Пласт

– Малыш, ты с этой штукой в шахту? – спросил тот, оценивающе оглядывая Андрея с ног до головы, пока его помощник вкатывал кейс на тележке. – Она тебя там, извини за прямоту, сожрет. Она же лабораторная, понимаешь? Стендовая. Боится всего: влаги, пыли, тряски, перепадов температуры… А главное – она боится невежества. Неправильно истолкуешь сигнал, примешь помеху за пласт – и прощай, репутация. И нашему КБ хлопот не оберешься.

Андрей лишь кивнул тогда, сжав зубы. Он уже успел проштудировать увесистое руководство и был уверен, что справится. Он верил в силу алгоритма, в четкость инструкций. Теперь же, глядя на этот громоздкий, нелепый кейс в тесноте купе, он чувствовал не уверенность, а тяжелую, давящую ответственность. Это был не просто прибор. Это был его пропуск в большую профессию, его шанс проявить себя и одновременно – главный риск, ахиллесова пята всей его миссии. От этой «Грозы» зависело все.

На верхней полке, напротив, под размеренный стук колес уже храпел его попутчик – немолодой мужчина в клетчатой ковбойке из грубой ткани, с головой накрытый свежим номером «Правды». Андрей успел лишь мельком его заметить при посадке, пока устраивался: красное, обветренное, как старый кирпич, лицо; седые, жесткие, торчащие в разные стороны волосы, похожие на щетку; короткие, сильные, покрытые сетью мелких шрамов и царапин руки с въевшейся в кожу под ногтями и в поры грязью особого, не городского оттенка – той, что не отмыть никаким мылом. Шахтер. Без всякого сомнения. Человек из того самого мира, в который ехал Андрей.

Он сел на свою полку, спиной к движению, достал из дипломата папку с документами и ту самую схему шахтных полей центрального района Донецка. При свете бра, вкрученного в стену, он вновь и вновь водил подушечкой указательного пальца по квадратику с надписью «Глубокая-2», пытаясь мысленно, силой воображения и знаний, дорисовать то, чего карта не показывала: рельеф местности – пологие спуски в балки, поросшие ковылем и полынью; состояние копра – ржавые балки, покосившиеся бревна; как выглядит сейчас спуск в шахту, заваленный, наверное, обломками, спустя почти двадцать лет после официального закрытия. В голове, поверх этих образов, роились сугубо технические, успокаивающие своей конкретностью вопросы: как правильно развернуть антенный блок «Грозы», с какой точки начинать сканирование, чтобы минимизировать помехи от старых металлических крепей, как отличить полезный сигнал от угольного пласта от ложного эха от обводненной зоны… Он погрузился в эти расчеты, пытаясь заглушить внутреннюю тревогу.

– Молодой человек, не помешаю?

Голос был низким, хрипловатым, но не грубым. Андрей вздрогнул и оторвался от схемы. С верхней полки на него смотрел тот самый мужчина. Он уже сидел, свесив ноги в стоптанных кирзовых сапогах, и его глаза, маленькие, глубоко посаженные под нависшими бровями, цвета мокрого гранита, изучали Андрея с безмятежным, почти отеческим любопытством. Газета была отложена в сторону.

– Да, конечно, нисколько, – Андрей поспешно сложил бумаги, чувствуя себя школьником, застигнутым за нелепым занятием.

Мужчина легко, с неожиданной для его грузного телосложения грацией, спрыгнул вниз, приземлившись на пол беззвучно, словно кошка. Он опустился на свободное место напротив, достал из кармана ковбойки плоскую, потертую алюминиевую фляжку и самодельный кисет с табаком.

– Далеко путь держишь? – спросил он, начиная на автомате крутить толстую, неказистую цигарку ловкими, привычными движениями толстых пальцев.

– До Донецка. В командировку, – ответил Андрей, стараясь говорить ровно.

– Ага, – мужчина чиркнул серной спичкой, прикурил, затянулся, и купе мгновенно наполнилось едким, крепким, узнаваемым запахом махорки. – По лицу видно – не здешний. Свежий. И по чемодану этому, – он кивнул на «дипломат». – У нас такие не носят. У нас или вещевой мешок, или здоровенный чемодан на все пожитки. Я – Иван Семенович. Возвращаюсь с севера, из Воркуты. Контракт отработал – два года «на кромке», как мы там говорим. Теперь домой, в Донецк, на пенсию, как говорится, на заслуженный… отдых. – Он произнес последнее слово с такой горькой, самоироничной интонацией, что стало ясно: отдых для этого человека – настоящая пытка, лишение смысла.

– Андрей. Геолог, – представился он коротко, чувствуя, что многословие здесь неуместно.

– Геолог? – Иван Семенович прищурился, выпуская струйку сизого дыма. – Это хорошо. Умственные труды. Голова должна работать. А я, вот, горняк. Забойщик первой статьи. Сорок лет, представляешь, «в лаве» отстоял, как мы говорим. Потом, когда спину прихватило, инженером по технике безопасности работал, пока совсем не списался. В Воркуту подался – платят хорошо, суровость добавляет, климат, правда, не сахар, скажем так… А ты, Андрей, в Донецке надолго? Или пролетом?

– По работе. Надо одно месторождение обследовать, проверить данные, – Андрей старался говорить максимально общо, дипломатично, но что-то в спокойной, уверенной, укорененной манере этого человека вызывало невольное доверие. В нем чувствовалась та самая «порода», о которой писали в романах.

– Месторождение? – Иван Семенович хмыкнул, и в его хриплом смешке прозвучала вся многовековая усталость Донбасса. – Дорогой ты мой, у нас все месторождения уже сто раз обследованы, переобследованы, перемеряны и выгрызены до корки, до голого материка. Новых, девственных, не осталось. Разве что… – он вдруг пристально, почти по-орлиному, посмотрел на Андрея, и в его гранитных глазах мелькнула искорка понимания, – старые шахты перетряхивать. Считать, что там чего-то недобрали. Модное нынче дело. Наукоемкое. Техника новая, говорят, позволяет заглянуть, куда раньше и не думали.

Андрей кивнул, удивленный его мгновенной проницательностью. Этот человек, казалось, видел его насквозь.

– Примерно так. Мне как раз предстоит работать на группе законсервированных шахт. Испытывать новую аппаратуру для глубинного сканирования.

– На каких, если не секрет? – спросил Иван Семенович, и в его голосе, до этого расслабленном, прозвучала внезапная, хорошо скрываемая напряженность. Он отложил цигарку.

Андрей колебался секунду. Раскрывать детали незнакомому человеку? Но с другой стороны, что здесь секретного? Шахты законсервированы, их названия есть на любой карте. И в этом старике было что-то… надежное.

– Вот здесь, – он развернул схему и показал пальцем на заветный квадрат. – Центральный район. В том числе, да, шахта «Глубокая-2».

Наступила тишина, нарушаемая лишь монотонным, гипнотическим стуком колес по стыкам рельсов. Иван Семенович перестал курить. Он уставился на схему, но взгляд его был не здесь. Он смотрел сквозь бумагу, будто видел не абстрактные квадраты и линии, а реальные, знакомые до боли, до ночных кошмаров места. Его обветренное лицо стало вдруг непроницаемым, каменным, маской.

– «Глубокая-2», – медленно, растягивая слова, как будто пробуя их на вкус, проговорил он. – Рядом с «Глубокой-1». Классика. Знатные шахты были в свое время. Богатые. Антрацит отборный, пласт мощный, «казенный», как говорили. И гиблые. Очень гиблые. Одной рукой давали уголь, другой – забирали жизни.

– Вы… вы знали эти шахты? – не удержался Андрей, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой, тревожный комок.

– Знать – не знал, а слыхать – слыхал, да так, что в ушах до сих пор стоит, – Иван Семенович наконец затянулся, но уже без удовольствия, скорее по привычке. Дым казался горьким. – Я-то моложе, на «Глубоких» не работал. Они еще до войны, в середине тридцатых, по сути, заглохли. Но отец мой, царство ему небесное, начинал там, еще мальчишкой-вагонеточником. И дядька мой. И многие знакомые, отцы друзей. От тех шахт, сынок, одни легенды остались. Да терриконы эти, сопливые. Да могилы, конечно. Безликие холмики на местном кладбище.

– Легенды? – Андрей сделал вид, что ему просто интересно, как этнографу или фольклористу. Он откинулся на спинку сиденья, стараясь выглядеть расслабленным.

– А как же. Место там… особое. Нехорошее, скажут некоторые. А по-моему, не нехорошее, а сильное. Подземелье там… живое. – Иван Семенович заговорил теперь тихо, почти шепотом, и его глаза как будто остекленели, смотря не на Андрея, а куда-то внутрь себя, в темные залы памяти. – Лабиринты старые, дореволюционные, царских еще времен пробитые. Заброшенные ходы, отдушины, тупиковые штреки, куда и черт ногу сломит. Карты к ним или сгорели, или нарочно спутаны были – от жандармов прятались. Говорили, что если заблудишься в тех дебрях, то можно выйти… понимаешь, в другом времени. Услышать голоса из прошлого. Или не выйти вообще. Тело, может, и найдут, а душа так там и останется бродить.

– Суеверия, – буркнул Андрей автоматически, но голос его звучал уже без прежней, студенческой уверенности. В нем прозвучала фальшивая нота, и он сам это понял.

– Молодой ты, горячий, вот и говоришь – суеверия, – старик покачал головой с какой-то бесконечной, усталой мудростью. – Мы, кто под землей хлеб добывает, по-другому жизнь понимаем. Там, в темноте, на глубине, свои законы. Не физические, нет. Душевные, что ли. И свои хозяева там водятся. Водяной в затопленных выработках – тянет на дно, если не почтишь. Горной дух – стучит в крепи, предупреждает об обвале, коли его не ослушаться. А на «Глубоких», слыхал я от стариков, свой был дух. Самый что ни на есть особенный. Не пришлый, а домовой, только подземный.

Сердце Андрея забилось чаще, глухо, как молоток об упругую породу. Он ждал этого имени, боялся его услышать и в то же время жаждал, чтобы миф обрел конкретику, вышел из тумана.

– Какой же? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул, не выдал внутренней дрожи.

– Шубиным звали. Добрый Шубин. А иначе – просто Шубин. Или, шутя, «дед».

– Откуда такое имя? От шубы? – Андрей нарочно сделал вид, что воспринимает это как забавную этимологическую загадку.

Иван Семенович хрипло рассмеялся, и смех его был похож на скрип несмазанных вагонеток.

– От шубы, да, одна версия такая есть. Говорили, волосатый он, весь в шерсти густой, как медведь подземный, шерсть клочьями. Отсюда и прозвище. А по другой версии… – он наклонился вперед, понизив голос до конспиративного, доверительного шепота, хотя вокруг, кроме них, никого не было, – это по фамилии. Был, мол, такой горный мастер, а по иным сказам – газожог. Шубин. Человек с чутьем необыкновенным. Звериным. Чуял кожей, где газ смертельный скопится, где порода навалит, где вода прорвется. Погиб, спасая людей. Ну, а душа его, праведная, осталась там, в забое, не смогла уйти. Прикипела к пласту, к темным ходам. Вот и бродит теперь, присматривает за порядком. Настоящий хозяин подземелья. Не управление шахты, не начальник участка, а он.

Андрей слушал, затаив дыхание, стараясь не пропустить ни слова. История про газожога, погибшего при спасении людей, совпадала с теми скупыми, отрывочными сведениями, что он нашел в архиве! Это было уже не просто суеверие, не плод невежественного воображения. Это было народное предание, корнями уходящее в реальную, трагическую историю. Миф, имеющий плоть и кровь.

– И что… он… помогает? – не удержался Андрей, и его тон выдал неподдельный, профессиональный интерес.

– Кому как, – многозначительно сказал Иван Семенович, отхлебнув из фляжки и спрятав ее обратно. – Честному, работящему человеку, который с уважением к пласту, к труду – да. Может, факел в темноте мелькнет синим огоньком, дорогу укажет к богатой жиле. Или шепнет на ухо, когда идешь по штреку: «Не ходи туда, Петро, обвал будет». А то и руку отведет в последний момент. А вот к жадным, к подлым, к тем, кто на чужой беде нажиться хочет, кто safety rules нарушает, рискуя чужими жизнями… – старик сделал выразительную паузу, и в его глазах на мгновение вспыхнула старая, закаленная в угольной пыли ярость, – тем он злой. Мстительный. По-хорошему злой. Заведет в самый глухой тупик, где и связи нет, свет погасит напрочь, а то и… ну, бывало, люди в тех выработках пропадали. Бесследно. Навсегда. Будто земля их проглотила. И не ищи.

– Вы… вы верите в это? – спрям, по-юношески прямо, спросил Андрей, глядя ему в глаза. Он хотел увидеть там смятение, неуверенность, признаки внутренней борьбы рационального ума с предрассудками.

Но Иван Семенович посмотрел на него долгим, испытующим, спокойным взглядом, в котором не было ни тени сомнения.

– Вера тут не при чем, сынок. Это как давление в угольном пласте. Ты его не видишь глазами, не пощупаешь руками. Но если не учитывать, не мерять лампой, не отслеживать – рванет внезапно, метаном, так что мало не покажется никому. Я сорок лет отстоял под землей. Семь километров вглубь спускался. Видел вещи, которым нет объяснения в твоих учебниках по геомеханике. Слышал шаги в полной тишине позади себя там, где никого не могло быть за километр. Чувствовал взгляд в спину в абсолютной темноте. Так что я не верю. Я знаю. Шубин – он есть. Как есть огонь, вода и черный уголь. Это часть пейзажа. Ты вот с аппаратурой своей едешь, – он кивнул на кейс. – Умная штука, не спорю. Дорогая, наверное. Но она пласт видит, а душу пласта – нет. А Шубин… он и есть душа тех шахт. Старая, израненная, видавшая виды, но справедливая. Так что мой тебе совет, геолог: если уж судьба-злодейка занесла тебя на «Глубокая-2»… с Шубиным договорись. С уважением, не как с пугалом. Поговори мысленно. Он тебе, глядишь, все пласты покажет, куда тыкать свою машину. А не договоришься, пойдешь напролом, с высокомерием… – Иван Семенович махнул рукой, закончив мысль красноречивым, беспощадным жестом, словно рубя воздух.

Он допил чай из граненого стакана, погасил окурок о жестяную пепельницу, прикрученную к стене, и тяжело, с легким стоном, поднялся, разминая поясницу.

– Ладно, старые кости ноют. Пора боковую натягивать. Завтра к обеду будем. Счастливо тебе, геолог. Крепкой породы под ногами. И смотри… – он еще раз пристально, будто фотографируя, глянул на Андрея, – смотри в оба под землей. Не только в приборы свои светящиеся. Глаза и уши – самые лучшие приборы, данные нам природой. Ими пользоваться не разучились еще старые шахтеры.

Он ловко, несмотря на возраст и грузность, забрался на свою полку, отвернулся к стенке, накрылся тем же пиджаком, и вскоре его дыхание стало ровным, глубоким и мерным. Андрей остался один в полутьме купе, освещенном лишь тусклым синим ночником у двери. Слова старого шахтера не просто висели в воздухе – они впитывались в обивку сидений, в дерево полок, становились частью самой атмосферы. «С Шубиным договорись». Какая дикость. Какое мракобесие. Он, выпускник МГИ, человек науки, вооруженный последними достижениями отечественной геофизики, должен «договариваться» с мифическим существом, с фантомом, порожденным страхом и невежеством? Это было смешно. Это было абсурдно.

Он подошел к окну, откинул край шторки. За стеклом, в кромешной тьме, проносилась бесконечная черная равнина, изредка пересекаемая одинокими, как маяки в море, огнями полустанков или далекими, беззвучными зарницами на горизонте. В темном стекле, поверх мелькающего пейзажа, он видел свое отражение – молодое, напряженное лицо с тенью сомнения в глазах, которая не сходила с тех пор, как профессор Седых произнес название «Глубокая». Он выглядел чужим самому себе.

Внезапно его взгляд упал на громоздкий кейс с «Грозой-М», тускло поблескивающий жестью в полумраке. Прибор, созданный лучшими умами оборонки, способный видеть на сотни метров вглубь, различать слои, пустоты, аномалии. И рядом – древнее, иррациональное поверье, живущее не в книгах, а в памяти, в крови таких вот Иванов Семеновичей. Два полюса. Два абсолютно разных, непримиримых, казалось бы, способа познания подземного мира. Рациональный, измеримый, доказуемый – и интуитивный, мистический, передаваемый из уст в уста. Могло ли быть так, что оба… в чем-то правы? Что они описывают одно и то же явление, просто с разных сторон?

Он вспомнил строчки из инструкции к «Грозе». «Высокая чувствительность к локальным изменениям диэлектрической проницаемости и удельного сопротивления, вызванным неоднородностями геологической среды». А что такое «дух», «память места», «призрак», как не сложнейшая, не до конца изученная неоднородность? Не полевая аномалия особого рода? Сгусток низкочастотных электромагнитных колебаний, порожденных повторяющимися стрессовыми событиями, сильными эмоциями, вдавленный, как отпечаток, в породу? Ученый в нем тут же, почти физически, отторг эту мысленную спекуляцию как ненаучную, как ересь. Такими идеями можно было опозориться на любом научном совете. Но зерно сомнения, крошечное, как пылинка угля, было посеяно. И оно уже давало первые, ядовитые ростки.

Андрей вернулся на свою полку, но спать не мог. Беспокойство гнало прочь дремоту. Он вновь открыл папку, и его пальцы сами нашли ту самую, пожелтевшую фотографию деда. Петр Гордеев смотрел на него с вызовом, с молчаливым, неразрешимым вопросом в светлых глазах. Работал ли он бок о бок с тем самым Шубиным-газожогом? Был ли свидетелем его гибели? Может, они были друзьями? Или… или именно его, Петра, «подлость» или роковая ошибка, о которой так упорно молчала семья, и стала причиной той трагедии? Может, легенда о мстительном духе родилась из чувства вины выжившего товарища? Эта мысль была как удар обухом в солнечное сплетение. От нее перехватило дыхание.

Он швырнул фотографию на полку, как швыряют раскаленный уголь, который обжег пальцы. Нет. Он не позволит каким-то темным, донецким сказкам, этим пересказам пьяных в столовке стариков, омрачать и без того смутную память о деде. Он найдет правду. Не ту, что живет в легендах, а ту, что застыла в породе, зафиксирована в сухих строчках архивных отчетов, проявится в четких, недвусмысленных данных «Грозы-М». Он докажет, что все эти разговоры – пережиток. Он очистит имя деда (а заодно и свое собственное спокойствие) от этой мистической шелухи.

Он потушил свет и лег, уставившись в темноту потолка, где отблески от проезжающих фонарей рисовали бегущие тени. Стук колес – «так-та-та, так-та-та» – убаюкивал, пытался ввести в транс, но в голове продолжался настоящий хаос, камнепад мыслей. Образы смешивались, наслаивались друг на друга: строгие, параллельные изогипсы на чертеже, обветренное, как скала, лицо Ивана Семеновича, горящие, как тлеющие угольки, глаза мифического Шубина из его воображения, суровый, немой взгляд деда с фотографии…

«С Шубиным договорись». Фраза звучала в ушах навязчиво, как забытый мотив, который никак не выбросишь из головы.

Под самое утро, когда сознание уже начинало тонуть в глубоких, черных водах сна, ему приснилось. Он стоял не в купе, а на краю темного, бездонного, как вход в преисподнюю, ствола шахты. Деревянный ворот с обрывком толстого каната скрипел на ветру. Внизу, в непроглядной глубине, не просто была темнота. Там мерцал слабый, тусклый, голубоватый свет, словно от далекого, почти догоревшего факела или от какого-то холодного, подземного свечения. И оттуда, из этой синеватой мглы, снизу, доносился звук. Не грохот обвала, не скрежет железа. А тихий, влажный, старческий, изнутри грудной кашель. Он звучал так отчетливо, так реально, так близко, будто тот, кто кашляет, стоит прямо за его спиной, в самом купе. Звук был наполнен такой бесконечной усталостью и такой… осведомленностью, что Андрей проснулся мгновенно, в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, как будто он бежал несколько километров. Он лежал, уставившись в потолок, и несколько секунд не мог пошевелиться, прислушиваясь к реальным звукам: стук колес, храп Ивана Семеновича. Кашля не было. Но эхо его стояло в ушах.

За окном уже светало. Степь, плоская и бескрайняя, как стол, окрашенная в перламутровые, розовато-серые тона рассвета, неслась навстречу поезду. Кое-где чернели островки перелеска, серебрились петли малых рек. И где-то там, на линии горизонта, уже должны были появляться первые, смутные силуэты терриконов – этих искусственных, конических угольных гор, вечных спутников и символов Донбасса. Они приближались, как стражники на границе его новой реальности.

Он встал, чувствуя разбитость и тяжесть во всем теле, умылся ледяной, ржавой на вкус водой в крошечной раковине. Сон, конечно, был глупостью, игрой переутомленного за день мозга, спровоцированной разговором. Классическое наложение впечатлений. Но осадок остался. Тяжелый, липкий, как смола, как кусок антрацита, положенный на грудь. Он не мог отмахнуться от ощущения, что этот кашель был… знакомым. Хотя слышал он его впервые.

Когда поезд, с долгим, шипящим скрежетом тормозов, начал замедлять ход, въезжая на засыпанные шлаком окраины Донецка, Иван Семенович уже был полностью собран. Он молча, деловито кивнул Андрею на прощание, взял свой неказистый, туго набитый вещевой мешок и вышел в коридор, не оглядываясь. Через стекло двери купе Андрей видел, как на перроне, среди сутолоки встречающих, его ждала пожилая, приземистая женщина в платке – жена, наверное – и двое взрослых, крепких мужчин, вылитых в отца, только помоложе. Они обнялись крепко, по-мужски, хлопали друг друга по спине, засмеялись какими-то своими, домашними шутками, и Иван Семенович, казалось, помолодел на глазах, расправил плечи. Уходя в толпу, он на секунду обернулся, еще раз встретился взглядом с Андреем, стоявшим у окна в купе, и едва заметно, почти по-свойски, кивнул. Не «до свидания». А «помни». «Будь осторожен». «Не забывай, что я тебе сказал».

Поезд окончательно встал. Андрей, превозмогая ноющую усталость, вытащил на перрон свой «дипломат» и, с помощью проводника, неимоверно тяжелый кейс с «Грозой». Воздух Донецка ударил в лицо – он был другим. Суше, жестче московского, с отчетливым привкусом пыли, угольной взвеси и чего-то еще – промышленного, металлического, сернистого. Над городом висело низкое, белесое, словно выцветшее от времени и выбросов небо. И повсюду, куда ни глянь, как часть пейзажа, виднелись те самые, знакомые по схемам силуэты – остроконечные, правильные пирамиды терриконов. Одни дымились едким желтоватым дымком с вершин, другие уже потухли, поросли чахлым бурьяном и выглядели как древние курганы. Город, буквально выросший из шахт, из подземных лабиринтов. Город, где под ногами у каждого, под асфальтом и фундаментами домов, лежали многокилометровые, темные, забытые ходы. Это осознание было ошеломляющим.

Он нашел носильщика – такого же крепкого, молчаливого мужчину в телогрейке, – чтобы перевезти громоздкий кейс к выходу. Пока они медленно пробирались сквозь толпу к главному зданию вокзала, Андрей ловил на себе быстрые, оценивающие взгляды. Чужака, «варяга», было видно сразу – по одежде, по манере нести себя, по этому дурацкому кейсу с непонятными надписями.

«Геологоразведочная партия №4. Общежитие на ул. Шахтерской, 15», – прочитал он на помятом листке с адресом, выданном в Москве. Общежитие на окраине города, в районе, соседнем с тем самым «центральным». Его новый, временный дом. Его точка отсчета в этой чужой, угольно-стальной вселенной.

Садясь в потрепанный, видавший виды «москвич» таксиста, пахнущий бензином и махоркой, он бросил последний взгляд на вокзальную площадь, на суетящуюся толпу. Ивана Семеновича уже не было видно. Он растворился в этом городе, как капля воды всасывается в сухую, потрескавшуюся землю, как капля крови в угольный пласт. Бесследно. Но его слова, его предостережения, его история – не растворились. Они висели в дымном воздухе Донецка, смешивались с запахом гари и пыли, впитывались в кожу, в легкие. Они стали частью того фона, на котором теперь будет разворачиваться жизнь Андрея.

Он откинулся на жесткое сиденье такси, закрыл глаза. Первая часть пути – из Москвы, из института – была завершена. Впереди было устройство на новом месте, знакомство с коллегами и начальством, первые, робкие шаги на новой работе. И где-то совсем близко, под землей, в непроглядной темноте старых, заросших паутиной времени выработок, ждала его Тайна. Тайна, у которой было имя, история и, если верить Ивану Семеновичу, характер. Имя, которое он уже не мог просто отбросить как нелепое суеверие. Оно стало фактом. Фактом местного фольклора. А с фактами, как учили в институте, надо считаться, даже если они не вписываются в твою картину мира.

Машина, фыркнув выхлопом, тронулась с места, увозя его вглубь незнакомого города, навстречу его будущему, которое с каждым оборотом колеса, с каждым встречным терриконом, все теснее и неразрывнее переплеталось с призрачным, волосатым, кашляющим во тьме прошлым по имени Шубин.

Глава 3. Поселок «Глубокий»

«Москвич» таксиста, уступая место ухабам, вырулила с относительно ровного проспекта на грунтовку, и город Донецк словно сбросил с себя последние приличные одежды. Исчезли блочные пятиэтажки «хрущёвок», остались позади редкие, ещё дореволюционные двухэтажные домики с побитой штукатуркой и выцветшими ставнями. Впереди, за полосой чахлого, покрытого угольной пылью перелеска, раскинулось то, что на карте именовалось посёлком «Глубокий».