Могильник

Аркадий Александров

Могильник

Глава 1.

Я ненавижу рейсы. А особенно ночные. Особенно когда ты вдруг экспедитор, а водитель — угрюмый мужик по имени Серёга, который считает, что «Слепая зона» — это не сериал, а инструкция по эксплуатации.

Я чисто офисный работник, менеджер, а не экспедитор какой-то там. Но периодически, по прихоти начальства, приходится в него играться.

Сопровождать грузы – совсем не мое призвание. Впрочем и офисная работа не совсем то, о чем я в детстве мечтал. Нет, космонавтом я не хотел быть, но протирать штаны, вглядываясь в квадратики Exel, тоже не было пределом мечтаний. Однако вот уже чуть больше десяти лет я именно этим и занимаюсь.

Я менеджер по продажам промышленного оборудования в ООО «Вектор-Ресурс». Моя жизнь состоит из таблиц, звонков клиентам («Да, мы привезём вам фильтры на следующей неделе!») и попыток не сдохнуть от тоски в съёмной однушке в Текстильщиках. Полгода назад, я развёлся и теперь моя главная цель каждой недели — дожить до пятницы, чтобы выпить пива с дядей Мишей во дворе.

Моя компания торгует насосами, фильтрами и буровыми коронками для нефтяников и газовиков, геологов и строителей. Мы — типичный бизнес-карлик, «перекупы»: офис в промзоне, склад в Люберцах, директор Виктор Павлович, который считает себя гением логистики, хотя просто умеет вовремя подлизывать зад нужным людям. Часть дел я веду в офисе, часть – дома, со своего ноута. Это повелось с ковидных времен, мне понравилась «удаленка», да и шеф не возражает. Однако ноут приходится таскать все время с собой, да и на работе оставляю его частенько. В нашей компании и среди наших партнеров никто не удивляется странным грузам или наличке в конвертах. В нашем мире это называется «оптимизация».

Недавно я вернулся из отпуска. Был на Алтае, пытаясь перезагрузить истерзанный торговыми махинациями мозг. Две недели пешком по Чуйскому тракту, костры, звёзды... Там я познакомился с Анькой. Она достаточно, но не сильно умна, красива, сексуальна и почему-то выбрала именно меня для своих прогулок. При этом она оказалась весьма спортивной и подготовленной для пеших прогулок с рюкзаком и ночевок в палатке.

Я помню, как на третий день у меня лопнул ремешок на трекинговом ботинке. Я сел на камень и чуть не расплакался. А она подошла, молча достала из своего рюкзака — профессионального, с какими-то альпинистскими карабинами — моток репшнура и мультитул. Перевязала мне ботинок так, что он сел как влитой. Она не ныла в походе. Она не мазала лицо кремом от загара. Когда вдруг пошел ледяной дождь, она поставила палатку за три минуты, пока я путался в растяжках. Она разводила костер из сырых дров так, будто делала это каждое утро на своей кухне.

Проживает она в Одинцовском округе, работает в IT-сфере. Я думал, это чисто отпускной роман, мимолетная интрижка. Оказалось — нет. Мы продолжили встречаться. И даже как-то я просил ее залезть в мой ноут, сказав пароль – святая святых, хоть там и ничего секретного – глянуть некоторые установки.

Вообще отпуск был хорош. Но Аня улетела раньше на несколько дней, а я еще понаслаждался бездельем на турбазе. На обратном пути, в аэропорту даже познакомился с интересным человеком.

Две недели автономки сделали из меня дикаря, но не просветленного, а скорей злого. Плечи ныли от рюкзака, который, казалось, весил больше, чем моя бывшая жена со всеми её вещами. Рюкзак был старым, взятым на прокат, и пах костром, мокрой шерстью и свободой. В Москве меня ждала только пустая однушка и шеф Витя с его неустойками. И это было хуже алтайской дикой природы!

Я тогда стоял у стойки регистрации, пытаясь понять, почему посадочный талон не сканируется, когда услышал этот звук. Сухой, рваный треск, похожий на выстрел. Тяжелая сумка на колесиках — одна из тех, в которых телевизионщики возят свои камеры и свет — грохнулась на пол. Из неё, как кишки из вспоротого брюха кабана, вывалились мотки проводов, аккумуляторы и огромный объектив, который смотрел на меня стеклянным, мертвым глазом.

Владелец — долговязый мужик в мятом льняном пиджаке — стоял над этим хаосом и матерился шепотом. Так ругаются только интеллигенты, когда понимают, что их слышат дети.

— Ремень, — процедил он сквозь зубы, глядя на лопнувшую стропу. — Сука.

Народ обходил его стороной, как лужу рвоты. Очередь сзади начала глухо роптать.

— Мужчина, вы проходите или как? — проскрипела тетка за стойкой.

Я посмотрел на свой рюкзак, с внешней стороны которого была приторочена «спина» — широкий нейлоновый пояс, который я снял, чтобы не выглядеть совсем уж туристом в здании аэровокзала. Он лежал в боковом кармане рюкзака.

— Погоди, — сказал я мужику.

Он поднял на меня взгляд. Глаза красные, веки дергаются. Классический недосып человека, который гоняется за инфоповодами.

— Не трогайте, — буркнул он. — Это профессиональная техника. Она дороже вашей почки.

— Да я и не претендую, — усмехнулся я. — У меня только насосное оборудование. Дайте сюда.

Я забрал у него остатки ремня, достал свой пояс. Хорошая штука, с фастексами.

— У вас там в сумке что, труп? — спросил я, пытаясь продеть стропу через металлическое кольцо тележки. — Весит, как чугунный мост.

— Хуже, — выдохнул мужик. Он присел рядом, загораживая меня от очереди широкой спиной и заговорческим шепотом вымолвил. — Правда про коррупцию. Только тссс, — он приложил палец к губам, и это выглядело так нелепо посреди гула аэропорта, что я невольно улыбнулся.

А он залихватски подмигнул. Тем временем я затянул «грейпвайн» — туристический узел, который не ползет под нагрузкой. Еще две недели назад я даже и не предполагал, что могут существовать какие-то узлы.

— Готово, — сказал я, поднимаясь. — Только не перегружайте больше.

Он подергал ремень. Сумка стояла мертво. Он посмотрел на меня, потом на мой рюкзак, потом снова на меня.

— Кто ты, Рэмбо? — спросил он, закидывая сумку на плечо. — Спецназовец-любитель?

— Я менеджер по продажам промышленой фигни .— вздохнул я, закидывая свой рюкзак. — Самая скучная работа на свете. Просто в отпуске был.

Он протянул мне широкую, сухую ладонь.

— Артем Воронцов, журналист.

— Илья Громов.

Он отпустил мою руку и полез во внутренний карман пиджака. Достал потертую кожаную визитницу.

— Если у тебя окажется правда, которая никому не нужна, — он протянул мне картонный прямоугольник. На нем было написано «Артем Воронцов. Независимый журналист» и номер мобильного.

Я взял визитку и вздохнул:

— Кому интересна правда?

— Ты удивишься, — он подхватил свою сумку. — Кому-то до нее всегда есть дело.

Он махнул рукой и пошел к выходу на посадку, слегка припадая на одну ногу из-за тяжелой сумки.

…А сейчас я качу в кабине грузовика. До Нижнего Новгорода еще пилить и пилить, но мы уже проскочили Владимир. Ночь, трасса пустая, в кабине пахнет дешевым ароматизатором и безнадегой. В кузове — паллеты с титановыми буровыми коронками и прочими разными нефте-строй-геологическими ништяками. Витя, наш гендиректор, лично провожал нас у ворот склада в Люберцах.

— Илья, — напутствовал он, поправляя дурацкий галстук. — Заказчик нервный, а груз дорогой. Отправлять его «железкой» — ждать очереди. Сторонними доставщиками тоже так себе. Ну, сам понимаешь. Учти, если груз встанет хоть на час, мы попадаем на неустойку. Ну, сам понимаешь, наша неустойка это твоя неустойка. Так что, давай!

Я кисло улыбнулся и кивнул. Я всегда киваю. Это профессиональное заболевание менеджеров среднего звена — кивать, пока тебе вешают лапшу на уши. Впрочем, такая командировка после отпуска будет только способствовать перезагрузке мозгов.

Мы тряслись по какой-то «второстепенке», свернув с трассы – навигатор проложил нам более короткий маршрут. В темноте нас обогнал светлый неприметный седан, его красные габариты споро умчались вдаль.

— Давно за нами пилил. – кивнул вслед ему Серега.

Я кивнул сквозь дрему – глаза начинали слипаться, шел третий час ночи.

— Совсем охренели. – послышалось бормотание Сергея. – Уже по ночам на второстепенках шерстят!

Я открыл глаза и всмотрелся в набегающую тьму, отсекаемую желтоватым светом фар. Впереди, на обочине маячила белая «Лада» с синей полосой. Рядом — фигура в светоотражающем жилете, с полосатым жезлом, гостеприимно призывая нас остановится на обочине.

Серёга сбросил скорость, с шипением мы встали. Серега открыл дверь.

— Старший лейтенант Петров, — донеслось снаружи. — Документики на машину. Что везем?

Серега протянул свои права, документы на машину, путевку. Ответил:

— Оборудование. На север. Вам-то чего не спится, командир?

— Выйдите из машины и захватите накладные. Откройте кузов, посмотрим, что за оборудование.

Серега оглянулся на меня и споро выскочил из машины. Послышался его настороженный голос, в котором сквозило возмущение:

— Слышь, командир, а чегой-то вы вдруг груз-то досматриваете? Это ж не ваше дело-то, а? Алле, тогда уж понятых давайте!

В этот момент в мою дверь постучали. Я выглянул в окно, там стоял второй «гаец».

— Выйдите тоже, пожалуйста. – вежливо произнес он.

Я вздохнул и выпрыгнул из кабины на мягкую обочину. Летняя ночь пахла теплым асфальтом и полынью. Поведение патрульных сильно настораживало – «гайцы» не досматривают грузы. Если и есть какой контроль на трассе, то это могут быть росгвардейцы, следаки, прокурорские, опера. И то с понятыми. Поэтому я напрягся. Витя сказал, что «изделия повышенной прочности для геологоразведки». Звучит немного бредово, но платят хорошо.

Я прошел к кузову. Серега взглянул на меня и пробурчал: «Ну, что, открывать?». Я завис. С одной стороны — не положено. Досмотр груза ночью, без понятых, да еще и ГИБДД, а не опера. Подбросить что-нибудь в ящики — раз плюнуть. С другой — если начну качать права, вызовут ментов. Те упрутся рогом. Кузов всё равно вскроют, а потом потащат на стоянку «до выяснения». А это потеря времени и неустойка. А неустойка, как справедливо заметил Витя, вычитается из моей премии. Я вздохнул. Тридцать четыре года, высшее образование, десять лет в продажах. Я кивнул Сергею, мол, открывай.

«Гайцы» посветили в кузов фонариками, потыкали желтыми лучами в деревянные ящики с маркировкой. Чуть задержались на трафарете «Изделия повышенной прочности», конечно же, ничего в этом не поняли.

— Вот и чудненько, — сказал старлей. — Закрывайте.

Серега принялся закрывать фуру, а я молча развернувшись, направился к кабине. Уже взявшись за прохладную ручку двери, услышал сзади голос:

— Минуточку.

Я оглянулся. В мертвенно-бледном свете луны стоял гаишник, направив на меня… пистолет! Глубокая и абсолютно черная точка дульного среза смотрела мне точно в лицо.

Ноги мгновенно стали ватными. В голове сверкнула мысль: «Витя нас подставил, чтобы получит страховку! Нас грабят!». Убьют?! Но зачем убивать?! Обычно таких, как мы, просто выкидывают из машины. Мы видели их лица! Вот зачем убивать!

Я даже не понял как, но ноги сами спружинили, кинув меня за обочину. И одновременно с этим грянул гром, сверкнуло и мир исчез. Словно выключили рубильник.

…Первым пришел запах. Резкий, хвойный, бьющий в нос так, что свело скулы. Пахло сырой землей, сухими листьями и чем-то сладковато-медицинским — то ли йодом, то ли просто моей собственной кровью. Голова гудела, как трансформаторная будка, в которую засунули отбойный молоток.

Я попытался пошевелить рукой, но не смог. Лицо царапало что-то жесткое и колючее. Кажется ветки или еловый лапник. Я лежал лицом в кустах, заваленный ветками. Кто-то явно пытался спрятать мое тело, но поленился копать яму и просто накидал на меня лесной мусор. Ветви давили на грудь, не давая глубоко вдохнуть. Воздух выходил со свистом, а вот вдохнуть получалось только наполовину.

Попытка перевернуться на спину отозвалась взрывом в затылке. Перед глазами поплыли желтые круги. Я провел рукой по лицу. Пальцы наткнулись на липкую корку. Волосы на виске слиплись. Кровь. Полузапекшаяся, густая, пахнущая железом. Она была везде: на щеке, на воротнике рубашки, на манжете.

Я со стоном перекатился на бок, разгребая ветки. Локти вязли в прелой хвое. Наконец я выбрался из завала и сел, подтянув колени к груди. Меня мутило.

Начинался рассвет. Солнце еще не встало, но небо на востоке посерело, превратив ночь из черной в грязно-синюю. Сквозь переплетение сосновых веток над головой я видел эту бледную полосу. Утренняя сырость пробирала до костей, рубашка насквозь пропиталась холодной росой. Мир вокруг был неестественно тихим. Птицы еще не проснулись, только где-то на шоссе, за деревьями одиноко прогудела фура. Звук казался инопланетным.

Я огляделся. «Скания» исчезла. Кругом темный лес. За деревьями промелькнули фары – видимо там шоссе, где нас с Серегой тормознули эти псевдогайцы…

А потом я увидел его. Серёга лежал там же, от куда только что выполз я, под кучей веток. Он лежал на животе, неловко подвернув под себя левую руку. Правая была вытянута вдоль тела, пальцы скрючены, словно он пытался вцепиться в землю. Его рабочая куртка с люминесцентными полосами на спине сбилась комом. Голова повернута на бок.

Я на четвереньках, не обращая внимания на впивающиеся в коленный чашечки твердые корневища, пополз к нему.

— Серёг, — просипел я. Голос сорвался. — Серый, ты жив?.

Я дотянулся до его плеча и тряхнул. Ткань куртки была мокрой и холодной. В полумраке я не сразу понял, что с его лицом. А когда понял, желчь подступила к горлу. У него не было глаз. Точнее, они были, но выглядели как два мутных стеклянных шарика, закатившихся под лоб. В переносице чернела точка… А там, где должен был быть затылок, зияла черная, влажная дыра, от которой по волосам и воротнику разошелся темный, густой кисель...

Я отшатнулся, упав на спину и задышал часто-часто, как выброшенная на берег рыба. Нас не просто ограбили. Они убили Серёгу. Холодно, буднично, как ненужного свидетеля. И меня они тоже убили. Просто я, в отличие от напарника, оказался необычайно везучим. Необычайно! Я дернулся одновременно с выстрелом и пуля прошла по касательной. И они решили, что я мертв. Не делая контрольных выстрелов, нас просто отволокли с шоссе за деревья и закидали ветками. А потом уехали на нашей фуре.

Я сидел на сырой земле, раскачиваясь из стороны в сторону, и смотрел на мертвого водителя. В голове билась одна мысль, абсолютно идиотская и неуместная: «Сегодня пятница и дядя Миша останется без компании».

Я снова дотронулся до головы. Пальцы погрузились в спутанные волосы, склеенные запекшейся кровью. Рана уже не кровила, превратившись в мерзкую, липкую корку, стягивающую кожу.

Я — Илья Громов. Я торгую насосами и прочей хренью. Я менеджер. Я знаю, как работает логистика. Но не знаю, как оказывать первую помощь, я не умею вызывать спецназ по рации, и я понятия не имею, как хоронить людей. Однако я понимал другое. Если те, кто это сделал, поймут, что я выжил, они вернутся. А Витя... Витя, который так переживал за неустойку, сейчас наверняка уже строчит заявление в полицию о пропаже двух сотрудников и угнанном грузовике. Хотя от куда он может знать…

Стоп! Трекинг! Витя может отслеживать местоположения «Скании»! Нужно срочно ему сообщить, что нас обнесли! Я посмотрел на свои руки. Они были черными от земли и крови. Рассвет набирал силу. Скоро здесь будет светло.

К черту рассвет! Что за мысли! Я полез в карман, где обычно у меня лежал телефон. Но он был пуст. Я ощупал себя со всех сторон – все карманы были пустые. Черт! Моя сумка с документами осталась в кабине грузовика!

Я встал. Меня повело в сторону, пришлось ухватиться за ствол тонкой березки.

Господи! О чем я вообще думаю! При чем тут Витя?! Нужно сообщить в полицию! Пусть менты разбираются!

Я развернулся и, шатаясь, побрел к шоссе, прочь от тела Серёги. Мысли бились в гудящей голове. А если они не просто угнали фуру? Ведь они же могли знать о трекинге, вещь по нынешним временам обычная. И сейчас они едут так, что Витя в Москве видит идеальную картинку. Они убили нас, забрали телефон, и кто-то сидит в кабине, имитируя наши звонки. Может же быть такое? Вполне возможно!

Но может быть и так, что фура стоит где-то на пустыре уже разгруженная и буровые коронки преспокойненько катят себе в другом грузовике в неизвестном направлении. И этот вариант более реалистичный.

Я споткнулся и чуть не упал, оперся о ствол сосны, ощутив липкую смолу на пальцах. Эта встряска переключила тумблер в голове. Кому вообще понадобилась узкоспециализированная геологическая техника? Эти коронки? Кто-то решил хапнуть их по дешевке для нелегального бурения? Бред. Чтобы окупить такой риск, нужно украсть слитки золота, а не куски металла, которые потом хрен кому продашь. Да, коронки дорогущие, они из титана, твою мать! Но их, что, повезут сдавать в пункт приема цветмета? Чушь какая-то!

Я отлип от сосны и посмотрел на свои руки. Они тряслись. Витя отправил меня сопровождать титановые коронки. Коронки пропали. Я торчу в лесу, перемазанный собственной кровью и грязью. А трекер... Трекер, скорее всего, показывает Виктору Павловичу, что Илья Сергеевич просто решил срезать путь по проселочным дорогам. И Витя, выспавшись, через пару часов начнет названивать. И кто-то — хриплым, сонным голосом «Ильи Громова» ответит, что всё пучком, просто попали в дорожные ремонтные работы, потому и срезаем.

… Я вывалился из леса на обочину шоссе, едва не рухнув под колеса несущейся легковушки, под оглушительный рев сигнала. Асфальт показался мне теплым после сырой земли. В ушах стоял монотонный звон, а перед глазами плыли темные пятна.

Слева, из-за поворота, показались фары. Я, шатаясь, выпрямился, поднял руку. Голосовать в начале пятого утра, в рассветной дымке, на второстепенке — занятие для самоубийц или отчаявшихся. Сейчас я, кажется, совмещал обе роли.

Первая машина — старая «Газель» с тентом — даже не притормозила, обдав меня сизым облаком выхлопа. Вторая — тонированная «девятка» — вильнула в сторону. Водитель явно решил, что я леший, которого собратья выгнали из родной чащобы.

Наверное так же решили и водилы нескольких последующих машин. Наконец, когда я уже, отчаявшись, начал думать, чтобы еще предпринять, белая пыльная «Тойота» сбросила скорость. Я сделал шаг на проезжую часть, выставив ладони вперед.

— Помогите! — просипел я. — Угнали... убили...

«Тойота» остановилась метрах в десяти от меня. Водительская дверь открылась. Из машины выбрался мужик лет пятидесяти, в куртке, несмотря на лето. Лицо помятое, глаза красные — человек, проведший всю ночь за рулем. Он не спешил подходить, держал дистанцию.

— Тебе чего, братан? — голос немного сиплый, настороженный. — Ты откуда такой красивый? Бомжуешь? Или что случилось?

Я качнулся. Ноги отказывались держать вес тела. Я шагнул вперед и оперся о горячий капот «Тойоты».

— Грузовик... — слова давались с трудом, горло пересохло. — «Скания». Угнали. Напарника... застрелили. Меня выкинули. В лесополосе... там... — ткнул пальцем в сторону леса, хотя сам толком не понимал, где именно мы лежали. попытался сделать шаг, чтобы показать, но колени подогнулись.

Я сел на землю, привалившись к колесу. Мужик выругался сквозь зубы, быстро оглядел пустое шоссе и подошел ближе. Он не трогал меня, просто смотрел сверху вниз. Его взгляд скользнул по моей окровавленной голове, по грязной рубашке, по дрожащим рукам.

— Куда звонить? — спросил он, доставая смартфон. — В полицию или скорую?

— В полицию... — я попытался сфокусировать взгляд на нем.

— Давай сначала разберемся. Тебя как зовут?

— Илья... Громов.

— Куда ехал-то, Илья Громов?

— Далеко ехал. Ну, ближайшая точка – Нижний... Оборудование везли, коронки.

Я вдруг осекся. Зачем я это говорю? Зачем я рассказываю первому встречному про груз? Но мозг отказывался фильтровать речь. Адреналин схлынул, оставив после себя только звенящую пустоту и тошноту.

— Коронки? Зубные, что ль? — мужик хмыкнул, но без издевки. Скорее, к слову пришлось.

— Они убили Серёгу, — слова вырвались сами, и я почувствовал, как к горлу подкатывает ком. — Просто подошли и... бах. А я... я видел их. Лицо видел. Старлей Петров. Документы просил...

— Тихо, тихо, — мужик положил свою тяжелую, теплую ладонь мне на плечо. — Не гони. Если видел — ментам расскажешь.

Я судорожно кивнул. Его спокойствие пугало и успокаивало одновременно. Он не истерил. Он оценивал ситуацию. И принял решение.

— Держи, — он сунул мне в руку свой смартфон. — Сам звони, сам представляйся.

Пальцы не слушались. Трясушейся рукой я набрал 112. Гудок.

— Служба спасения, дежурный оператор, что у вас случилось? — раздался в динамике бодрый, но казенный женский голос.

И тут мир начал сужаться. Звон в ушах превратился в писк комара. Но писк очень громкий. Свет от восходящего солнца вдруг стал невыносимо ярким, резал глаза.

— Алло… — просипел я в трубку. — Меня... нас... — Горло перехватило.

Я попытался вдохнуть, но воздух застрял где-то в груди.

— Молодой человек, вы меня слышите? Сохраняйте спокойствие, — голос оператора стал тише, словно уходил под воду.

— Они забрали фуру, — прошептал я, глядя на мужика. — Трекер... Витя думает, что мы едем…

Я перевел взгляд на дорогу. Асфальт начал пульсировать, поднимаясь и опускаясь. А писк в ушах перерос в нарастающий свист.

— Эй! — крикнул водитель. — Эй, не вздумай! Держись!

Последнее, что я почувствовал — как его рука снова хватает меня за плечо, не давая завалиться на бок. И темнота вернулась. Но на этот раз она была мягкой и теплой Она не просто выключила свет, а накрыла с головой ватным одеялом, спасая от необходимости объяснять полиции, почему я до сих пор жив.

Глава 2.

Сейчас я лежу на своей кровати в съёмной однушке на улице Чистова, в Текстилях. Потолок в желтых разводах от соседей сверху выглядит как карта неизвестного архипелага. Кроме меня, территория занята Аней. Заняла она ареал целиком: на кухне гудит посудомойка и чайник, в ванной стоят её кремы и висит фен, а в воздухе пахнет не моим одиночеством, а чем-то съестным, её духами и почему-то больничной хлоркой.

Вся предыдущая неделя — это сплошной рваный калейдоскоп, который мой мозг отказывается собирать в единую картинку. Сознание возвращалось кусками, как плохо склеенная кинопленка.

Всё слиплось в один липкий ком. Вой сирены «Скорой», которую вызвал тот самый мужик на белой «Тойоте». Холодный свет люминесцентных ламп в приёмном покое больницы. Тупая, пульсирующая боль в затылке, которая отдавала в глаза при каждом движении.

Потом были менты. Им сообщили из больницы. Появился следователь — молодой парень с лицом стажера, но глазами старой, уставшей собаки. Он просто сидел на краю койки, от него пахло дешевым кофе и пустыми надеждами.

— Илья Сергеевич, — говорил он в сотый раз. — Давайте еще раз. Вы вышли из кабины. Они посмотрели груз, выстрел. Вы очнулись в лесу. Вы уверены, что это был люди в форме ДПС? Старший лейтенант Петров?

Я кивал. Я всегда киваю. Это профессиональное заболевание менеджеров среднего звена. Меня не подозревали, хотя, как я понял некоторые сомнения в моей непричастности были – уж слишком везучим я выглядел после того, как выжил от близкого выстрела. Но я был все же потерпевшим. Потерпевшим, у которого в голове вместо мозгов — овсянка. Врачи называли это «ушиб головного мозга». Еще произносили слово «контузия». Я бы назвал это «хочу сдохнуть, только бы прекратилась эта хрень».

Все воспоминания о произошедшем кошмаре были смазаны, словно я просматривал фильм через грязное стекло. Единственное, что я помнил кристально четко — это Серёга. Иногда, проваливаясь в дремоту, я снова видел его затылок. Тот самый «густой кисель». И в эти моменты меня начинало трясти так, что звенели стойки капельницы. Это не был просто страх. Это было животное, первобытное омерзение. Понимание того, что человек это просто мешок с костями, который очень легко проткнуть. Мы с Серёгой месяц назад спорили из-за того, кто пойдет за сигаретами в ларь у склада. А теперь его нет. Просто потому, что я дернулся за долю секунды до выстрела, а он нет. Лотерея смерти, в которой я вытянул счастливый билет, но выигрыш оказался так себе.

Ужас от того, что я чуть не сдох, пришел позже. Он подкрадывался по ночам. Я просыпался от того, что задыхался. Мне казалось, что ветки всё еще давят на грудь, не давая вдохнуть. Я вскакивал и в ночной темноте пытался рассмотреть свои руки — нет ли на них запекшейся крови. Я был жив. Но это «жив» ощущалось как системная ошибка. Я не должен был дышать.

На третий день, когда голова начала соображать чуть яснее, я попросил телефон у соседа по палате — деда с переломом шейки бедра. Я набрал Виктора Павловича. Был день, за окном чирикали воробьи.