Пласт

Вечером, в своей холодной, неуютной комнате, Андрей разложил на столе, застеленном клеенкой с выцветшими цветами, свою копию схемы, которую аккуратно перерисовал в блокнот. Он изучал лабиринт штреков и ходков, пытаясь мысленно проложить маршрут к заветному целику. Участок, который им предстояло обследовать, был действительно в стороне от «Глубокой-1». Но его острый, тренированный глаз геолога сразу выхватил на схеме тонкую, едва заметную пунктирную линию, отходящую как раз от главного штрека примерно в трехстах метрах от целика. Рядом было выведено старческими, дрожащими чернилами: «ст. с. ход (забр.)». Старый соединительный ход (заброшен). Стрелочка указывала прямо в сторону соседнего шахтного поля – «Глубокая-1». И прямо на этой пунктирной линии стоял маленький, но зловещий карандашный крестик, а чуть ниже – пометка: «завал? (пров. 1959)».

Соединительный ход. Заброшен. Возможно, завален. Но… если нет? Если за эти годы что-то просело, обрушилось, открыв проход? Это была тонкая, почти невидимая ниточка, ведущая прямо в самое сердце тайны.

Андрей откинулся на стуле, закрыл глаза, потер переносицу. Перед ним стояла мучительная дилемма. Его прямая, служебная задача – найти и оценить угольный целик на «Глубокой-2». Его личный, глубоко запрятанный интерес – узнать правду о деде, которая, с наибольшей вероятностью, была зарыта там, на «Глубокой-1», в отчетах о катастрофе, в памяти места, а может, даже в тех самых «тенях», о которых говорил Володя. Но туда идти нельзя. Более того, сама мысль об этом после сегодняшнего разговора казалась не просто нарушением, а каким-то кощунством, вторжением в запретное святилище. Но разве настоящий ученый, исследователь, должен бояться легенд и суеверий? Разве его долг – не докопаться до истины, какой бы неприятной, жестокой или неудобной она ни была? Разве не ради этого он пошел в геологи? Чтобы видеть не поверхность, а то, что скрыто?

Он взглянул на фотографию деда, прислоненную к стене возле керосиновой лампы. Петр Гордеев смотрел на него с немым, вечным укором. Или это ему только казалось? Может, в этих светлых, уставших глазах читался не укор, а простой, человеческий вопрос: «Ты что, испугался деревенских сказок? Не смог?»

В этот момент дверь скрипнула, и в комнату, согнувшись от усталости, вошел Володя. Он скинул грязную телогрейку на свою кровать, сел и тяжело вздохнул.

– Ну что, московский штучник, готов к завтрашнему подвигу? К реальному делу? – спросил он, но в голосе не было обычной доли издевки, только усталость.

– Готов, – коротко ответил Андрей, быстро свернув свою схему с пометками. Решил пока не задавать лишних, провокационных вопросов о соединительных ходах.

– И смотри, не забудь мою просьбу – поменьше шума от твоей железяки. А то… – Володя не договорил, но многозначительно посмотрел в сторону окна, за которым уже сгущались осенние сумерки. Смысл был ясен: «А то разбудишь того, кого будить не надо. Ту силу, что спит под землей».

– Я попробую настроить на минимальную мощность и отключу звуковую индикацию, – пообещал Андрей.

– Вот и славно. – Володя прилег на кровать, закинув руки за голову, и уставился в потолок, по которому ползли тени от пламени лампы. – Знаешь, Андрей, я сегодня, глядя на эти руины, на этот копер, думал одну думу… Мы все тут, в этом поселке, в этих шахтах – временные. Пришли, поработали, ушли. Шахта работала – был поселок, жизнь кипела, магазины, клуб, школа. Закрыли шахту – и поселок загибается на глазах. Молодежь уезжает в город, на новые стройки, старики доживают свой век. Остались только эти горы шлака да призраки в старых выработках. Может, и правильно, что твоя наука пытается что-то там найти, оживить это место, дать ему вторую жизнь. Но все равно, знаешь… жутко как-то. Не по-человечески. Будто лезешь в могилу, в склеп, и шаришь там руками, ищешь, не осталось ли в карманах у покойников чего ценного. Мерзко это.

– Это не могила, Володя, – попытался возразить Андрей, но его слова прозвучали пусто, как заученная мантра. – Это геологическая структура. Месторождение полезных ископаемых. Объект изучения.

Володя повернул голову и посмотрел на него с нескрываемой жалостью.

– Для тебя, образованного, – структура. Для меня – могила. Буквально. Для моего деда по матери, который там, на «Глубокой-2», в сорок девятом, газовой гангреной умер после того, как ему бревном перебило ногу. Для дядьки моего, который спину сломал в завале и до пенсии потом палочкой ходил. – Он резко повернулся к стене, скрывая лицо. – Ладно, чего это я разнылся, как баба. Болтаем. Завтра рано вставать, дело делать. Спи.

Он натянул на голову подушку и вскоре его дыхание стало ровным, хотя и напряженным. Андрей остался наедине с гулом в ушах и с тяжелыми мыслями. «Могила». Сильное, страшное, но, возможно, самое точное слово. Шахта «Глубокая-2» была могилой для чьих-то надежд, чьих-то жизней, чьего-то тяжелого, ежедневного труда. А «Глубокая-1» – и вовсе братской могилой, склепом, запечатанным навеки. И он, Андрей Гордеев, собирался с помощью своего электронного оракула, «Грозы-М», шарить в этих могилах, искать… что? Уголь? Геологическую сенсацию? Или, быть может, нечто совсем иное – призрачную правду, которая не имеет веса и объема, но жжет душу?

Он потушил лампу и лег в темноту. Но сон не шел. В темноте воображение, разогретое дневными впечатлениями, заработало с удвоенной, пугающей силой. Он видел темный, заваленный ствол «Глубокой-1», из которого, как дыхание спящего дракона, валит белый, холодный, стелющийся по земле туман. В тумане мелькают, плавают тени – бесформенные, но смутно узнаваемо человеческие силуэты. Они молчат. И над всем этим, сквозь сон, доносится тот самый, уже знакомый, глубокий, грудной, влажный кашель. Он ворочался с боку на бок, кусая губы, не в силах уснуть, чувствуя, как холодный пот выступает на спине.

Позже, уже под самое утро, когда сознание начало сползать в черную, беспамятную яму, ему снова приснился сон. На этот раз он был не в шахте. Он стоял в каком-то старом, дореволюционном здании с низкими, бревенчатыми потолками и маленькими, закопченными окнами. Возможно, это была контора, а может, казарма или столовая. За грубым, некрашеным столом, под висячей керосиновой лампой, сидели двое мужчин в простой, засаленной рабочей одежде. Один – его дед, Петр, молодым, каким он был на фотографии, но лицо его было не суровым, а усталым до предела, с темными, как синяки, кругами под глазами. Второй – мужчина лет сорока, коренастый, широкоплечий, с грубыми, словно вырубленными топором чертами лица, но с неожиданно спокойными и очень умными глазами цвета темного сланца. Они о чем-то тихо, не спеша, говорили, изредка прихлебывая чай из жестяных, помятых кружек. Потом второй мужчина, тот, незнакомый, вздохнул, поставил кружку, взял со стола шахтерскую лампу с проволочной сеткой – «шумовку» – и, кивнув что-то Петру, вышел за дверь в темный коридор. Дед, Петр, остался сидеть один, уставившись в пустоту перед собой, и на его лице была такая бездонная тоска и такая всепоглощающая вина, что Андрей во сне почувствовал физическую боль в груди, как от удара. Он хотел крикнуть: «Стой! Не ходи!» – но не мог издать ни звука, был парализован. А потом снаружи, из темноты ночи и шахты, донесся сначала далекий, глухой, как удар в землю, грохот. Потом – звенящая, леденящая тишина. И затем – тот самый, леденящий душу, влажный, раздирающий кашель, но уже не один, а множество голосов, сливающихся в жуткий, нечеловеческий хор, полный боли, ужаса и упрека…

Он проснулся с тихим, зажатым в горле криком. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди, тело было мокрым от холодного пота. В комнате стояла кромешная тьма, Володя похрапывал на своей кровати. Сон был настолько ясным, настолько осязаемо реальным, что Андрей несколько минут лежал не двигаясь, прислушиваясь к стуку крови в висках и пытаясь отделить остатки кошмара от реальности. Кто был этот второй мужчина? Тот самый газожог? Шубин? Тот, чье имя стало легендой и чей призрак, по словам Володи, хозяйничал в подземелье? И что за вина была на лице деда?

Он встал, подошел к окну, отхлебнул воды из граненого стакана, стоявшего на подоконнике. На улице начинался рассвет. Серое небо на востоке светлело, окрашиваясь в грязно-перламутровые тона. Где-то там, за этими покосившимися домами, за этим умирающим поселком, лежали две шахты – «двойка» и «единичка». И под землей, в непроглядной, вечной темноте, хранилась Правда. Не абстрактная, а конкретная, личная, семейная. Правда, которая теперь приходила к нему не только в виде снов, но и в виде физического ощущения – тяги, как тяги магнита к железу.

Он знал, что не сможет просто делать свою работу, аккуратно обследовать указанный квадрат, игнорируя эту тягу. Запрет Виктора Павловича, суеверный, но искренний страх Володи, зловещие, обрастающие плотью легенды – все это только подогревало интерес, превращало его в одержимость. Но как подступиться? Как найти путь к «Глубокой-1», не нарушая приказов напрямую и не вызывая смертельных подозрений у своего единственного напарника?

Ответ пришел сам собой, холодный и логичный, когда он снова, уже при тусклом свете зари, взглянул на свою схему с пометками. «Старый соединительный ход (заброшен)». Он отходил как раз от главного штрека, недалеко от того самого целика, который им предстояло обследовать. Если ход не полностью завален… если за эти годы что-то просело, образовав лаз… Если Володя в какой-то момент отвлечется… Он мог бы попробовать. Не сразу, конечно. Сначала нужно безупречно отработать программу-минимум, завоевать доверие Володи, освоиться в подземелье, понять его логику, его «настроение». А потом, при удобном случае, под благовидным предлогом – «ой, прибор показывает аномалию в стороне, надо на метр отойти проверить» – рискнуть. Сделать несколько шагов в темноту по тому старому ходу. Только посмотреть. Оценить проходимость. Хотя бы понять, есть ли вообще путь.

Это было чистейшей воды безумием. Нарушением всех мыслимых правил, игрой с судьбой. Но разве не безумием был его приезд сюда, в эту глухую донецкую глушь, с полусферическим прибором за миллион рублей? Разве не безумием было желание докопаться до семейной тайны, похороненной сорок лет назад под слоями официальных отчетов, молчания и народных сказок? Безумие, видимо, было его стихией.

Он сел за стол и при свете настольной лампы, щурясь от усталости, стал делать тонкие, почти невидимые пометки на своей личной, подробной копии схемы. Он отмечал путь от целика к развилке, где начинался тот самый ход. Прикидывал расстояния – шагами, метрами. Если идти от намеченного участка, то до развилки было не более двухсот двадцати – двухсот пятидесяти метров. Двести пятьдесят метров в неизвестность. В запретную зону. В царство Шубина.

Утром, когда они снова, теперь уже с полным комплектом снаряжения и громоздким, ненавистным кейсом «Грозы», ехали по той же ухабистой дороге к шахте, Андрей смотрел на приближающиеся в утреннем тумане руины копра с совершенно новым, сложным чувством. Теперь это была не просто точка на карте, не просто объект исследования. Это был портал. Портал в прошлое, в тайну, в мир, где правда и легенда, геология и миф, жизнь и смерть были переплетены так тесно, что их уже не распутать. И ему предстояло переступить через этот порог.

Володя, сидевший сзади и вполголоса проверявший показания газоанализатора, обернулся к нему:

– Ну что, ученый, как настроение? Не передумал? Не хочешь обратно в теплую Москву, к маме?

– Нет, – тихо, но с какой-то новой, стальной твердостью ответил Андрей, глядя в спину Виктору Павловича, который что-то диктовал водителю. – Не передумал.

Он не передумал. Он только добавил к своим официальным планам еще один, самый опасный, самый безумный и самый важный пункт. Он должен был найти путь к «Глубокой-1». К шахте, где погиб его дед. К месту, где, возможно, до сих пор бродил Добрый Шубин – хранитель подземных тайн, дух-мститель, призрак-спаситель. И он чувствовал кожей, что это путешествие, эта одиссея во тьму, изменит его навсегда. Сломает или закалит. Откроет истину или погубит. Если, конечно, он сумеет из него вернуться живым и… человеком.

Глава 5. Первый спуск

Ледяные капли конденсата, сорвавшись с ржавого обода вентиляционного ствола, упали Андрею за шиворот, заставив вздрогнуть и на мгновение полностью вернуться из мира цифр и графиков в мокрую, давящую реальность подземелья. Он сидел на складном табурете, который Володя предусмотрительно спустил вниз, уставившись в тускло светящийся зеленым экран блока управления «Грозы-М». Его пальцы, одетые в тонкие рабочие перчатки, уже закоченели от холода и влаги, но продолжали нажимать клавиши, внося поправки в настройки, пытаясь заставить хаос на экране обрести хоть какую-то внятную форму.

Холод здесь был особым, пронизывающим до костей, несмотря на теплую спецодежду. Это была не зимняя стужа, а сырая, вечная прохлада земли, которая никогда не видит солнца. Она впитывалась в тело медленно, коварно, и от нее не спасали движения. Воздух в круглой камере у основания «дудки» был спертым, насыщенным влагой и древними запахами: пахло плесенью, ржавым железом, тлением дерева и чем-то еще, сладковато-кислым, что Андрей не мог идентифицировать, но что резало ноздри. Шахтерская лампа, поставленная Володей на ящик с инструментами, отбрасывала резкие, прыгающие тени на стены, покрытые черным, маслянистым налетом. Эти тени казались живыми, они шевелились при малейшем движении воздуха, создавая иллюзию движения в периферии зрения.

Их «базой» стала та самая круглая камера, где они приземлились вчера. Сегодня спуск прошел уже без вчерашней лихорадочной поспешности, буднично, почти технично. Володя, как опытный проводник, первым делом тщательно проверил газоанализатором воздух во всех трех расходящихся из камеры проходах. Он делал это методично, держа прибор на вытянутой руке, замирая и вглядываясь в показания. Цифрового дисплея не было, только стрелка, которая колебалась, но в итоге останавливалась в зеленом секторе.

– Метан в норме, кислород чуть понижен, но терпимо, углекислота повышена, – бормотал он себе под нос, как врач, ставящий диагноз. – Дышать можно, но долго тут без респираторов лучше не засиживаться. Легкие потом будут как тряпки. Работаем по часам. Через два – подъем, проветриться. И слушай свой организм. Заложило уши, голова закружилась, тошнить начало – сразу говори. Не геройствуй. Здесь герои лежат в могилах, а не в отчетах. Ясно?

Андрей кивнул, чувствуя комок в горле. Слова Володи были лишены пафоса, они звучали как инструкция по эксплуатации опасного механизма. И этот механизм – подземелье – был вокруг них, дышал, капал, скрипел. Сегодня его задачей было не беглое ознакомление, а планомерное, методичное обследование. Начать с самой камеры, затем пройти по каждому из штреков на определенное расстояние, делая контрольные замеры «Грозой». Нужно было составить первичную, пусть и грубую, карту подстилающих пород и, если повезет, наткнуться на следы нетронутого угольного пласта. План был строгим, научным, и Андрей цеплялся за него, как за спасательный круг в этом море иррациональных страхов.

«Гроза-М», извлеченная из своего кейса и собранная, стояла на треноге посреди камеры, похожая на нелепого механического паука, запустившего щупальца в невидимый мир. Антенный блок, похожий на плоский ящик, был направлен в пол. Все блоки были соединены толстыми, армированными кабелями в резиновой изоляции. Сам прибор казался чужеродным, слишком чистым и технологичным для этого грязного, древнего места. Володя, закончив свои приготовления, присел на корточки рядом, наблюдая с нескрываемым любопытством, смешанным с недоверием.

– Ну, чародей, показывай фокусы, – сказал он, но в голосе его не было насмешки, только деловое ожидание и легкая настороженность, будто он наблюдал не за научным экспериментом, а за шаманским камланием. – Говорят, эта штука видит насквозь. Как рентген. Правда?

– Принцип другой, – автоматически ответил Андрей, включая прибор. – Электромагнитные волны. Они отражаются от границ сред с разными свойствами.

– Границ… – протянул Володя, разглядывая потолок, с которого непрерывно капало. – Значит, она и нас с тобой видит? Наши кости?

– Видит. Как помеху. Но мы ее отфильтруем, – сказал Андрей, и его пальцы уже летали по клавишам, запуская калибровку.

Тихое гудение блоков, щелчки реле, едва слышный писк – привычные, успокаивающие звуки техники. В этой абсолютной, давящей тишине они звучали громко, почти вызывающе, нарушая многовековой покой подземелья. На экране поплыли строки инициализации на латинице, затем установилась основная рабочая сетка – ряд горизонтальных линий, обозначавших глубину. Андрей запустил сканирование в режиме вертикального зондирования. Экран ожил.

Первые секунды он показывал лишь хаотичный «снег», мерцающие точки и полосы – помехи от влажных соленых стен, от металлических обломков где-то поблизости, от самой нестабильной, электропроводящей среды. Это был ожидаемый шум. Андрей, стиснув зубы от внутреннего напряжения (первый настоящий тест в полевых условиях!), начал применять цифровые фильтры, настраивать чувствительность, убирать шумы по частотам. Он работал почти на ощупь, полагаясь на опыт, полученный за дни изучения инструкции и немногочисленных тренировок в институтском подвале. И постепенно, как проступающее на фотобумаге в проявителе изображение, из хаоса начали проступать очертания.

Сначала – четкая, яркая, почти белая линия на глубине примерно метра. Пол камеры, бетонная плита, лежащая на насыпном грунте. Хороший, четкий сигнал. Дальше – слой хаоса: щебень, обломки, пустоты. Затем, глубже, картина стала упорядочиваться. Появились более плотные, однородные слои, отображавшиеся ровными, параллельными линиями разной интенсивности. Аргиллиты, алевролиты. Стандартная, предсказуемая «подложка» Донецкого бассейна. Андрей мысленно сверял картину с геологическими колонками из архивных отчетов. Все сходилось.

И вдруг, на глубине около восемнадцати метров – он замер. На экране возникла не просто линия, а широкая, мощная полоса интенсивного отражения. Она была ярко-белой в центре, с радужными ореолами по краям – признак резкого перепада диэлектрической проницаемости. Уголь. Бесспорно. И не тонкая прослойка, а массив. Пласт, судя по амплитуде сигнала и ширине полосы, не просто имеющийся, а очень мощный, плотный, скорее всего, антрацит высокой степени метаморфизма. Сердце Андрея учащенно забилось, в висках застучала кровь. Первый же серьезный замер, а уже такой результат! Это могло быть открытием, оправдывающим все риски и вложения. Он мысленно уже видел отчет, схему, восторг Виктора Павловича, благодарность профессора Седых… Он доказал, что «Гроза» работает, что его методы верны!

Но почти сразу же, будто ледяной водой, эйфорию сменило нарастающее недоумение, переходящее в тревогу. Сигнал был… странным. Неестественным. Он не был стабильной, ровной, спокойной полосой, как на учебных стендах. Он пульсировал. Словно дышал. Его интенсивность то нарастала, становясь почти ослепительной для «глаз» прибора, то спадала, растворяясь в фоне, чтобы через несколько секунд вспыхнуть снова. Пульсация была медленной, тяжелой, как удары огромного сердца. Но и это было не все. Границы пласта были нечеткими, размытыми, «расплывчатыми». Иногда казалось, что пласт раздваивается, образуя призрачный, чуть смещенный двойник на пару метров выше или ниже основного массива. Иногда весь массив как бы «смещался» в сторону на величину, немыслимую с точки зрения геологии – на метр-полтора за несколько секунд. Это было физически невозможно. Порода не могла двигаться с такой скоростью.

– Ну что? Видно что-нибудь? – спросил Володя, вглядываясь в экран, хотя, очевидно, ничего не понимал в этих зигзагах, столбцах цифр и цветных полосах.

– Видно, – ответил Андрей, и его собственный голос прозвучал отрешенно, глухо, будто доносясь издалека. – Уголь. Мощный пласт. Но… данные какие-то нестабильные. Очень нестабильные.

– Может, аппарат барахлит? – предположил Володя, ткнув пальцем в сторону блока управления. – С дороги трясло, да и сырость тут знатная. Конденсат везде. Могло чего накоротшить.

– Возможно, – согласился Андрей, хотя внутренне уже сомневался. Прибор проходил жесточайшие испытания на вибростендах, был герметизирован, защищен от влаги по высшему классу. Инженер на заводе хвастался, что его можно утопить в болте на полчаса. – Но нужно сделать еще несколько замеров, сравнить. Может, это локальная аномалия.

Он изменил настройки, перевел «Грозу» в режим построения профиля – теперь прибор должен был не просто «смотреть» вниз, а сканировать полосу земли под линией движения. Теперь нужно было двигать антенный блок вдоль заранее намеченной линии, чтобы получить не просто «срез», а картину в плоскости, увидеть протяженность и структуру пласта. Он встал, размял затекшие ноги, взял треногу.

– Поможешь? Нужно пройти метров двадцать вот по этому штреку, – он кивнул в сторону самого широкого прохода, того, что, по словам Володи, вел к основному, заваленному стволу. – Буду вести непрерывную запись. Ты неси фонарь и смотри под ноги. И… придерживай кабель, чтоб не зацепился.

Володя взял мощную шахтерскую лампу-«летучую мышь» с широким лучом, и они двинулись в темноту, оставив в круглой камере дежурную лампу, как маяк для возвращения. Штрек был относительно высоким, позволяя идти, лишь слегка пригнув голову. Крепи здесь были уже не деревянные, а бетонные, но время, влага и горное давление сделали свое дело: стены покрылись толстыми, причудливыми наплывами солей, похожими на сталактиты и мозговые извилины. Кое-где зияли трещины, из которых сочилась темная, маслянистая влага, пахнущая серой и железом. Под ногами хлюпала жижа, перемешанная с угольной крошкой, глиной и какими-то органическими остатками. Воздух густел, становился вязким, запах сероводорода – тухлых яиц – становился ощутимее, щекотал горло.

Андрей двигался медленно, стараясь не трясти установку, его взгляд был прикован к экрану блока управления, который он нес в другой руке. На нем в реальном времени, строка за строкой, рисовалась картина подземного мира. Слои пород проходили ровными, почти параллельными линиями, иногда прерываясь сбросами или разломами. И снова, на той же глубине, возникала та самая пульсирующая полоса угольного пласта. Но теперь, в движении, аномалия проявилась еще отчетливее, многограннее. Пласт не был сплошным и однородным. В нем были «окна» – зоны, где сигнал почти пропадал, словно уголь там превращался в пустоту или в нечто, не отражающее волны. Другие участки, напротив, светились с утроенной, неистовой силой, зашкаливая. А в одном месте, примерно на середине пройденного пути, прибор зафиксировал нечто совершенно необычное: вертикальный «столб» повышенной проводимости, уходящий из тела пласта вниз, в более глубокие, нечитаемые слои. Этот столб тоже пульсировал, причем синхронно с основным массивом, как будто был его корнем, его связью с чем-то еще более глубоким и темным.

– Стоп, – скомандовал Андрей, остановившись. Его голос прозвучал хрипло. Он установил треногу, поставил антенну точно на место и запустил еще один, точечный, детальный замер. Цифры на экране прыгали, не желая фиксироваться. Средняя мощность пласта – сначала 15 метров. Через секунду алгоритм пересчитал – 8. Еще через мгновение, после применения другого фильтра – 22. Температура породы, которую «Гроза» измеряла попутно по косвенным данным (электропроводность сильно зависела от температуры), тоже вела себя неадекватно: показывала то стабильные +5°C, что было нормально для этой глубины, то резкий, немыслимый скачок до +12°, что в неподвижной, изолированной толще породы было почти невозможно без внешнего источника тепла.

– Что-то не так? – спросил Володя, светя фонарем ему под ноги, чтобы тот не оступился в невидимую яму. Его голос в узком, сыром штреке звучал приглушенно, обернутый со всех сторон тишиной, которая, казалось, впитывала звук, как губка.

– Помехи, – сквозь зубы процедил Андрей, больше убеждая самого себя, чем отвечая напарнику. – Сильные, сложные помехи. Возможно, от старых силовых кабелей, от металлических конструкций где-то рядом, от рельсов… Или… от воды. Высокоминерализованная вода – отличный проводник. Может создавать эффект экранирования, рассеивания, отражения…

Он лихорадочно вспоминал лекции по геофизике, раздел о помехах. Да, высокое содержание воды, солей, металлических включений – все это могло превратить четкую картину в кашу. Но чтобы так сильно, так… избирательно? Чтобы помеха была структурированной, пульсирующей, словно живой? Нет, это не было похоже на простую помеху. Это было похоже на то, что сам прибор сошел с ума или столкнулся с чем-то, для чего не был предназначен. Но этой мысли Андрей не позволил себе сформироваться. Он отогнал ее, как назойливую муху.