пригорком. – Он вытянул руку, одетую в потертую кожаную перчатку, и указал на восток, где за пологим взгорьем виднелась более зеленая полоска – молодой лесок. – Но прежде чем бежать сломя голову в эту дыру, нужно оценить обстановку в целом. Осмотреться. Прочувствовать место, что ли. Пройдемся, посмотрим.

Они вышли из машины. Холодный воздух ударил в лицо, заставив Андрея вздрогнуть. Под ногами неприятно хрустел битый кирпич, шлак, осколки стекла. Володя, который ехал сзади и всю дорогу молча курил у открытого вентиляционного люка, молча последовал за ними. Его обычно оживленное, открытое лицо было сегодня сосредоточенным, даже настороженным. Он поглядывал не на копер, а куда-то в сторону, туда, куда указывал Виктор Павлович, и его взгляд был пустым, избегающим.

Виктор Павлович повел их неспешной, деловой походкой к самому основанию копра. Ближе руины выглядели еще более грандиозными и в то же время бесконечно печальными. Ржавчина съела металл не просто сверху – она проникла в саму его структуру, превратила его в хрупкую, пористую субстанцию, которая крошилась под пальцами, как песчаник. На бетонных опорах еще можно было разглядеть следы давнишней, в несколько слоев, побелки и обрывки плакатов, наклеенных когда-то для поднятия духа – «Слава труду шахтеров!», «Пятилетку – в четыре года!», «Уголь – фронту!». Но краски выцвели, бумага отклеилась и обвисла клочьями, буквы расплылись, стали призрачными, как воспоминания.

– Шахта «Глубокая-2» закрыта приказом по тресту в шестьдесят первом году, – говорил Виктор Павлович ровным, бесстрастным голосом, словно экскурсовод в музее техногенных катастроф. – Отработали до предела основной пласт «Грековский», попробовали зайти на фланги, но там начались такие тектонические сюрпризы и такой газовый фактор, что продолжение сочли экономически нецелесообразным и, что важнее, смертельно опасным. Оборудование вывезли, что могли – разобрали на металл и кирпич. Осталось вот это. И под нашими ногами, Гордеев, – около ста пятидесяти километров выработок на разных горизонтах. Представляете? Целый подземный город. Часть его затоплена грунтовыми водами, часть обрушена от старости и горного давления. Имеющиеся у нас карты и схемы – не более чем условность, памятник оптимизму геодезистов пятидесятых годов. – Он наклонился, поднял увесистый кусок бетона и бросил его в черную, зияющую пасть заваленного ствола. Камень ударился о что-то в темноте, потом еще, еще, и глухое, утробное эхо, похожее на протяжный вздох, донеслось до них лишь через несколько секунд. Глубина была чудовищной.

Андрей, преодолевая легкую дрожь в коленях, подошел к самому краю. Осторожно, чтобы не поскользнуться на мокрой глине, он заглянул вниз. Под ногами зияла непроглядная чернота, из которой тянуло леденящим холодом и запахом сырого камня, вековой пыли и чего-то еще… затхлого, органического. Он почувствовал не головокружение от высоты, а странное, сосущее чувство в животе – осознание этой колоссальной пустоты под собой, этого многокилометрового, темного лабиринта, скрытого тонкой, ненадежной коркой земли, щебня и забвения.

Его взгляд скользнул дальше, за территорию «двойки». Туда, где за небольшим пологим взгорьем, поросшим редким кустарником, виднелся еще один, более низкий и древний на вид террикон, а за ним – темная, густая полоска взрослого леска, казавшегося неестественно черным на фоне серого дня.

– А что там? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул, и кивнул в ту сторону.

Виктор Павлович помолчал. Он снял очки, протер их краем плаща, хотя они и так были сухими. Его взгляд скользнул к Володе. Тот стоял, опустив голову, и внимательно разглядывал свои сапоги, переминаясь с ноги на ногу, будто ему было холодно или неловко.

– Там, – сказал начальник партии наконец, сухо и отрывисто, вставляя очки обратно на переносицу, – находится шахта «Глубокая-1». Закрыта в тридцать пятом году. После серьезного… инцидента.

– Взрыва? – уточнил Андрей, вцепившись в эту возможность говорить фактами, а не чувствами. Он старался звучать как можно более нейтрально, как коллега, уточняющий детали.

– Да. Крупная авария. Взрыв метана, последовавший за ним взрыв угольной пыли. Погибло много людей. Ствол и приствольный двор были настолько повреждены, что их не стали восстанавливать. Просто… законсервировали. Завалили, забетонировали. По сути, – Виктор Павлович сделал паузу, подбирая слова, – это братская могила. В прямом смысле. И сейчас это место, согласно всем действующим и даже устаревшим инструкциям, является зоной абсолютной, повышенной опасности. Не только и не столько из-за возможных обрушений. Там, по некоторым косвенным данным и старым замерам, до сих пор могут сохраняться обширные карманы со смесью метана и угарного газа. Тихая смерть. Поэтому, Володя, – он повернулся к молодому рабочему, – ты это твердо учтешь. Никаких, слышишь, никаких самовольных экскурсий, «посмотреть-поснимать» или «а давай-ка глянем» в сторону «Глубокой-1». Работаем строго в пределах отвода «двойки». Проверяем каждый поворот. Понятно?

– Понятно, Виктор Павлович, – глухо, не поднимая глаз, ответил Володя. В его покорном тоне слышалось не просто согласие с начальством, а глубокая, личная убежденность.

– И вам, Гордеев, тоже должно быть абсолютно понятно, – Виктор Павлович повернулся к Андрею, и его взгляд стал жестким, стальным. – Ваши научные изыскания, ваши эксперименты с «Грозой» заканчиваются на границе этого поля. – Он ткнул пальцем в землю, будто прочерчивая невидимую, но непреодолимую линию. – Там, на «единичке», нечего ловить вашей аппаратуре. Кроме, как я уже сказал, беды. И я не позволю рисковать жизнями людей и дорогостоящим оборудованием из-за праздного любопытства. Это приказ.

Он резко повернулся и пошел обратно к уазику, чтобы забрать какие-то свернутые в трубку бумаги – те самые схемы. Андрей и Володя остались одни у зияющего черного рва главного ствола. Ветер, почуяв свободу, завыл в балках разрушенного копра с новой силой, гоняя по земле клочья пены с лужиц и сухие листья.

Наступило неловкое, гнетущее молчание. Андрей чувствовал, как слова Виктора Павловича о братской могиле и запрете висят между ними тяжелым, не произнесенным вслух вопросом о деде.

– Нехорошее место, – тихо, больше себе под нос, проговорил Володя, наконец подняв голову, но глядя не на Андрея, а куда-то в сторону того леска, за которым скрывалась «Глубокая-1».

– Из-за взрыва? Из-за того, что там люди погибли? – спросил Андрей, чтобы что-то сказать, чтобы разрядить тишину.

Володя медленно перевел на него взгляд. В его карих глазах, обычно таких живых, сейчас была та же настороженность, что и вчера в подземной галерее, когда они услышали тот странный звук.

– Из-за всего, Андрей. Взрыв… он не просто людей забрал. Он… отравил само место. Понимаешь? Как рана, которая гноится и не заживает, даже когда сверху уже шрам. Отец мой, он там не работал, он моложе, он на «Прогрессе» горбатился, но от стариков, от тех, кто застал ту пору, слышал. Говорили, что после того взрыва, еще несколько лет, земля там по ночам стонала. Не метафора, а реально – гудело, скрипело, будто в глубине что-то перемалывало камни. И что из забетонированного ствола, в туманные дни особенно, иногда выползает… ну, не туман даже. Мгла. Белесая, холодная, густая. И в ней… в ней видны тени. – Он помялся, видимо, колеблясь, стоит ли пугать «московского штучника» дальше, но что-то заставило его продолжить. – И Шубин, его, говорят, там больше всего. На «Глубокой-1». Потому что там его и убили, по одной из версий. Там его дом. Его крепость. Он там не просто бродит – он там хозяин. Самый главный. И злой, потому что место злое.

Андрей слушал, и холодный ветер, пробивавшийся сквозь куртку, казался еще холоднее, леденил кожу. Он вспомнил свой ночной кошмар – тот влажный, грудной кашель, доносящийся из глубины. И вчерашние, необъяснимые звуки в вентиляционной галерее – тот самый «хлюп» и последующую зловещую тишину.

– И что, на «двойке» его нет? – спросил он, стараясь говорить спокойно.

– Есть, – без тени сомнения ответил Володя. – Как же ему не быть? Они же соединены, эти шахты. Кучей старых выработок, ходков, вентканалов. Он везде там, где его «хозяйство». По всему подземелью. Но на «единичке» – его сердцевина. Его… ну, как алтарь в церкви. Туда лучше не соваться. Даже думать об этом не надо, серьезно. Виктор Павлович, он хоть и не верит ни в черта, ни в Шубина, но правильно говорит – только беду наживешь. Там можно и без призраков пропасть. А уж с ними…

Он не договорил, но жест, которым он провел рукой по горлу, был красноречивее любых слов.

– Ты веришь в эти тени? В туман? – настойчиво спросил Андрей, наблюдая за его реакцией. Ему нужно было понять, где грань между суеверным страхом и каким-то знанием, опытом.

Володя пожал плечами, но это был жест не неуверенности, а скорее, нежелания вдаваться в метафизику.

– Я не верю и не не верю, как ты говоришь. Я просто знаю, что там бывать не стоит. Это аксиома. Местные, которые живут тут поколениями, даже грибы в том леске, что рядом, не собирают. Ягоды не берут. И собаки, самые бойцовые дворняги, туда не ходят. Завернешься на ту сторону – они у самой опушки встанут как вкопанные, шерсть дыбом, заскулят и – драла. Вот и все. Факты. А уж что за ними стоит – не нам, простым смертным, судить. Может, газ какой выходит и животных травит. А может, и правда… нечисть. Не нам решать.

Он замолчал, судорожно пошарил в кармане телогрейки, достал помятую папиросу «Беломор». Но ветер был беспощаден – он тушил серную спичку за спичкой, вырывая ее из рук. В конце концов Володя с брезгливой усмешкой махнул рукой и сунул папиросу обратно в пачку.

– Ладно, хватит страшилок на сегодня. Пойдем, к «дудке» посмотрим. Надо оценить, как будем спускать твою железяку завтра. Да и тебе, глядишь, полегчает, когда увидишь, что вход у нас все-таки есть, а не только эта черная пасть.

Они пошли прочь от зловещего копра, по едва заметной, протоптанной, видимо, самим Володей или такими же искателями приключений, тропинке. Она виляла между кочек, пролезала под покосившимися, ржавыми фермами неизвестного назначения, огибала груды битого кирпича. Через двести-триста метров начался пологий склон, ведущий к небольшой лощине. Здесь уже была другая почва – поменьше шлака, больше обычной земли, и потому склон порос молодыми, но уже высоченными березками и ольхой, создававшими негустую, но живую чащу. И здесь, почти скрытое свисающими корнями и кустами ежевики, зияло невысокое, квадратное бетонное устье вентиляционного ствола – та самая «дудка».

Оно было меньше, чем представлялось на словах – примерно метр на метр, не больше. Решетка, перекрывавшая вход, была не просто ржавой – она была согнута внутрь в нескольких местах и частично оторвана от бетонной обоймы. Следы свежих сколов на ржавчине и погнутые прутья говорили о недавней работе ломом и монтировкой – работе Володи вчера. Из темного отверстия тянуло устойчивой, холодной струей влажного воздуха. Он пах не просто плесенью – это был сложный букет: запах мокрого камня, железа, далекой глины, сладковатой гнили органики и чего-то еще… минерального, тяжелого, древнего.

Володя щелкнул выключателем своей шахтерской лампы-«шахтерки», и мощный луч, прорезав полумрак под деревьями, ринулся внутрь. Бетонные стены, облепленные толстым, бархатистым темным мхом и белесыми подтеками солей, уходили вниз, теряясь в абсолютной, бездонной черноте уже через десять-пятнадцать метров. Глубину на глаз определить было невозможно.

– Вот она, наша парадная дверь в царство Аида, – сказал Володя без тени энтузиазма, водя лучом по стенам. – Завтра с утра начнем. Спустим сначала снаряжение, потом твой сундук, потом сами. Разведаем ближние выработки, прикинем, где ставить твой локатор. Только… – он обернулся к Андрею, и в его глазах мелькнуло неподдельное беспокойство, – только давай, Андрей, без лишнего шума, а? Твоя «Гроза» вчера так пищала и трещала, что в ушах звенело. Может, как-нибудь потише можно? На минимальную мощность, что ли?

– Попробую настроить на более низкую частоту, меньше помех будет, – кивнул Андрей, хотя в инструкции ясно говорилось, что максимальная глубина достигается именно на высоких частотах. Но он был готов на компромисс. – И писк отключу, если можно.

– Вот и славно, – Володя явно обрадовался. – Тишина под землей – она звенящая. И когда ее рвет такой техникой… это непривычно. Не по-хозяйски.

Андрей подошел к самому краю ствола, ухватился за холодный, скользкий бетон и заглянул вниз. Холодный поток воздуха, поднимающийся из недр, обжег лицо, заставил глаза слезиться. Где-то там, в этой непроглядной, холодной, живой темноте, лежали ответы на все его вопросы – и сухие, геологические, и мучительные, личные. Но теперь, после всего увиденного и услышанного, после этого разговора о «отравленном месте» и взгляда на мрачный лесок над «Глубокой-1», предстоящий спуск казался не просто технической задачей молодого специалиста. Он ощущался как некое вторжение. Ритуальное, почти кощунственное вторжение на охраняемую, табуированную территорию. Территорию, у которой был хозяин. И этот хозяин, судя по всему, не ждал гостей.

В этот момент вернулся Виктор Павлович, размахивая свернутыми в толстую трубку пожелтевшими от времени схемами. Листы были такие большие, что их края заворачивались.

– Итак, – начал он деловито, не обращая внимания на их подавленные лица, и расстелил одну из схем прямо на капоте уазика, прижав края камушками. Линии выработок, штреков, ортов и уклонов были похожи на запутанную, безумную паутину, нарисованную дрожащей рукой. – План на завтра. Вы спускаетесь здесь, в эту точку. – Его палец, с обгрызенным ногтем, ткнул в маленький квадратик, обозначавший устье их «дудки». – Ваша первоочередная цель – вот этот участок. – Палец пополз по извилистой линии главного штрека и остановился на расстоянии примерно пятисот метров от ствола. Зона была обведена красным карандашом. – По данным геологической службы пятидесятых годов, здесь, на границе с выработанным пространством, был оставлен неотработанный целик угля пласта «Грековский-Бис». Причина – опасное сближение с вышележащим пластом «Тонким» и высокий риск обрушения кровли. Целик оставили как естественную опору. Ваш прибор должен подтвердить или опровергнуть его наличие, оценить примерные размеры и, что самое главное, – не произошло ли за прошедшие годы естественного обрушения, которое могло сделать эту угольную подушку доступной для добычи. Двигаться будете по главному штреку. Он, по тем же данным, в относительно приличном состоянии – капитальная бетонная крепь. Володя, ты везешь полный комплект безопасности: газоанализатор ШИ-11, респираторы РУ-60м, аптечку, средства связи. Работаете не более четырех часов в первой смене. Потом обязательный подъем, отдых и анализ первичных данных. Вопросы есть?

– Какая именно связь? – спросил Андрей, глядя на клубок линий.

– Проводной телефон ТПВ-47. Катушка на пятьсот метров провода. Старая, военная еще, но чертовски надежная. Рации под землей, особенно в таких лабиринтах, не работают – экранирует порода. – Виктор Павлович посмотрел на него поверх очков, и его взгляд стал жестким, как сталь. – Запомни раз и навсегда, Гордеев. Это не учебная шахта в твоем институте и не игра в саперов. Каждое правило, каждая инструкция здесь написаны кровью. Чьей-то конкретной кровью. Не соблюдаешь – рискуешь не оценкой, а стать вечной статистикой в отчете о несчастном случае. Володя здесь в ответе за технику безопасности. Его слово под землей – закон. Услышал его команду «Назад!» или «Стоп!» – выполняешь мгновенно, без рассуждений. Нарушишь хоть раз – проект закроем, а тебя на первом же поезде, без разговоров, назад, в Москву. Уяснил?

«Назад, в Москву». Эти слова, произнесенные ледяным тоном, прозвучали как самый страшный приговор. Не угроза физической расправы, а угроза провала. Провала всей его миссии, личной и профессиональной. Возвращение в Москву с несданным отчетом, с нерешенной загадкой, с клеймом неудачника. Это было хуже, чем страх перед темнотой или призраками.

– Уяснил, – сказал он твердо, глядя Виктору Павловичу прямо в глаза.

– Отлично. Тогда на сегодня все. Завтра в семь утра здесь, у машины. Не опаздывать. С вечера все проверь, аппаратуру заряди.

Обратная дорога в поселок была почти полностью молчаливой. Володя, сидевший сзади, уставился в запотевшее боковое окно на проплывающие мимо унылые, осенние пейзажи – покосившиеся заборы, серые огороды, дымящиеся трубы. Виктор Павлович что-то быстро и размашисто писал в своем потрепанном полевом блокноте, время от времени хмурясь. Андрей же мысленно возвращался к тому, что видел и слышал.

Размеры территории, масштаб подземного лабиринта поражали. Это был целый брошенный город, застывший во мгле, полный опасностей как физических, так и, если верить Володе, иных. И где-то в его сердцевине, за чертой, отмеченной красным на схеме и невидимой, но непреодолимой в реальности, лежала та самая «Глубокая-1» – абсолютно запретная зона. Место гибели его деда и, если верить местным легендам, обитель того самого Шубина, чье имя теперь звучало в его ушах не как сказка, а как часть ландшафта, как название ядовитого растения или опасного животного. Он чувствовал странное, почти магнетическое притяжение к тому месту. Это было глупо, иррационально и прямо противоречило всем инструкциям и приказам. Но он не мог отогнать мысль: чтобы понять правду о деде, чтобы закрыть эту семейную черную дыру, нужно заглянуть именно туда. Там – ключ. Но Виктор Павлович наложил строжайший, железобетонный запрет. И Володя, его единственный проводник и потенциальный союзник в этом подземном мире, явно, всем своим существом, не одобрил бы такой инициативы. Для Володи это было бы не исследованием, а святотатством.