Пласт

Он не был похож на типичный, спланированный советский рабочий посёлок с прямыми улицами и кварталами одинаковых домов. Это было стихийное, органическое образование, выросшее вокруг шахты, как лишайник на камне, и умирающее вместе с ней. Грунтовая дорога виляла между невысокими, вросшими в землю домами, как будто стесняясь их бедности. Здесь было смешение всех эпох. Тёмные, почерневшие от времени срубы с причудливой, но облупившейся резьбой на наличниках – наследие ещё дореволюционных крестьян-переселенцев. Покосившиеся саманные мазанки, побеленные известью, с плоскими крышами из волнистого шифера или рубероида – уже 20-30-е годы. Более поздние, послевоенные «финские» домики из шлакоблока, но и они выглядели обветшало, с паутиной трещин на стенах. Многие окна были наглухо заколочены досками, с которых облезла краска. Воздух здесь был тише, городской гул не долетал, но запах угля чувствовался острее, въедливее. Он смешивался с запахом сырой земли из огородов, сладковатым дымком из печных труб и чем-то затхлым, подвальным – запахом уходящей в прошлое жизни.

– Вот ваш штаб, – буркнул таксист, указывая подбородком на двухэтажное здание из красного кирпича, выгоревшего на солнце и дождях до цвета ржавчины. Оно выделялось на фоне одноэтажной застройки своей массивностью. Когда-то, судя по остаткам архитектурных претензий – полукруглым окнам на втором этаже и массивным, ныне заколоченным воротам, – это могла быть контора шахты или даже школа. Теперь по фасаду тянулась длинная, из покосившихся пластиковых букв, вывеска: «Геологоразведочная партия №4. Трест «Донецкуглеразведка». Рядом, на утоптанном пятачке, стояли несколько «буханок»-уазиков и один ГАЗ-66 с кузовом, заляпанным грязью до состояния хаки.

Андрей расплатился, с трудом вытащил из багажника свой неуклюжий «дипломат» и тяжёлый кейс с «Грозой-М». Таксист, не дожидаясь помощи и не сказав ни слова, рванул с места, подняв клубы серой пыли. Андрей остался один посреди тихой улицы, перед угрюмым зданием, чувствуя себя не просто новичком, а исследователем, высадившимся на заброшенную, негостеприимную планету. Где-то в глубине души щемящей нотой звучало: «Здесь работал дед».

Внутри пахло старым деревом полов, махоркой, сыростью от толстых стен и чем-то химическим, похожим на солярку и окисленный металл. Вестибюль был выстлан потрескавшейся кафельной плиткой «в шашечку». На стене висел огромный, пыльный стенд. На нём – пожелтевшие фотографии усатых мужчин в касках и фуфайках с орденами на груди и девушки с косами, держащей модель отбойного молотка. Подписи: «Передовая бригада проходчиков шахты «Глубокая», 1957 г.». Рядом – схематическая карта района с отметками шахтных полей, некоторые были перечёркнуты красным крестиком. За деревянным, обшарпанным пультом, похожим на школьную кафедру, сидела немолодая женщина в очках с толстыми стёклами. Она не отрываясь вязала что-то серое и бесконечное.

Андрей подошёл, поставив кейс с грохотом.

– Здравствуйте. Я Гордеев. Андрей Викторович. Меня из Московского горного института направили, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Женщина подняла на него глаза без особого интереса, будто видела таких, как он, каждый день.

– А, новый. Студент. Ждали вас. Виктор Павлович предупреждал. Он у себя. Кабинет в конце коридора, на втором этаже. Поднимайтесь.

Ни «здравствуйте», ни улыбки, даже взгляд не задержался. Чисто деловая констатация. Андрей кивнул, взвалил «дипломат» на плечо и, с трудом волоча за собой проклятый, неудобный кейс с аппаратурой, направился по скрипучей деревянной лестнице наверх. Ступени прогибались под весом.

Коридор второго этажа был погружён в полумрак, освещённый лишь одной лампочкой без плафона, свисавшей на длинном проводе. Двери по обе стороны были закрыты, на некоторых висели самодельные таблички из фанеры с выжженными или нарисованными краской надписями: «Бухгалтерия», «Камералка», «Начальник партии», «Техника безопасности». Последняя дверь в конце коридора была приоткрыта, оттуда доносился стук пишущей машинки. Андрей постучал костяшками пальцев по твёрдому дереву.

– Войдите! – ответил сухой, негромкий голос.

Кабинет оказался просторным, но до жути мрачным. Высокие потолки с лепниной, почерневшей от времени. Большое, запылённое окно, выходящее на пустырь и виднеющийся вдали остроконечный террикон – искусственную гору из пустой породы. За массивным деревянным столом, заваленном кипами бумаг, свёртками карт, образцами породы в мешочках и потрёпанными папками, сидел мужчина. Виктор Павлович.

Он не был похож на хрестоматийного сурового начальника-производственника. Скорее, на уставшего, посаженного на скудную диету учёного-полевика. Худощавый, даже костлявый, в простой синей рубашке с закатанными по локоть рукавами, очки в тонкой металлической оправе сползли на кончик носа. Но взгляд из-под густых, седых, нависших бровей был острым, быстрым, сканирующим, как луч радара. Он на мгновение остановился на Андрее, оценивая, затем вернулся к бумаге, которую подписывал.

– Гордеев? – спросил он, не протягивая руки и не поднимая головы окончательно.

– Так точно. Андрей Викторович.

– Садитесь. Документы на стол.

Андрей, скинув «дипломат» на пол, с трудом протиснул кейс между стулом и дверью, сел и протянул папку с направлением, предписанием, паспортом и заверенной копией диплома. Виктор Павлович бегло, но внимательно просмотрел каждую бумагу, сверяя что-то со списком, лежавшим у него под рукой. Его пальцы, длинные и жилистые, с коротко остриженными ногтями, перебирали листы без суеты.

– Московский горный… Отлично с отличием… Направлен для апробации опытного образца георадара «Гроза-М»… – он пробурчал себе под нос, как бы составляя внутренний протокол. – Ну что ж, прибыли. Приём считаю состоявшимся. – Он отложил папку в сторону и впервые взглянул на Андрея прямо. – Значит, завтра с утра можете приступать. Место в общежитии вам выделено, там же, в посёлке, улица Шахтёрская, дом 15. Это пять-семь минут неспешным шагом. Ключ у вахтера, Марьи Ивановны, на первом этаже. Она же вам постельное бельё выдаст. Условия спартанские, но жить можно.

– Спасибо. А где мне… аппаратуру хранить? – спросил Андрей, кивнув на злополучный кейс.

Виктор Павлович смерил его скептическим взглядом, как незваного гостя, принесшего в дом хлопот.

– Вот здесь, в камеральной, пока что. Там сейф есть. Но предупреждаю сразу и навсегда: ответственность за сохранность, работоспособность и результаты, полученные с помощью этого агрегата, – целиком и полностью на вас. Партия за этот ящик, за его капризы и возможную бесполезность, не отвечает. Это ваш эксперимент, санкционированный свыше. Моя задача – предоставить вам площадку и минимальную поддержку. Ваша – доказать, что эта штука чего-то стоит. Понятно?

– Понятно, – кивнул Андрей, чувствуя, как под этой сухой, бесстрастной речью скрывается глубокое, профессиональное недоверие ко всему новому и непроверенному в полевых условиях.

– Отлично. Теперь по сути работ. – Виктор Павлович откинулся на спинку старого кресла, сложив руки на животе. – Ваша задача, как я понимаю из бумаг, – опробовать этот георадар на предмет поиска не вскрытых выработками пластов в зоне действия старых, законсервированных и заброшенных шахт. Конкретная площадка для начала – шахта «Глубокая-2». Место вам по геологическим отчётам знакомо?

– Изучал схематический план и данные по керну соседних скважин, – ответил Андрей, стараясь говорить на языке фактов.

– На бумаге – одно, под землёй, в полутора сотнях метров от поверхности – другое, – сухо парировал Виктор Павлович. – Шахта закрыта в шестьдесят первом году. Основной ствол частично завален, надшахтное строение разобрано на кирпич и металлолом лет двадцать назад. Остался бетонный колодец, перекрытый рельсами и заваленный сверху строительным хламом. Но есть старый, вспомогательный вентиляционный ствол – «дудка». Он в полукилометре от основного, в овраге. Через него и будем осуществлять спуск. Условия – не санаторий. Высокая влажность, возможно, вода на дне, старые деревянные крепи могут быть ненадёжны. Работать будете не в одиночку.

Он наклонился к старенькой селекторной связи на столе и нажал кнопку.

– Володя, ко мне.

Через пару минут в кабинет, без стука, вошёл парень. Лет двадцати пяти, ростом чуть ниже Андрея, но коренастый, широкий в плечах, с фигурой, напоминающей невысокий, крепкий дубок. Лицо открытое, скуластое, с густыми тёмными бровями и шапкой таких же тёмных, вьющихся, непослушных волос. На нём была замасленная телогрейка нараспашку, под ней – клетчатая рубаха, и грубые рабочие брюки, заправленные в кирзовые сапоги. Но глаза, карие и живые, смотрели на Андрея с нескрываемым, дружелюбно-хитрым любопытством.

– Володя, это твой новый напарник, Андрей Гордеев. Геолог из Москвы. Со своей диковинной машиной, – представил Виктор Павлович скупо, жестом указывая на кейс. – С завтрашнего дня вы с ним работаете на «Глубокой-2». Всё подготовь к утру: проверь лестницы, верёвки, фонари, газоанализатор. И смотри у меня, Володя, чтоб всё было по инструкции техники безопасности. Никакой самодеятельности. Ты за него в ответе под землёй.

– Будет сделано, Виктор Павлович, – бойко и уважительно ответил Володя. В его голосе чувствовался лёгкий, мягкий местный говорок, смягчающий согласные.

– Гордеев, идите, устраивайтесь. Сегодня – акклиматизация. Завтра в семь ноль-ноль здесь, у здания. Не опаздывать. Володя, помоги с аппаратурой.

Андрей вышел из кабинета, чувствуя себя как после короткого, но ёмкого и интенсивного брифинга. Воздух в коридоре показался после кабинета легче. Володя шёл рядом, легко взвалив на плечо тяжёлый кейс, будто в нём лежали перья.

– Ну что, московский штучник, покажу тебе ваше царские хоромы. И аппаратуру вашу пристроим, чтоб не сглазили, – сказал он, и в его тоне звучала не насмешка, а добродушное подтрунивание.

– Спасибо. Да, кейс тяжёлый.

– Пустяки. Я и не такое таскал. – Володя повёл его обратно по коридору, к двери с табличкой «Камералка». Комната оказалась заставленной стеллажами с картонными коробками, в которых лежали образцы пород, свёртки карт в тубусах, старые журналы наблюдений. В углу, под слоем пыли, стоял сейф старого образца, зелёный, с массивной круглой ручкой. Володя достал из кармана связку ключей, нашёл нужный, открыл тяжёлую дверцу. Внутри пахло металлом и машинным маслом. Он аккуратно водрузил кейс, закрыл дверцу и щёлкнул замком.

– Ключ один у меня, второй – у Виктора Павловича в сейфе. Спи спокойно, твоя «Гроза» под охраной. Пойдём, поселю.

Улица Шахтёрская оказалась одной из центральных в посёлке, если это слово тут вообще было уместно. Дом 15 – такое же двухэтажное кирпичное здание довоенной постройки, как и контора, но в ещё более плачевном состоянии. Штукатурка осыпалась, обнажая кирпич, кое-где окна были затянуты полиэтиленом. Вахтёрша, Марья Ивановна, оказалась сухой, как щепка, женщиной с лицом, на котором застыло выражение хронического недовольства миром. Она молча, не глядя на Андрея, вручила ему ключ с деревянной биркой, два серых, жестких на ощупь пододеяльника, такую же простыню и наволочку, пахнущие нафталином.

– Комната 14 на втором этаже, справа по коридору. Туалет в конце. Умывальник там же, вода холодная. Горячей нет. Тишина после одиннадцати. Посторонних, распитие спиртного и курение в помещениях – запрещено. Правила на стене в вестибюле. Нарушишь – выселю в тот же день. Вопросы?

Тон не допускал вопросов. Андрей молча взял бельё и ключ.

– Спасибо.

– Не за что, – буркнула она и снова уткнулась в раскроенный кроссворд.

Комната была крошечной, метров десять, не больше. Две железные кровати с вогнутыми сетчатыми панцирями стояли у противоположных стен. Между ними – проход. Две тумбочки, один стол под единственным окном, на котором стояла керосинка «Луч» и лежала застывшая в лужице свечка. В углу – небольшой шкаф для одежды с покоробленными дверцами. На одной кровати уже лежали чьи-то вещи – аккуратно сложенная заношенная рабочая роба, пара книг в потрёпанных обложках (одна, как заметил Андрей, – «Тихий Дон»). Значит, сосед.

– Вот и вся наша хоромина, – развёл руками Володя, стоя в дверях и загораживая собой почти весь проём. – Я, кстати, твой сосед. Моя кровать слева.

Андрей с облегчением скинул «дипломат» на свободную кровать и сел на неё, чувствуя, как пружины прогибаются до предела.

– Ну что, принимай, как есть. Не Рио-де-Жанейро, но своя крыша есть. А главное – печка, – Володя указал на маленькую, круглую «буржуйку» в углу. – Вечерком протоплю – будет тепло. А сейчас давай чайку? У меня припас есть.

Он достал из-под кровати походный примус, ловко его заправил, чиркнул спичкой, и через мгновение в комнате зашипело ровное синее пламя. Поставил на него эмалированный чайник с отбитым носиком.

– Спасибо, – искренне сказал Андрей. Усталость от дороги и впечатлений начинала давить, а простая человеческая забота в этом неуютном месте была дорогого стоит.

– Не за что. Ты ж тут, как слепой котёнок, – Володя усмехнулся, присаживаясь на свою кровать и доставая пачку «Беломора» и бог весть откуда взявшуюся газетную бумагу для самокрутки. – Куришь?

– Нет.

– Зря. Под землёй, браток, иногда только табак нервы и успокаивает, когда тишина давит. – Он ловко скрутил толстую, несуразную цигарку и прикурил. Едкий дымок махорки заполнил комнату. – Ну что, рассказывай про свою штуку. Правда, что она сквозь землю, как рентген, видит?

Андрей, чувствуя необходимость наладить контакт с единственным здесь союзником, начал объяснять в общих, упрощённых чертах принцип действия георадара: излучение импульсов, отражение от неоднородностей, построение разреза. Володя слушал внимательно, кивал, иногда задавая уточняющие вопросы, которые выдавали в нём не дилетанта, а человека, знакомого с техникой и полевыми условиями. Но в его карих глазах читалось не столько понимание сложных физических процессов, сколько скептическое, пытливое любопытство.

– Звучит как из книжки про будущее, – заключил он, выпустив кольцо дыма. – Но если она и правда работает… это ж революция, братан. Только вот… – он неожиданно понизил голос, хотя кроме них в комнате никого не было, – на «Глубокой-2» не всё так просто и прозрачно. Там не только порода интересная бывает.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Андрей, стараясь звучать нейтрально, но внутри что-то насторожилось.

– Место… со своими особенностями. – Володя потушил окурок о железный поддон печки. – Выработки старые. Лабиринты. Некоторые ходы – вообще не на схемах. И… ну, местные байки. Ты про Шубина слыхал?

Сердце Андрея ёкнуло. Опять это имя. Оно преследовало его, как тень, с самого поезда.

– В дороге один старик что-то упоминал. Суеверия шахтёрские, вроде.

– Суеверия, говоришь? – Володя усмехнулся, но усмешка была беззлобной, скорее усталой. – Я тут, браток, вырос. Мой дед и отец в этих шахтах горбатились. Я сам с шестнадцати лет по всяким заброшкам лазил – то деталь какую найти, то просто из интереса, из озорства. Так вот, не всё так просто объясняется. Я сам… ну, не видел ничего, чтобы в учебнике описали. Но слышал. И не раз. Шаги в полной тишине, когда рядом на километр ни души. Шёпот в темноте, будто кто-то советуется. А однажды… – он замолчал, глядя в запылённое окно на темнеющий посёлок, – однажды я полез в один старый, узкий ход на «Глубокой-1», это соседняя, ещё более древняя. Фонарь сел. Сижу в полной темноте, тишина – хоть стреляй. И вдруг… чётко почувствовал, как по затылку кто-то дышит. Тяжёлое, тёплое дыхание. Я аж обмер. Обернулся – никого, конечно. Но ощущение было… будто огромный, тёплый зверь стоит за спиной и смотрит. Я оттуда вылез как ошпаренный. Больше в тот ход ни ногой.

Андрей слушал, и по спине у него бежали мурашки. Володя не был похож на фантазёра или истерика. Он говорил спокойно, даже буднично, констатируя факты, пусть и не укладывающиеся в обычную картину мира.

– И ты думаешь, это… Шубин? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Кто его знает. Может, Шубин. Может, просто темнота, своё сердцебиение слышал и мозг дорисовал. Но я тебе вот что скажу на полном серьёзе: старые шахтёры, которые жизнь под землёй провели, – не дураки были. Они не просто так легенды складывали. В каждой такой байке – крупица выстраданной правды. Шубин… он как индикатор. Если он к тебе «добрый» – работа может пойти, можешь даже удачу поймать, выход найти, где, казалось бы, тупик. Если «злой» или просто не в духе – вали оттуда. Без разговоров, без геройства. Потому что может стать очень, очень плохо. Не обвалом, так… другим способом.

– Виктор Павлович знает про эти… байки? – спросил Андрей, вспомнив сухой, рациональный взгляд начальника.

– Виктор Павлович? – Володя фыркнул. – Он рационалист до мозга костей. Он, между прочим, из Ленинграда, с университетским образованием. Для него всё, что не вписывается в учебник по геологии или инструкцию по технике безопасности, – чепуха, пережиток тёмного прошлого, мешающий продуктивной работе. Он про Шубина, конечно, слыхал, но считает эту тему вредной и отвлекающей. Так что при нём лучше не заикаться. У него сразу стена вырастает.

– А ты? – Андрей посмотрел ему прямо в глаза. – Ты веришь в это?

Володя задумался, почесал в затылке.

– Не то чтобы верю, как в газету «Правду»… Я учитываю. Как учитываю вероятность внезапного обвала или выброса метана. Это часть местного… как бы сказать… климата. Подземного климата. Ты сам поймёшь, когда спустишься. Там атмосфера другая. Древняя. И она не любит, когда её тычут палкой, будь ты хоть трижды учёный. А твоя «Гроза»… она как раз и есть очень умная и нахальная палка. Так что мой тебе совет, браток: спускаясь, будь начеку. Не только за показаниями своих приборов следи. За… ну, за ощущениями. За тишиной. Они иногда точнее любого манометра или газоанализатора подскажут, где надо остановиться.

Это был уже второй за день совет «прислушиваться» к чему-то неосязаемому. Сперва от старика в поезде, теперь от практичного, казалось бы, парня. Андрей молча кивнул. Спорить было бесполезно и, возможно, неразумно. Он был здесь новичком, а Володя – своим, знающим местность и её неписаные законы.

Они допили чай из толстых стаканов, и Володя, сославшись на дела, ушёл «к ребятам на вечерку». Андрей остался один в наступающих сумерках. Он попытался обустроить свой угол, но делал это механически. Разложил немногие вещи, повесил на гвоздь у изголовья кровати ту самую, потрёпанную фотографию деда. Света в комнате не было, он нашел на стене выключатель, щелкнул – лампочка под потолком, вся в паутине, тускло замигала и вспыхнула желтоватым, неверным светом, едва разгоняя сгущающиеся в углах тени.

Он подошёл к окну. Внизу, в сумерках, посёлок «Глубокий» казался ещё более потертым, заброшенным. Кое-где в окошках зажглись огни – тусклые, неяркие, будто нехотя. Из трубы соседнего дома валил густой, чёрный дым: топили печь углём, который, наверное, добывали здесь же, в этих шахтах. По улице, скрипя по снежной каше, протащилась запряжённая в сани тощая лошадь, за ней, понурив голову, шёл старик в ватнике и ушанке. Картина была настолько архаичной, что казалась оторванной от времени, от века космических полётов и ядерной энергии.

Андрей достал из «дипломата» свой полевой блокнот в прочной кожаной обложке и новую, неразлинованную тетрадь для дневниковых записей. Ему хотелось зафиксировать свои первые впечатления, пока они были свежи. Он сел за стол, подвинул керосиновую лампу, зажёг её, и в комнате заплясали длинные, трепетные тени. Запись началась с сухих фактов, но быстро превратилась в поток сознания.

«День первый. Посёлок «Глубокий». Впечатление: не место, а состояние. Состояние медленного умирания, вросшего в пейзаж. Запах угля везде – в воздухе, в земле, в стенах домов. Это не просто топливо, это атмосфера, генетический код местности. Люди здесь живут в его тени – буквально и метафорически.

Виктор Павлович, начальник партии. Тип: чиновник от науки. Рационалист-прагматик. Всё, что не подтверждено отчётом или инструкцией, для него не существует. Относится ко мне с подчёркнутым скепсисом, как к ребёнку с опасной игрушкой («Гроза-М»). Поставил чёткие, жёсткие рамки и срок. Неделя на доказательство состоятельности методики. Давление есть, но оно чёткое, понятное, вписывающееся в логику карьеры и отчётности.

Владимир (Володя), напарник. Противоположность начальнику. Местный, коренной, практик. Образование, видимо, техникумовское или школа жизни. Умный, наблюдательный, с живым, незашоренным взглядом. Открыт, дружелюбен, но за этой открытостью – глубокое, интуитивное знание места. Оно не книжное, а сенсорное, почти животное. Он первый человек, который заговорил со мной о Шубине не как о сказке, а как о факторе среды, с которым нужно считаться, как с погодой или рельефом. Привёл личный пример «странности». Не убеждал, а информировал. Его совет: «слушать тишину». Что это значит на практике – пока неясно.

Второе упоминание Шубина. Из случайной встречи в поезде тема перешла в статус местного фольклорного фона. Это уже не отдельная история, а часть контекста. Контекста, в который мне предстоит погрузиться завтра.

Личное. Висит на стене фотография деда, Петра. Смотрю на неё и пытаюсь представить его здесь, в этих улицах, в этом воздухе. Не получается. Для меня он застыл в 1934-м году, в том взрыве. А здесь время течёт иначе. Оно не линейно, а слоисто, как геологический разрез. 1978-й год здесь на поверхности. Где-то под ней – 1961-й (закрытие «Глубокой-2»). Ещё глубже – 1934-й. И, возможно, ещё глубже – что-то более древнее, что породило сами легенды.

Задача на завтра: первый спуск. Техническая цель: опробовать «Грозу-М» в условиях реальной, заброшенной выработки. Снять первые данные, понять характер помех. Личная цель: почувствовать место. Проверить на себе «атмосферу», о которой говорил Володя. И, возможно, найти какую-то ниточку, ведущую к деду. Хотя я не понимаю, как это сделать. Может, просто быть там, где он был. Дышать тем же воздухом».

Он отложил ручку и снова взглянул в окно. На улице было уже совсем темно. Звёзд не было видно – небо затянуло низкой, плотной облачностью, отражающей оранжевый отсвет где-то далёких городских огней или, возможно, факелов металлургического комбината. Издалека донёсся гудок поезда – протяжный, тоскливый, растворяющийся в ночи.

Андрею внезапно захотелось выйти, пройтись по этому спящему посёлку, попытаться прочувствовать его пульс. Он натянул куртку и спустился вниз. В вестибюле, за своим пультом, под тусклой лампочкой, дремала Марья Ивановна, положив голову на сложенные руки. Он вышел на улицу.

Холодный, влажный воздух обжёг лёгкие. Тишина была абсолютной, почти звенящей. Ни машин, ни голосов. Только ветер, гуляющий между домами и шуршащий сухими стеблями бурьяна во дворах. Он пошёл наугад, по грунтовой дороге, которая вскоре превратилась в тропинку, ведущую к краю посёлка. Справа, в темноте, угадывались очертания огромного, чёрного террикона – пирамиды из пустой породы, вынутой из недр за десятилетия. Он казался спящим вулканом, чёрным на фоне чуть более светлого неба. Андрей знал, что эти отвалы иногда тлеют внутри, годами, выделяя едкий дым. Но сейчас террикон был безмолвен и неподвижен, как памятник самому себе.

Тропинка привела его к невысокому холму. С него открывался вид на панораму посёлка – редкие огоньки в окнах, тёмные силуэты домов, и дальше, на восток, – смутное свечение над Донецком. А прямо перед ним, в ложбине, начинался овраг. Там, в самой глубине, должен был находиться тот самый вентиляционный ствол – «дудка», через который предстояло спускаться завтра. Отсюда его не было видно, но Андрей чувствовал его присутствие. Чувствовал, как земля под ногами уходит куда-то вниз, в непроглядную тьму.

Он стоял так долго, пока холод не стал проникать сквозь куртку. В голове, вопреки всем научным установкам, крутилась крамольная мысль: а что, если «Гроза-М» завтра действительно увидит что-то необычное? Не просто аномалию плотности пород, а нечто, что заставит пошатнуться его собственную, выстроенную с таким трудом картину мира? Володя говорил о «другой атмосфере». Учёные-физики могли бы сказать о неизученных геофизических полях. Парапсихологи – о месте силы или скоплении пси-энергии. А он, Андрей Гордеев, геолог, что должен был думать?

Он повернулся и пошёл обратно. В комнате было холодно. Он лёг в кровать, не раздеваясь, накрывшись жёстким, пахнущим нафталином одеялом. Через стену доносились приглушённые звуки – мужской смех, лязг посуды, изредка – обрывки какой-то мелодии, играемой на баяне или гармошке. Это была обычная, человеческая жизнь, такая же, как в тысячах других рабочих посёлков страны. Но здесь, в «Глубоком», она казалась тонкой плёнкой, натянутой над бездной. Бездной, уходящей вглубь земли и, возможно, вглубь времени.