Офисная гильотина

Артём Галкин

Офисная гильотина

Офисная гильотина

Роман

18+

Содержит сцены насилия и ненормативную лексику

ПРОЛОГ

Неучтённый экземпляр

Первый звонок раздался через восемь дней после того, как нас выпустили из больницы.

Я сидел у матери на кухне. Она резала хлеб, брат дремал в комнате. Снаружи кто-то долго парковался под окнами. Телефон лежал на столе экраном вверх; я увидел рабочий номер раньше, чем услышал мелодию.

Мать потянулась к нему, потому что мои руки были заняты чашкой.

Я ударил её по пальцам.

Потом мы оба смотрели на красные следы. Она не спросила, зачем я это сделал. Просто убрала руку под стол, как будто провинилась передо мной. Кажется, с этого я и должен начать. До сих пор, когда вспоминаю ту пятницу, первым вижу именно мамины пальцы.

На четвёртом вызове я ответил.

В трубке работал принтер. Узнаваемый скрип захвата, пауза, короткое движение роликов. Потом кто-то положил трубку рядом с собой. Было слышно, как человек дышит через нос.

Я не говорил. Мать стояла возле мойки и ждала.

Из телефона донёсся её голос:

— Илюша, ты суп будешь греть?

Она спросила меня об этом минут за десять до звонка. Я помнил, потому что не ответил. В тот момент как раз принесли уведомление из полиции, я перечитывал фамилии и поднял палец: подожди.

Голос повторил вопрос. С той же усталостью, с тем же тихим стуком ножа о доску между словами.

Мать медленно положила нож.

В комнате проснулся Максим. Я услышал, как под ним скрипнул диван. Брат не мог встать без помощи, но попытался, и от этого звука меня наконец отпустило: я выдернул из телефона аккумулятор. Старый аппарат я купил специально. Новые приходилось бы разбивать.

Ещё несколько секунд мать продолжала смотреть на стол.

— Я больше ничего не спрашивала, — сказала она.

В корпусе под снятой крышкой лежала узкая серая полоска. Я достал её пинцетом. На одной стороне сохранилось слово «ожидает». Другая была тёплой и чуть влажной.

Мы не стали сжигать полоску. В больнице уже пробовали жечь такие вещи. Я убрал её в прозрачный файл и положил между двумя чистыми листами. Мать придерживала пакет, пока я застёгивал край. Она смотрела только на мои руки.

Эту рукопись я тоже храню в файлах. Иногда число страниц меняется, поэтому на полях стоят даты и подписи тех, кто видел их в тот день. Мы сравниваем экземпляры при хорошем свете, за одним столом. Если один из нас говорит, что не помнит какой-то строки, остальные не убеждают его, что он просто устал.

На обрезе есть небольшие неровности. Не отдавайте их выровнять. В типографии это предложат почти наверняка; у них хорошее оборудование, и для них это займёт меньше минуты.

Всё, что происходило после первого пореза, я помню очень отчётливо. Многое из того, что было до него, приходится восстанавливать по чужим словам. Я не знаю, куда делись эти воспоминания. Мне не нравится, что, когда я пытаюсь вспомнить их ночью, слышно, как кто-то работает в соседней комнате.

Сейчас в ней никто не живёт.

Издательское примечание. В поступившем экземпляре после этой строки находились одиннадцать пустых страниц. Верстальщик удалил их и прислал исправленный файл. Через сорок минут он позвонил с просьбой вернуть страницы. Связь оборвалась прежде, чем он объяснил причину.

Второе примечание. Восстановленные страницы не пустые. Текст находится слишком близко к внутреннему сгибу. Для чтения требуется разрезать блок.

Третье примечание. Автор просит этого не делать.

ГЛАВА 1

Пятьсот листов

В понедельник Илья решил, что до конца года обязательно найдёт другую работу. Решение возникло в девять двенадцать, пока он стоял у турникета с неработающим пропуском. В девять четырнадцать охранник открыл калитку вручную. В девять семнадцать на почту пришло письмо с пометкой «Срочно», и решение отложилось до обеда.

В договорном отделе было холодно. Светлана сидела в пальто, Миша грел ладони о чашку. Возле пустого стола у окна стоял включённый обогреватель. Никто не помнил, кто принёс его туда. Стол раньше занимала женщина из закупок; в пятницу ей позвонили из дома, и она ушла, оставив на спинке стула шарф. В понедельник на её письма отвечал уже другой человек.

Илья спросил, перевели ли её. Светлана пожала плечами.

— В приказах посмотри.

Он сел за компьютер. В списке рассылки фамилии не было. В шкафу осталось личное дело, но Илья не стал открывать его: на почте уже трижды переслали одно и то же поручение. В последнем письме добавили два восклицательных знака и «Коллеги, подключитесь». Коллеги находились в трёх метрах друг от друга.

Антон пришёл с отвёрткой и попытался передвинуть обогреватель к Мише. Шнур не доставал до розетки. Он дёрнул ещё раз, заглянул под стол и оставил прибор на прежнем месте.

— Начальство греет вакансию, — сказал он.

Миша фыркнул в чашку. Светлана на секунду улыбнулась.

Вадим Петрович появился сразу за Антоном. Никто не успел замолчать заранее. Директор посмотрел на пустой стол, затем на Илью.

— До пятницы всё закрыть. Без замечаний.

На слове «всё» Илья машинально открыл почту. Даже не обращённое к нему поручение находило в теле нужную кнопку.

— Кто сегодня последний, предупредите меня, — добавил Вадим.

— Как всегда, — ответила Светлана.

Он остался у двери.

— Мне нужно знать точно.

Илья поднял голову. Директор уже ушёл. В коридоре его задержала Раиса Захаровна Куликова, заведовавшая хозяйством и всяким человеком, который оказывался достаточно близко. Ей было шестьдесят четыре. Она говорила громко даже с теми, кто стоял рядом, и обижалась, если собеседник отступал.

В офисе имелся директор, но право повышать голос Раиса Захаровна считала собственным. Она умела дождаться, пока кто-нибудь откроет еду, и именно в этот момент начать рассказывать о его неряшливости. Умела при посторонних назвать взрослого человека «недоделанным». Когда Арина позже попросит разрешить ей прийти на полчаса позже ради врача, Раиса Захаровна предложит лечить безответственность до приёма на работу.

Илья слышал, как директор попросил её проверить, все ли кабинеты заняты.

— Я вчера проверяла.

— Ещё раз.

Она вошла, посчитала стулья и остановилась возле Антона.

— Ты бы тоже мог поработать.

— Я принтер чиню.

— А рот зачем открыт? С матерью своей так разговаривай.

Антон закрыл рот. Раиса Захаровна заметила и удовлетворённо поправила рукав. Её интересовал именно этот короткий момент, когда чужое лицо становится послушным. Илья видел подобное много раз и каждый раз запаздывал с простым «так не разговаривают».

Вслед за ней вошёл Эдуард Косых, руководитель коммерческого направления. Сорок два года, дорогая пряжка, привычка смотреть на людей чуть поверх головы, пока не требовалось получить подпись. У него было другое удовольствие: сначала сообщить сотруднику, что тот незаменим, затем отказать в выходном, потому что заменить его некем. Больничный Эдуард называл «интересной стратегией заработка», собственные поездки на рыбалку — работой с потенциальным клиентом.

Он увидел Мишин пустой пакет.

— У нас уже вещи воруют или пока только зарплату получают?

Миша сжал ручки пакета. Эдуард рассмеялся один. Это был не юмор; он показывал, кому дозволено пережить разговор без унижения. Когда окружающие молчали, ему становилось ещё приятнее.

— Я своё забираю, — ответил Миша.

— Смотри, чтобы голова не оказалась казённой.

Он прошёл дальше, не дожидаясь ответа. Илья посмотрел на Мишу и впервые за утро не стал советовать осторожнее выбирать новую работу.

Потом пришёл Борис Панкратов. Он работал в коммерческом отделе и носил на бейдже маленький смайлик. Борису хотелось нравиться; за два года он так и не научился замечать момент, когда окружающие перестают ждать конца шутки.

— У кого понедельник тяжёлый, тому пятницу выдают по весу, — сказал он.

Никто не засмеялся. Борис посмотрел на Антона, потом на Светлану. Вентиляция над ним тихо гудела.

— Слишком длинный заход, — решил он вслух.

Его шутки никогда не вызывали смеха. Он записывал новые в телефон, возвращался с исправлениями и каждый раз ждал реакции так напряжённо, что людям становилось неловко ещё до первой фразы. Но, если требовалось помочь с переездом или отвезти кого-нибудь домой, Борис приезжал. Иногда даже молчал всю дорогу.

Раиса Захаровна проводила его взглядом.

— Один клоун, второй недоклоун.

На этот раз Илья успел:

— Хватит уже.

Она повернулась к нему с живым интересом. Заметила, кто впервые ответил, и явно отложила это до более удобного случая.

Марина вошла, придерживая плечом дверь.

Она принесла пачку документов на подпись. Илья взял, посмотрел на толщину, спросил, почему снова без реестра. Марина ответила, что реестр в письме. В письме обнаружился файл с названием «Реестр новый новый». Внутри значилось «Окончательная редакция от сентября». Был уже конец октября.

Они несколько минут выясняли, кто что отправил, и в какой-то момент стали смеяться над одинаковым раздражением. Не потому, что работа была бессмысленной. Илья любил, когда из разрозненных листов получался понятный документ. Ему нравилось находить несоответствие раньше, чем оно превращалось в чужую беду. Не нравилось, что это умение всё чаще использовали для ускорения того, что никто не хотел читать.

Миша спросил, можно ли после увольнения забрать кактус. Все подумали, что он опять шутит. Он улыбнулся вместе с ними, потом повторил. Илья заметил, как Светлана перестала смеяться и начала двигать мышь, не глядя на экран.

— Решил? — спросил Илья.

— Решил. Мне в другой фирме предложили. Зарплата не сильно больше. Зато выходные существуют не теоретически.

Илья хотел предупредить, что в другой фирме могут обещать то же самое. Вместо этого спросил, когда выходить. Миша сказал, во вторник. Во рту у Ильи остался вкус не произнесённого предостережения. Иногда совет был просто способом удержать рядом человека, которому хватило смелости сделать то, что ты снова отложил.

За обедом позвонила мать. Рассказывала, как соседский кот научился открывать форточку. Илья слушал вполуха, переставляя строки в приложении. Мать заметила и спросила, не занята ли линия. Он сказал «нет», хотя был занят весь, от глаз до плеч.

— Тогда послушай минутку, — попросила она.

Он пообещал перезвонить. Поставил напоминание. Перенёс его с трёх на шесть, потом на восемь. Вечером отправил сердечко под фотографией кота и почувствовал, что выполнил обязательство.

Перед уходом Нина Павловна протирала резак. Работала тщательно, забираясь тряпкой в места, где никто не видел пыли. Илья попросил не трогать разметку: он выставил двести десять миллиметров под титульные листы. Она кивнула. Когда он вернулся за зарядкой, затл стоял на сорока семи.

— Нина Павловна, я же просил.

Она посмотрела на шкалу. Не стала извиняться и не спросила, кто двигал. Только повернула рукоятку обратно, отсчитав обороты.

— Уходите, — сказала она. — На сегодня достаточно.

Илья решил, что она хочет быстрее закончить уборку. Сказал, что ещё пять минут. Она посмотрела на него так, будто он назвал слишком большую сумму, но спорить не стала.

В пятницу, тридцатого октября, Илья Воронов взял со стеллажа последнюю пачку бумаги. Пачка была тёплой. Он решил, что её нагрело солнце, хотя окно копировальной выходило в узкий двор, куда солнце не заглядывало с августа.

В четыре сорок три ему требовалось распечатать договор на сто восемьдесят шесть страниц. Заказчик хотел два оригинала, директор хотел уйти пораньше, а принтер хотел открыть заднюю крышку. На экране светилась маленькая схема человечески невозможного движения: доберитесь туда, куда нельзя добраться рукой, и извлеките то, чего там нет.

— У него психологическое замятие, — сказал Сергеев от двери. — Бумаги нет, но травма осталась.

Антон держал кружку за ручку двумя пальцами: по белому боку шла старая трещина. Сегодня он был в чистой рубашке, потому что в восемь собирался на свидание. Перед тем как войти, проверил телефон и, видимо, хотел что-то ответить. Сообщение осталось недописанным.

Илья распаковал бумагу ногтем. Обёртка разошлась с влажным треском.

Из раскрытой пачки пахнуло чем-то тёплым, затхлым. Илья понюхал пальцы. Так пахнет подушка в комнате, которую давно не проветривали.

Антон поставил кружку.

— Тут кто-нибудь ночевал?

Илья посмотрел на него. Антон указал под стол. Там, возле ножки, лежал скомканный мужской носок. Ещё утром его не было. Поднимать носок ни один из них не захотел.

Вместо обычного верхнего листа на пачке лежал тонкий серый прямоугольник. Ни марки, ни плотности, ни названия фабрики. В центре стояло: «Для внутреннего использования. Количество сохраняется».

Антон нагнулся над надписью. Илья почувствовал его дыхание возле щеки и почему-то отступил: на мгновение показалось, что между ними стоит ещё один человек.

Илья перевернул лист. С оборота смотрела фотография женщины в светлом пиджаке. Снимок был чёрно-белый, как на дешёвом пропуске. Женщина держала у подбородка указательный палец, но выражение лица не соответствовало жесту: она смотрела с отчаянной, почти сердитой настойчивостью.

На секунду Илье показалось, что он её знает.

— Чья-то заявка на пропуск? — спросил он.

Антон взял лист двумя пальцами и сразу выпустил. В уголке появилась красная точка.

— Сука. Бумага злая.

Порез оказался ровным и глубоким. Кровь не растекалась по поверхности листа. Крошечная капля втянулась в край, оставив светлую сухую полоску.

— Прижми, — сказал Илья.

Антон обмотал палец салфеткой. От крана в копировальной пахло тёплой резиной. Раньше здесь стояла маленькая кухня; потом кухню отдали руководителям, а раковину забыли. В её сливе много лет лежала канцелярская скрепка. Илья почему-то каждый день отмечал, что скрепка по-прежнему там.

Сегодня её не было.

Антон уже открывал корпус принтера. Серый лист Илья положил под клавиатуру, фотографией вниз. Показалось неловким оставить женщину смотреть на них. Он не смог бы объяснить, кому именно от этого неловко.

На тумбе возле окна стояла офисная гильотина. Они называли её так между собой, хотя на табличке значилось «Резак ГР 430». Тяжёлая металлическая плита, разметка форматов, задний упор с винтом, отдельный рычаг прижима и длинная рукоять ножа. Передняя прозрачная защита имела трещину, похожую на веточку. Под ножом виднелась красная полоска марзана, сменной подкладки. Кто-то приклеил рядом бумажку: «ПАЛЬЦЫ В КОЛИЧЕСТВО ЛИСТОВ НЕ ВХОДЯТ».

Надпись придумал сам Антон. Внизу он добавил «Пока», но Марина Осипова заставила убрать.

Резак привезли из старого архива месяц назад. Директор собирался наладить изготовление папок собственными силами. С тех пор никто не изготовил ни одной папки, зато под гильотиной хранили сахар.

Илья придержал защитный экран, пока Антон искал фонарик. Из-под плиты тянуло прохладой. Винт затла был выставлен на сорок семь миллиметров. Он знал это, потому что на прошлой неделе передвигал его на двести десять, чтобы подрезать титульный лист. Значение вернулось само. Или кто-то работал после него.

— Вы бумагу нашли? — спросила новая кадровичка.

Арина появилась с целой стопкой обложек. Работала она третий день, и коллеги ещё произносили с ней должности целиком. У Ильи от этого возникало ощущение, будто они разыгрывают благополучную организацию перед приезжими родственниками.

— Последнюю, — сказал он.

— Мне всего три листа. У меня человек в системе есть, а в шкафу нет.

— Это обычное состояние человека у нас, — отозвался Антон.

Арина улыбнулась из вежливости, но не ушла.

— Лада Селезнева. Вы её знаете?

Фамилия вызвала у Ильи ощущение, похожее на запах давно закрытой квартиры. Он поднял голову. В коридоре кто-то толкнул тележку, и одно из колёс проехало по стыку линолеума.

— У нас нет Лады, — сказал Антон. Потом повторил, уже без уверенности: — Не было такой.

— Она в штатном расписании с две тысячи четырнадцатого. Архивариус. Должность занята. Зарплату не начисляли одиннадцать лет.

— Вы же говорите, с четырнадцатого.

— Да. А приказ о прекращении начисления — с одиннадцатого. Я и пытаюсь понять.

Илья достал из-под клавиатуры серый лист. Фотографии на обороте не было. С оборота стояла такая же надпись, как с лица: «Для внутреннего использования. Количество сохраняется».

Он несколько раз повернул бумагу, отыскивая след тонера. Даже наклонил к окну.

— Что там? — спросила Арина.

— Ничего.

Илья услышал собственный ответ и почувствовал облегчение. Слово получилось удобным. В нём не требовалось рассказывать, что он только что видел.

Принтер ожил. Антон победно закрыл крышку и отступил. Первый лист вышел медленно, чуть наискосок. Илья взял его за угол.

Вместо договора на странице значилось: «Ведомость присутствующих. Закрытие месяца». Ниже стояли фамилии сотрудников. Напротив каждой — время ухода. У Антона было 19:12. У Марины — 21:06. У директора — 23:41.

Против фамилии Ильи не было времени.

Там было написано: «Получен ранее».

— Чужая очередь печати, — сказал Антон слишком быстро.

Илья заглянул в лоток. На дисплее по-прежнему показывалось его задание, договор с подрядчиком на двести тринадцать миллионов. Перед страницей появился маленький знак ножниц.

— Что значит «получен»?

— Я сейчас проверю сервер.

Из принтера вышел ещё один лист. Антон не успел его взять. Лист спланировал на пол, остановился возле ботинка Арины.

На нём было всего два слова.

«Не сверяйте».

По коридору снова прокатилась тележка. Колесо зацепило тот же стык. Илья вдруг понял, что за всё время не услышал ни шагов, ни скрипа оси. Только один и тот же короткий удар через одинаковые промежутки.

Арина подняла лист.

— Это ваша шутка? — спросила она Антона.

Антон покачал головой. Он смотрел на свои пальцы, и Арина больше не стала спрашивать.

За стеной раздался металлический щелчок, словно опустили большой прижим. Илья машинально посмотрел на гильотину. Обе рукояти стояли в верхнем положении.

На пальце у Антона кровью проступила салфетка. Красное пятно имело точные прямоугольные края.

Они молча наблюдали, как один из углов пятна выравнивается.

ГЛАВА 2

Человек на испытательном сроке

Утром Миша Руднев вышел из дома с пустым пакетом и полным намерением не возвращаться к этому разговору. Накануне Вадим Петрович снова позвал его к себе. Говорил о перспективах, об ошибках молодости, о том, что рынок труда сейчас не для импульсивных решений. Миша слушал и чувствовал себя ребёнком, которого поймали за мыслью уйти из семьи.

Лена остановила его в прихожей. Попросила посмотреть на неё.

— Ты опять согласишься?

— Нет.

— Ты вчера сказал «нет», потом сорок минут рассказывал, какой он уставший.

Миша поставил пакет на пол. На новой работе ему действительно предложили ненамного больше. Но там прямо назвали обязанности, показали место и не пообещали стать семьёй. Он не хотел выглядеть человеком, который не выдержал обычной взрослой жизни. Ему казалось, остальные понимают, насколько всё должно быть тяжело, а он один просит лишнего.

Лена поправила у него воротник.

— Тебе не нужно доказать, что там хуже всего на свете, чтобы уйти.

Он улыбнулся.

— Ты это откуда так умно?

— Из квитанции за квартиру. Мне в принципе интересно, чтобы ты когда-нибудь бывал дома.

Они собирались пожениться в ноябре. Не из-за красивой даты, просто в ноябре у Лены обещали отпуск. Она работала в салоне, где клиенты отменяли запись за пять минут и удивлялись, что мастер тоже иногда обедает. Оба умели выносить неудобство. Последнее время стали путать это умение с обязательством не менять ничего.

Миша надел цепочку с маленьким кольцом. Кольцо было Ленино, дешёвое, из серебра; однажды оказалось ему велико даже на мизинце, и он стал носить на шее. Никому в офисе не рассказывал, почему. Антон всё равно заметил, придумал три нелепые версии и ни разу не попал в настоящую.

— Я в семь буду у выхода, — сказала Лена. — Заберём твой кактус. Потом поедем выбирать нормальную еду.

— А ненормальная какая?

— Та, которую ты принесёшь из холодильника и скажешь, что сверху снять можно.

Он поцеловал её в щёку и ушёл. На улице было сыро. В автобусе стоял мужчина с букетом хризантем, прижимая цветы к груди так осторожно, будто они могли обидеться. Миша посмотрел на него и подумал, что впервые за долгое время знает, чем закончится его пятница. Не письмом с новой правкой, не обещанием задержаться на десять минут. Леной, кактусом и пакетом из магазина.

В офисе никто не поздравил с последним днём. Это было нормально. Он не хотел прощального сбора возле торта, где пришлось бы благодарить людей за то, от чего уходишь. Илья только спросил, успел ли он передать папки. Потом помог найти последнюю спецификацию и не стал говорить, что в другой фирме может оказаться то же самое.

Ближе к полудню Миша сфотографировал рабочий стол. Хотел отправить Лене: вот место, где я больше не буду сидеть. На снимке стул оказался пустым, хотя он делал фотографию, стоя рядом. В отражении окна за столом сидел человек, закрыв ладонями лицо. Миша увеличил изображение. Отражение превратилось в обычное пятно света.

Он удалил фотографию. Не потому, что испугался. Просто она получилась неудачной.

Нина Павловна дала ему старый обходной лист. Пояснила, что у новой кадровички пока нет доступа к архивным шаблонам. Миша поблагодарил. Лист был гладким и чуть тёплым. Внизу имелась странная графа, но он решил, что это бухгалтерский термин.

Свой стол он протёр сам. Снял наклейку с монитором, выбросил засохший маркер. В ящике нашёл маленькую бумажку с номером, который когда-то продиктовала Лена. Знал его наизусть, но бумажку сохранил. Это было глупо и приятно. Он положил её в блокнот, на страницу с собственным именем.

В четыре часа позвонил директор. Спросил, почему передача дел не завершена. Миша ответил, что всё передал. Директор уточнил: «То есть тебя уже можно считать отсутствующим?» Миша хотел согласиться и вдруг разозлился.

— Пока я здесь, я здесь, — сказал он. — Уйду, когда закончу.

В трубке стало тихо. Потом Вадим ответил, что хорошо, пусть завершает как положено.

Миша положил телефон. На минуту ему стало легче. Он сумел ответить без оправданий. Не знал, что один обычный отказ даст ему лишние несколько часов.

К вечеру в договорном отделе пахло грушевым освежителем. Его купили после того, как в августе за фальшстеной умерла мышь. Мышь давно извлекли, а груша всё продолжала скрывать обстоятельства её смерти.

Илья положил ведомость в нижний ящик. Несколько минут ему казалось, что он совершает разумное действие: сейчас выяснятся настройки печати, кто-нибудь признается в розыгрыше, и объяснение уже будет ждать в ящике. Договор требовал его внимания немедленно. В приложении четыре не сходились объёмы, а тот, кто обещал исправить таблицу, уехал за город и прислал фотографию мангала.

На соседнем столе Миша Руднев собирал личные вещи в пакет супермаркета. Он проработал два месяца и сегодня увольнялся. В пакете лежали кактус, чёрный блокнот и ортопедическая подушка для стула, которую Миша называл противопролежневой, хотя был худым двадцативосьмилетним парнем.

— Сам стол оставить? — спросил он, увидев, как Илья на него смотрит.

— Стол в аренде.

— А я, получается, в собственности.

Миша пытался держаться весело. Вчера директор полчаса объяснял ему, что испытательный срок существует для обеих сторон. Сегодня Миша согласился с этой мыслью и написал заявление, после чего директор сильно удивился односторонности процесса.

— Ты обходной подписал? — спросил Илья.

— Осталась бухгалтерия. И вот эта хрень.

Он показал лист с полосой пунктирной линии. Внизу, под должностями и инвентарными номерами, располагалась маленькая графа «Остаток личности». Миша закрыл её большим пальцем так буднично, как закрывают на копии паспортные данные.

— Ты где это взял?

— Кадры дали.

— Арина?

— До неё. Нина Павловна сказала, старый бланк.

Уборщица стояла возле выхода и меняла мешок в корзине. Ей было сорок семь, но в офисе к ней обращались с почтительной осторожностью, словно она проработала здесь до появления самого здания. Нина Павловна знала, какие окна не открываются, куда бежит вода при протечке и почему зимой нельзя оставлять форточку в переговорной.