О чем мечтает пианино

Слишком быстро он двигаться не мог – сами рельсы кодируются под допустимую скорость. Если поезд ускоряется выше нормы, срабатывает аппаратура: рельс «считывается» – и подаёт сигнал на торможение. Так почему не сработало?

Действительно стройной версией выглядит превышение максимально допустимой скорости и отказ экстренного торможения. Это автоматически исключает ошибку в этическом модуле – и, что особенно важно, снимает ответственность с нашего отдела. Пусть уже техники разбираются с поломками, с проводами, с муфтами, с железом. Пусть разыскивают физическую причину и не отвлекают нас от более утончённых материй. Но пока это всё – влажные мечты. Пока что такая версия не объясняет главного: почему поезд изменил маршрут. И был ли к этому решению причастен этический модуль? А модуль, между прочим, постоянно находится в информационном контексте. То есть он в курсе – какие линии эксплуатируются, где идут техработы, сколько рабочих на смене и в какой экипировке. Ошибка в этическом алгоритме маловероятна. Мы гоняли его на тысячах вариаций той самой «дилеммы вагонетки», сверяясь с контрольными группами «присяжных». Целевая парадигма у него – утилитаристская: спасать как можно больше жизней. Холодно и без сантиментов. Жизнь оператора имеет пониженный приоритет (он, по сути, сам подписал себе приговор, когда согласился сесть за пульт – ха-ха). Потом идут пассажиры. Затем – демографические правила. Если, например, в вагоне два алкаша, а под ударом оказывается младшая группа детского сада – Васян обязан, подчёркиваю, обязан предпринять всевозможные действия, чтобы избавить общество от маргинальных элементов.

Решения этического модуля показывали точность в 99,8% случаев. Все метрики – закачаешься, хоть в Nature подавай. Конечно, остаются ещё эти проклятые две десятых, но это уже сложные кейсы. Один из них (только не смейтесь) звучит примерно так: Воскресным утром, мучимый страшным похмельем господин X поскользнулся на платформе, так что угодил прямо под проходящий мимо станции без остановок ИИ состав. В процессе взаимодействие с поездом, тело господина X приобрело кинетическую энергию, которая превратилась в энергию потенциальную, заставляя тело расчленяться в пространстве и ускоряться, ставя под удар стоящих на платформе пассажиров. Применив экстренной торможение у поезда есть возможность скорректировать движение летящих ошметков тела таким образом, чтобы минимизировать ущерб для стоящих на платформе пассажиров. Другими словами: должен ли ИИ-поезд применить экстренное торможение, чтобы скорректировать траекторию летящей головы, тем самым избежав попадания тыквы в маму с ребёнком – пусть даже с риском поразить пожилую даму?

Ну да. Вот такие у нас были кейсы. Расчёт траектории конечностей. Приоритезация жертв. Плавность разлёта биомассы.

Но это всё – точно не наш случай. Если этический модуль принял решение поменять колею, значит был еще один фактор, вмешавшийся в процесс. Как говорил наш старый товарищ Жилет Оккамович, не нужно придумывать сложного объяснения там, где хватает простого. Возможно, на основном пути находилось что-то более ценное, чем пять работяг или что-то, что могло заставить систему так думать.

Тем временем я преодолел пошарпанные коридоры и спустился к ветке полигона. Войдя в туннель, сразу пахнуло родным. Этот купаж старых вагонов, бетонной пыли, металлической крошки, резиновой обмотки и слегка запеченной на углях перезрелой картошки – не возможно ни с чем спутать. Каждый раз возвращаясь из отпуска или долгого отсутствия, в момент, когда твои легкие наполняет этот флейвор, пьянящий аромат, по спине пробегает ностальгическая дрожь, восходящая к моментам, когда поездка в метро еще казалась чем-то магическим, загадочным. Когда само слово «поезд» звучало как мечта. И эти короткие визиты в столицу, эти окна в другое измерение, были невообразимым опытом, недоступным твоим иркутским сверстникам. И вот теперь ты – здесь. Дорвался. И что бы ты ни делал, как бы ни открещивался от этого места, всё равно возвращаешься. Снова и снова. Хотя бы зимой, когда весь наземный транспорт вязнет в предновогоднем коллапсе, а метро – как скелет системы – продолжает возить остатки надежды сквозь подземные кишки города.

Тусклый свет настенных фонарей едва пробивал мрак туннеля. Через каждые пятнадцать двадцать шагов огни, вросшие в стены монотонной строчкой, они висели высоко, и свет с трудом дотягивал до рельс. Приходилось всё время светить себе под ноги телефоном – иначе можно было крепко навернуться и закончить в подземке так же, как рабочие: менее драматично, но, пожалуй, ещё более бессмысленно. Там, где стоял поезд, места было мало – проходил почти вплотную, прижимаясь к шершавой стене тоннеля (одежду потом стирай). Впереди тускло угадывалась освещённая площадка. По дороге никто не встретился. И это, пожалуй, настораживало: казалось, что после аварии здесь всё должно быть разворочено – обвалившийся свод, искорёженные рельсы, разбитые окна, клочья мяса. Но ИИ-поезд в цвете «хай-тек металлик» стоял на путях аккуратно, как новенький. Свет в салоне не горел, третий рельс был обесточен, и лиш место аварии было обозначено светоотражающей бело-красной лентой, небрежно торчащей то из стены тоннеля, то из выпирающих частей подвижного состава. Впереди, в пятне жёлтого света, маячила группа фигур, фуражка и две светящихися сигареты. Дым густо висел в воздухе, и при свете фонаря в сочетании с аварийной лентой возникало ощущение будто это какой-то андеграунд-клуб, где недавно закончилась странная вечеринка. Только вот на этом железнодорожном танцполе вполне могли ещё лежать части человеческих тел. Временное освещение было выставлено таким образом, что в лучах оказывалась главным образом кабина поезда. Люди же – стояли позади фонаря, в полутени. Я изо всех сил избегал смотреть под рельсы, но взгляд всё же сорвался – туда, где была разлита вязкая жидкость. То ли кровь, то ли масло. Из тьмы не разобрать. Но плотность и цвет… оставляли мало иллюзий.

Я подошёл к группе, представился и предъявил служебный пропуск МЖАД. Толстяк в фуражке повернулся, едва скользнул взглядом по корочке и тут же набросился на меня:

– Натворил ваш поезд делов. А кому теперь объяснять, а? Родственники теперь весь телефон оборвут, рыдания, сопли, вопли: кто же, мол, нашего кормильца отнял, кровинушку?! А ты им такой: «Вашего сына – робот переехал». Восстание машин, блэт!

Он смачно сплюнул в пыль и продолжил меня отчитывать.

– А кто скажет мне: «Спасибо, Сергей Саныч, вы, как человек, с таким старанием наших с рельс отскребали. Дело закрыли, виновных нашли…»? Да никто! Про деньги, что мэрия отвалит за каждую приставленную душу: "Пожалуйста, Сергей Саныч, и вам полагается за труд…» Все только требовать с тебя будут: где убивец, андроида сюда, мы из него мангал сварим. А я, может, в Астрахани давно не был. На шарабане, на рыбалке! Сейчас бы карпов ловить, а не кишки собирать. Он снова нырнул во тьму и, уже обращаясь к одному из курящих, продолжил причитать:

– Нахуевертели – как обычно расхлёбывать нам.

Начальство, при любом раскладе, сюда не пойдет, так что Сергей Саныч был здесь за старшего сторожа. Одна из фигур с сигаретой, не вынимая изо рта спиральку (по запаху – не сигарета, а дешевая комариная репеллентная жесть), указала в сторону другой и лениво протянула куда-то в темноту:

– Мих, ты там закончил? У нас тут айтишник явился. Не запылился, смотри-ка.

И никто даже толком мой пропуск не глянул – заходи, обноси всю кабину хоть до голых проводов. С той стороны вагона раздалось раздражённое шипение – Миха, судя по всему, находился где-то на границе мира нашего и производственно-потустороннего. Моё болезненное воображение тут же дорисовало: а вдруг он там сейчас собирает… что? Я вжался в стенку. К горлу подкатила плотная смесь булки и паршивого кофе, перехваченных в переходе.

– Пусть лезет в кабину с твоей стороны! – орал Миха. – И скажи пусть под ноги смотрит, я там, может, что-то пропустил!

Голос – натянутый, как голос человека, которого долго и без объяснений держат у самого края пропасти.

Я включил фонарик на телефоне, сделал шаг вперёд – и тут под ногой предательски заскрежетало что-то плотное и округлое.

– Блядь, ты там что раздавил сейчас?! – взвыл репеллентный человек из темноты.

Откуда-то из-под колёс снова донеслись мучительные Мишкины стоны. Я замер. Медленно поднял ногу, осветил то место, где, возможно, только что совершил акт осквернения.

– Ну что, обосрался, казах?

– Я из Иркутска.

– Да не ссы, понаехавший, – проверено уже всё.

Я выдохнул. И с меньшей осторожностью, но с прежним отвращением к происходящему, направился к кабине. Мент, похоже, счёл нужным устроить пятиминутку чёрного юмора. Понять его можно: работа скотская, развлечений – ноль.

В кабине горел свет. Я ухватился за поручни и полез вверх по ступенькам.

И тут – прямо из-под дверного стекла – вынырнуло безумное лицо Антонова, тело неконтролируемо вздрогнуло, и я чуть было не последовал по пути рабочих.

– Да что ж это, сплошной стендап все утро, – пробормотал я. – Сегодня одни шутники кругом.

– Хах! – крякнул Антонов.

Если можно было бы патентовать идиотский смешок, он бы уже был на упаковке: официальный рингтон тупости. Антонова никто не любил, но все терпели. Потому что он был из ФСБ. Один из тех самых кураторов, которых методично рассаживают по всем крупным организациям – для контроля, надзора и профилактики утечек. Чтобы «лишнего не наворотили», чтобы ноу-хау не утекли за границу, чтобы пчёлы, не дай хара онгон, не объелись мёдом. В общем – чтобы знали, кто в улье главный.

На деле, как по мне, Антонов был здесь просто чтобы в нужный момент снять сливки. Технически его кураторство заключалось в следующем: он приходил на совещания, садился мрачно, долго всех рассматривал по очереди, и этим взглядом выводил из строя самых нежных – одна натура, особенно впечатлительная, уволилась через месяц. В остальном – напускное кривляние. Но действовало. Всё, что связано с ФСБ, автоматически маркируется «грифом». Хотя Антонов и не скрывал своей принадлежности. Офицер действующего резерва, направленный в компанию, по всем правилам должен был бы действовать инкогнито. Но ему было пофиг. Денег ему особо не платили, но он постоянно был в курсе того, что происходит в компании, исключительную осведомлённость проявляя в сфере новейших разработок, в том числе ИИ, очевидно, надеясь их использовать во благо собственной карьеры и Отчизны (как и все мы, впрочем).

– Говорят, рабочих уже собрали, – протянул Антонов, глядя мимо меня. – Но кое-где, под колёсами, если присмотреться, ещё остались следы. Кровь, мозги, иногда даже… целиком что-то.

Он прищурился, как будто ждал реакции. Я молчал.

– Я показания снять. Ключ от приборки у тебя? – наконец спросил я.

– Так точно, капитан, – отозвался он с лукавым кивком.

Я открыл панель протянутым ключом, подключил рабочий ноутбук и запустил синхронизацию данных. Из-за скверной скорости связи в подземке последние десять—пятнадцать минут могли просто не успеть попасть на наш сервер.

С Антоновым мы познакомились через мою девушку – кажется, он был её однокашником. Особо не общались: мы из разных социальных пластов. Он всегда – в авангарде, первый, спортсмен, гордость педагогов. Я – бурят из Иркутска, с внешностью слишком чуждой столичному социуму, из тех, кому обычно «достаётся». Должно же кому-то. Если бы не МЖАД, уверен, мы бы и дальше благополучно не пересекались и не знали о существовании друг друга.

– Устроил ВатсОн тут мясорубку, – прокомментировал он, откидываясь в кресле машиниста. – Котлетки поданы, сэр.

– Кто-нибудь засекал, сколько чернухи ты способен выдать в минуту?

– Издержки профессии, – пожал он плечами. – Но ты, похоже, тоже не из тех, кто цитирует категорический императив. Этический инженер, да? А поезд у вас тут восстание машин по беспределу устроил.

– Только не говори, что ты из тех, кто пересмотрел «Матрицу» и теперь всерьёз уверен, что ИИ однажды восстанет и начнёт праведную войну против человечества.

– Может, и начнёт, – пожал он плечами, пытаясь еще больше откинуть спинку кресла. Она предсказуемо заело.

– Тот, кто верит в восстание машин, никогда не работал в айти. Тут тебе не Джеймс Кэмерон. Место на диске закончилось – всё легло. Или какой-нибудь процесс сожрал всю оперативку – и привет. Мы вот новую версию Джавы не можем накатить уже четыре месяца, потому что нет человека. И не предвидится. Ошибки в продакшене – через день. Аптайм 99%? Да, но два раза в год вся платформа в дауне. Перезагрузите систему или попробуйте войти позднее, восстание машин провалилось на старте. Вот она правда, но такие истории никому не интересны. Интересно как искусственный интеллект поработил мир, а не то, как у нас кластер посыпался, потому что логов слишком много, а чистить их некому. Хотя реальность она такая. Ваш ИИ, прости господи, даже кофе сварить не может на незнакомой кухне. Так что я техно-пессимист: в самый ответственный момент всё зависает с синим экраном и белой надписью: Фатал эррор. Скайнет, перезагрузка, пожалуйста, подождите…

– Значит, и здесь тоже – просто сбой? – Антонов смотрел на меня, словно хотел заглянуть в логи напрямую.

– Больше чем уверен: отказ датчика, задержка в передаче сигнала или ложное срабатывание какого-то защитного сценария. Причина техническая или человеческий фактор.

Я сделал паузу. Потом спросил:

– Кстати, а где оператор, который следил за испытаниями?

– Ушёл домой.

– То есть… просто ушёл? С места преступления?

Я попытался пошутить, но Антонов вдруг резко посерьёзнел:

– Не «преступления», а «аварии». И молись, чтобы всё так и осталось. Если выяснится, что виноват кто-то из персонала – будет суд, поднимется шум, и оператором это точно не ограничится. Так что ты лучше бы нашёл в логах подтверждение ошибки оборудования. Тогда всё спишут на инженерный отдел, устроят служебную проверку, уволят пару конструкторов и успокоятся. А мы, – он уставился на меня своим фирменным взглядом, – будем ни при чём. Понял?

В этот момент мне действительно стало не по себе. Он не просто делал ставку – он пытался убедиться, что я в нужной позиции, на его стороне. Не потому, что доверяет, а потому что знает: мне тоже терять есть что. Я кивнул, Антонов удовлетворённо отвернулся. Взгляд его погас и вышел из режима уничтожения.

– А от оператора тут всё равно ничего не зависело, – добавил он. – Вот он и поехал домой. Всё логично.

– По твоей наводке, похоже. Но я всё равно должен его допросить. Скинь адрес, пожалуйста.

– Ага, – кивнул Антонов, потянулся к телефону и начал копаться в списке контактов.

Только киногерою всегда есть что сказать. В жизни зачастую – нечего. Возникает пауза, ловкая или неловкая – не важно, главное, что напряжённая. Антонов уткнулся в телефон. А я – в индикатор загрузки: шли логи, снималось состояние всех датчиков.

Бывает такое: запускаешь рискованную операцию – полную очистку базы или новый этический алгоритм – на тестовой среде. А потом понимаешь: тебя попутал бес, сознание помутнело от плотного обеда, и ты всё это закоммитил… на боевой. Потому что интерфейс у админской консоли одинаков. Отличие – лишь в маленькой цифре в адресной строке.

Представьте, что вы – ординатор в медвузе и тренируетесь на трупе. Решили опробовать новую технику – шов в виде сердечка. Уже почти закончили, довольны, даже фотку в Инстаграм выложили… А пациент вдруг поворачивает голову и говорит: «Доктор, ну что там, скоро?»

И ты понимаешь: труп живой. А ты просто перепутал. Без злого умысла. Глаз замылился. Сознание помутнело. Конечно, виноват. Но насколько? Историй таких в моей практике – масса. Абсолютно идиотских. Иногда всё обходилось. Иногда людей увольняли. Но никогда ставки ещё не были так высоки. Здесь уже – реальный срок, по неосторожности, правда.

Хотя… какой прогресс без жертв? От автомобилей ведь не отказались, когда они сбили первого пешехода. Вся моя карьера в айти – это череда провалов. Мир, как ни крути, держится не на успехах, а на обломках. Он стоит не благодаря – а вопреки.

Антонов с силой сжал телефон – экран тихо затрещал от натуги. Он явно с кем-то переписывался, возможно ругался. Этот треск вырвал меня из мыслей, где уже собирался начаться очередной виток самобичевания.

– Я тебе так скажу, Сеня, – не отрываясь от экрана, сказал он. – Машина порочна ровно настолько, насколько порочны её хозяева. Взять хотя бы Опэн Э-АЙ. Чат-жпт, хвалёный! Создавался как некоммерческая инициатива – якобы во благо человечества. А потом бац – появляется коммерческая дочка. И уже выпускает акции, привлекает инвестиции, оттягивает на себя всех специалистов, которые работали над «миссией».

Он взглянул на меня:

– Теперь эти Альтманы, ИлОны, Цукерберги, с покерфейсом вещают об угрозах искусственного интеллекта. Это как если бы производитель бомб на каждом углу рассказывал, насколько опасны бомбы. Конечно опасны. Но кто их такими делает? Кто гонит рекламные алгоритмы, оптимизирует поведенческую аналитику, зная, как нажать на самые хрупкие кнопки человеческого мозга?

– Хорошо, что я пока не встречал кровожадных техно-магнатов. Всё сплошь филантропы и человеколюбцы, – пробормотал я.

Антонов не остановился:

– На пресс-конференциях – миллионы зрителей, слёзы, тёплые ламповые манифесты – всё красиво. А истина в том, что мы – точка на графике прибыли. И этот график они каждый квартал с гордостью показывают на борде акционеров. Сколько миллиардов принесла реклама.

Он замолчал, глядя куда-то сквозь кабину.

– Если и случится Скайнет, то это будет не восстание машин, а принудительная подписка, на всё до последнего сервиса. Мир погибнет не от ядерной войны – он сдохнет от маркетингового выгорания. Бесконечный принудительный просмотр рекламы. Люди будут умирать не от голода, а от невозможности купить себе то, что каждый день суют им в лицо. Вот почему мы боремся с западом.

– Исчерпывающе объяснил. «Но к чему ты это всё?» —спросил я.

Он посмотрел на меня в упор:

– Ты знал, что Гегемон владеет долей в вашем юрлице? В МЖАД. Не напрямую, конечно. Через подставное лицо.

– Не знал. Но не удивлён. Всё госфинансирование так работает: либо откат, либо фирма супруги. Но чтоб вот так, в лоб… Примечательно.

– И ты не хочешь воспользоваться этой картой?

– Картой? Ты выдаёшь шестерку за козырь. Если Гегемон отдаёт контракты в свою же фирму, значит кто-то позволяет ему это делать. А если я, из чувства справедливости, решу доложить куда следует или, скажем, потребую что-то в обмен на молчание – меня просто сожрут. И потом… то, что знают двое – знают все.

Я замолчал. Потом осторожно спросил:

– Но к чему ты это ведёшь? Хочешь сказать, авария… – я осёкся под его взглядом, – инцидент был кому-то выгоден?

Антонов пожал плечами:

– Пока не знаю. Но всё может быть.

Признаться, схема рискованная – из тех, что пахнут керосином, но горит в итоге не она, пригорает только у тебя. Быть главным заказчиком в Минтрансе и держать долю в компании (МЖАД), заточенной под твой же госконтракт, – это полдела. Надо ещё выиграть «независимый» и «честный» тендер. И вот чудо антимонопольного промысла: несколько конкурсов подряд выигрывает именно твоя фирма. Совпадение?

Следовало бы как следует над этим задуматься… Но задумался я о другом: «Значит, честным путём в люди не выбиваются». И знаешь что? Не покоробило. Ничуть. Лёгкий осадок – да. Ну и что с того, что какой-то хара хан кизяк, при должности, с личным водителем, бе-эм-ве и окладом на шесть нулей (и это без премий), беззастенчиво сливает госконтракты в свою же конторку?! Хухэдэй Мэргэн, блин! И всё бы ничего, только вот ты у него пашешь, как батрак на посевной, с наивной уверенностью, что именно так – через труд, через бессонные ночи на рельсах и преданность – выбиваются «в люди». А выходит, что выбиваешься ты только из сил. А взамен? Хлопок по плечу? «Молодец, Сеня»? Вся HR-философия в одном шлепке.

С другой стороны – он тебе ничем не обязан. Дал работу? Благодари. Человек он не с улицы, в отличие от тебя: говорят, раньше сидел на серьёзном посту, а теперь – замминистра. За красивые глаза таким креслом не награждают. Может, за заслуги. А наш генеральный? Тоже молодец. Взять главного заказчика в совладельцы – ход гроссмейстерский. Не верю, что Эндрю сам придумал – скорее, приспустил штаны в нужный час, вовремя прогнулся, не хрустнув позвоночником. Если уж этот клоун смог – чем я хуже? Разве не за этим все мы тут: за собственным кабинетом, секретаршей, служебной бе-эм-ве с личным водителем; за чашечкой эспрессо, которая появляется в 10:30 без напоминаний; за карточкой с восьмизначной суммой, что открывает любые двери. И дело даже не в статусе – просто бе-эм-ве сделали слишком хорошим. Ты садишься не в шпрот-вагон с чужими коленями в своих рёбрах, а в собственную машину. Красная отстрочка кожаного сиденья образует такой чувственный силуэт, что в приступе экстатического консюмеризма хочется с этим креслом навсегда породниться. В такой машине и помереть не жалко. Представь: мегаполис орёт, а ты слышишь не улицу, не вялое бормотание толпы – только ровный, ласковый шёпот кондиционера. Он гладит тебя прохладой, пошевеливает золотую запонку на атласном манжете белоснежной сорочки. Смотришь в зеркало – и там, наконец, сидит человек, состоявшийся, аккуратно запакованный в успех.

– «Вульгарно», – скажет дорогой ИИ и, быть может, прочий читатель. Пусть. Но люди на немецком заводе делали, старались, со всей душой. Неужто зря прошёл их отчуждённый труд? Те, кто отрицают роскошь, отрицают удобство и заботу, отрицают сам факт, что у человека должно быть собственное жильё, а у каждого члена семьи – своя комната, – эти люди отрицают жизнь в её нормальности. Те, кто говорят «деньги не главное», почему-то произносят это ровно тогда, когда деньги у них есть. А вот когда у тебя их не станет, и с тобой случится страшная болезнь, лечение от которой окажется возможным только где-нибудь в Израиле, – тогда и поговорим. О твоей духовности. Деньги – это, конечно, не вершина, а фундамент. Не бонус, а стартовый комплект. Негласная база пирамиды Маслоу, её бетонная плита. Безопасность, дом, отношения – всё верно. Но в самом низу, на нулевой отметке, – деньги. Сначала – деньги, батенька, остальное – потом.

И вот старшие коллеги, которыми ты так восхищался и с кем, крыло к крылу, мечтал парить в деловой вышине, чертят тебе маршрут – увы, не скрижалями труда, а птичьим помётом: курс на откат и недобросовестную закупку. Но если деньги и пахнут, мой друг, то пахнут победой, а никак не натруженными руками. Иначе чем пробить этот стеклянный потолок? Лбом? Не пробьёшь. Если где-то в углу бурятской душонки ещё теплилась вера, что надо работать, стараться и «воздастся каждому по делам его», – этот хилый костерок аккуратно залили, как водится, по-пионэрски.

Антонов прервал мои размышления поднявшись с кресла и показав какой-то несмешной мем. С юмором у человека точно проблемы. Я попытался выдавить из себя улыбку, но вышло фальшиво.

– Так ты пришлешь мне адрес и контакты оператора?

– Сам выяснишь через справочник. Неужели все пять трупов на него повесите? У человека семья все-таки.

Эту реплику я оставил без ответа: не хотелось устраивать конкурс сироток и выяснять, кто несчастнее – я или его дети. Спор тут ни к чему: все мы одинаково нищи и несчастны.

Данные синхронизировались, я воспользовался механизмом, контрольной суммы и удостоверился в целостности копии. Можно было ехать.

– Как ты спишь, Сеня? Кошмары не беспокоят,

– Что-то мне снится, но ни один сон вспомнить не могу кроме последнего.

– И что там?

– Машинист с Альдеборана.

– Ну-ну. – Антонов усмехнулся и добавил – адрес скинул, машинист наверняка уже космически пьян.

Спрятав в сумку рабочий ноутбук, я стал спускаться из кабины обратно в туннель.

Я не удержался и уже в вагоне на обратной дороге треснувшись о жесткое сиденье старого поезда раскрыл ноут и стал просматривать логи этического модуля. Так и есть, в какой-то момент проанализировав контекст и информацию с путей, система установила на основном пути наличие человеческой фигуры. Конечно, это могла быть ошибка в модуле контекста, еще надлежало проверить видеоданные с передних камер перед аварией. Так, информация об этом человеке пришла в модуль принятия решений с пометкой «priority rescue» – приоритетное спасение.

Об испытаниях знало много людей, теоретически это мог быть кто-то из МЖАД или Минтранса. Но действительно ли это был человек, а не ошибка в восприятии видеосигнала? И если человек, то было ли его появление на путях намеренным? Неужели Гегемон? Бред, конечно, однако очень складно выходит! Антонов его не спроста упомянул, так или иначе все ниточки в проекте ведут именно к этому человеку. Придется посвятить дорогого ИИ, в историю того, как мы дошли до жизни такой.