Опись будущего

Адель подвинула ей чистый лист.

— Всё-таки напишите о проверке. Я оплачу время.

— Сегодня не смогу. Мне надо поднять рабочие записи.

— Когда?

— Через несколько дней.

Кранц проводил её к воротам.

— Не стоило при ребёнке, — сказал он.

— Чего не стоило?

Он повертел между пальцами карточку.

— Нервировать людей вашими проверками.

Вера ушла, не ответив. Через квартал заметила, что сжимает карандаш так сильно, что грани отпечатались на пальцах. Она разжала руку и убрала его в сумку.

Пластина оказалась из старого запаса. Вера вычеркнула её из своей выписки о вчерашней добыче.

* * *

У двери мастерской стоял мальчик из писчебумажной лавки. Вера узнала красную нитку на рукаве: хозяин помечал ею детей, которым разрешал забирать оплаченные заказы.

— Вам письмо. Сказали, ответ нужен.

Она расписалась в получении, не давая ему переступить порог. В прошлый раз именно так приняла свёрток, не спросив ничего, кроме имени отправителя.

Внутри находилось требование представить на сверку вещь, переданную из нижнего хранилища по карточке сорок семь. Ни слова об авторе, содержании или дате. Подпись — «О. Белин», ниже расшифровка: «Орест Белин, внутренняя проверка».

Внизу оставили пустые строки для объяснения задержки.

Вера ответила, что до оценки состояния предмет перевозить нельзя. Попросила сообщить основание передачи и оставила себе копию ответа.

— Это ему отдай. Скажи, ответа не жду.

— А он ждёт.

— Ты отдал. Я получила.

Мальчик пожал плечами и ушёл.

Мать сидела у окна с учебником на коленях. Третья книга уже была готова, четвёртая лежала в деревянном прессе. На подоконнике стояла чашка с нетронутым чаем.

— Приходила Фальк, — сказала Елена. — Та женщина, что вчера.

— Я её видела.

— Она спрашивала, давно ли ты работаешь с металлом. Я сказала, что довольно давно. Надеюсь, не помешала?

— Нет.

— Тогда унеси пресс, пожалуйста. Мне надоело, что он здесь качается.

Вера взялась за деревянные щёки, подняла тяжёлую раму. Мать смотрела на неё, будто собиралась добавить что-то ещё, но только попросила достать из нижнего ящика красную нитку.

В своей комнате Вера положила требование рядом с тетрадью. Внутренняя проверка знала номер, а значит, могла посмотреть и подпись Тарна. Если предмет уже числился за ней, отказ не делал её невидимой. Ей требовался кто-то, способный отменить требование Белина.

Она вынула из конверта старую рекомендацию.

Ремез написал её восемь лет назад, когда Вера ещё принимала чужие вещи за столом Елены. «Работает внимательно, не даёт заключений за пределами своей компетенции». Подпись расплылась в месте, которое однажды намокло от цветочной воды. Вера вытерла пятно и сохранила бумагу.

Она не собиралась показывать ему тетрадь. Для начала хватило бы вопроса о пропавшем архивисте и неправильно составленном требовании.

В Палату вернулась к концу приёма. Человек у лестницы узнал её по утреннему разговору и велел подождать. Служащая Ремеза вышла с папкой, на обложке которой был закреплён веер разноцветных закладок.

— Савелий Андреевич занят. Вы по требованию проверки?

— По своей работе. Мне нужен он, а не проверка.

Служащая подвела Веру к боковой двери. В кабинете за ней разговаривали по телефону; сквозь неплотно пригнанную филёнку было слышно только одно слово, повторенное дважды: «Завтра».

Вера написала на листке: «Прошу уточнить основание передачи по записи 47. Н. Тарн не явился за оценкой. Нужна независимая проверка датировки». Содержание тетради оставила при себе.

Служащая унесла записку. Вернулась почти сразу.

— Завтра к одиннадцати. Савелий Андреевич просит принести ваши наблюдения. С предметом пока повремените.

— А Тарн?

— Завтра сможете спросить.

Вера хотела настоять, но за дверью снова зазвонил телефон.

* * *

Вечером она нашла Матвея во дворе. Он стоял на коленях у разобранной бочки; женщина держала фонарь, а он затягивал нижний обруч. Краник теперь смотрел наружу.

Вера подождала, пока хозяйка уйдёт.

— Пластину достали в двенадцатом, — сказала она. — Она ничего не доказывает. Тетрадь — вчера. В Палате ответить не захотели.

Матвей поставил бочку ровно, провёл ладонью по доске, проверяя, не капает ли.

— Ремезу сказала?

— Пока только попросила проверить дату.

— А он что?

— Примет завтра.

Матвей вытер мокрые руки о тряпку.

— Он всё ещё тебя принимает.

Она поняла, что не следует объяснять это качеством своей работы.

— Ты можешь посмотреть тот верхний ход? Не спускаться. Только узнать, открывали его или нет.

— Могу. С тобой.

Вера несколько секунд молчала, опасаясь заговорить слишком быстро.

— Сколько?

— За один выход десять. На дорогу отдельно. Никаких чужих свёртков. Увидишь пост — сначала скажешь мне, потом будешь здороваться со знакомыми.

— Хорошо.

— И я могу повернуть обратно. В любом месте.

— Хорошо.

Он наконец посмотрел прямо на неё.

— Ты на это деньги найдёшь без заключения?

Вера опустила руку в карман, нащупала аптечную сдачу, уже пересчитанную на хлеб и масло.

— Найду.

Матвей поднял фонарь. Вода сочилась из-под обруча тонкой тёмной полосой.

— Тогда скажешь, когда найдёшь. И подожди минуту, помоги наклонить.

Она подошла с другой стороны, подставила колено и взялась за скользкое дерево. Вместе они повернули бочку, не пролив воды на край ступени.

Глава четвёртая. Именная награда

В приёмной Ремеза поменяли кресла. Прежние, зелёные, пахли сырым волосом, когда на них садились в мокром пальто. Новые были обтянуты коричневой кожей, и Вера по привычке провела пальцем по краю: ровная машинная строчка, слишком тугая у поворота.

— Не нравится? — спросил Ремез из дверей.

Она встала.

— Лопнет на углу. Подложку не срезали.

— Так и знал, что вы найдёте. Проходите.

Восемь лет назад он говорил ей «ты». После дела Матвея перешёл на «вы», без видимого повода, и Вера тогда решила, что это признание её самостоятельности.

Кабинет был прежний: шкафы с матерчатыми занавесками вместо стёкол, низкий стол для карт, узкое окно во двор. На подоконнике сохла глина на маленьком насосном клапане. Рядом стоял завёрнутый в бумагу хлеб.

Ремез предложил сесть.

— Как Елена? Всё собираюсь ей написать, да только приветы через вас передаю.

— Работает понемногу. Дышит хуже.

— В клинике на Верхней освободилось место. У них новый аппарат, привезли в августе. Через неделю будет врач, который умеет им пользоваться. Если понадобится направление, скажите.

— Спасибо. Я спрошу её.

— Спросите. С вашей матерью иначе нельзя.

Савелий Ремез постарел не лицом, а движениями: раньше он мог подойти к одному шкафу, на ходу передумать и повернуться к другому. Теперь сначала смотрел, потом вставал. Он извлёк из папки вчерашнее требование Белина.

— Это пришлось отложить до моего возвращения. Служба проверки не всегда учитывает характер реставрационных работ.

— Мне не объяснили, что именно я должна вернуть. По этой бумаге выходит, будто приняла исправный предмет на хранение.

— Я вижу, вы отказались. И правильно: состояние предмета до получения этим бланком не учтено, а отвечать заставили бы вас. Попросим другой акт. Нельзя подписывать то, чего не делали.

— Тарн должен был прийти четырнадцатого, — сказала она. — Не пришёл. Вчера мне сказали, что он на сверке.

— По моим сведениям, да. Он получил несколько предметов вне установленного порядка, пришлось разбираться. Ваш среди них.

— Его отстранили?

— От приёма. Не от работы вообще. Не превращайте это в арест, Вера.

На столе стояла фотография переполненного двора. Люди с бидонами, на переднем плане солдат держал деревянный ковш. Вера помнила эту фотографию ещё в другом, дешёвом багете.

— Вы тогда тоже не дожидались установленного порядка, — сказала она.

Ремез посмотрел на снимок.

— Когда воду закрывали? Да. И ваш отец три дня ругался у моей двери. У него были заказы, а я перекрыл половину Торговой.

Вера не помнила самой очереди, только как мать кипятила бельё в большом котле. Отец умер позже, от другого, и к тому перекрытию это отношения не имело.

— Больничные ведомости пришли за одиннадцать месяцев до болезни, — сказал Ремез. — С фамилиями, улицами, днями поступления. Мы проверили колодцы. Закупили то, чего прежде держали по две коробки. Люди потом спрашивали, зачем мы напугали их выдуманной эпидемией. Умерло всего сорок семь.

Он поправил хлеб на подоконнике, освобождая место для папки.

— Сорок семь — не мало. Но при восьмистах заболевших мы ожидали худшего. Теперь спорят, изменили ли мы исход или в тех ведомостях уже были учтены наши лекарства. Я не знаю. Зато знаю, что закрытый колодец безопаснее открытого.

Вера впервые услышала от него «не знаю» без раздражения.

— Мне нужна проверка бумаги, — сказала она. — И записи о том, откуда её достали. На карточке П-5.

— Что в ней вас беспокоит?

— Рука. У меня есть похожие образцы, но я не уверена.

— Чья?

Вера вынула зарисовку сшивки и маленький лист с двумя скопированными словами: «Личные записи».

— Пока не хочу ставить имя. На такой бумаге легко ошибиться.

Ремез задержал взгляд на копии, потом нажал кнопку звонка.

— Я пригласил человека, который лучше меня разбирается в описях. Посмотрите вместе. Если понадобится предмет, составим акт на временное исследование, без ответственности за состояние до получения.

Дверь открылась. Мужчина в потёртом форменном сюртуке вошёл с рулоном карт под мышкой. На носу у него остался прямоугольный след от очков; сами очки висели на тесёмке в вырезе жилета.

— Тимур Ланской, — представил его Ремез. — Военная история и документы. Вера Вельт. Вещи, которым перестаёшь верить, когда она берёт их в руки.

Ланской пожал ей руку, переложив карты.

— Я принёс описи и карты, — сказал он. — Много военных сокращений. Если не разберёте, спрашивайте: иной раз сам не понимаю, что коллеги имели в виду. Куда можно положить?

Ремез уступил им низкий стол. Служащая принесла длинную коробку, две папки и записку с номером хранилища. Сам Ремез ушёл отвечать на вызов; дверь в соседнюю комнату осталась открыта.

Ланской не стал рассматривать её копию на весу. Положил на чистый лист, пригнул угол грузиком.

— П-5 действительно обозначает Пятый, — сказал он. — Но есть складская серия с таким же сокращением. Придётся смотреть полный номер. Вы его видели?

Вера назвала сорок семь и дату.

Он записал их в свою книжку.

— Добыча?

— Именно добыча.

— Тогда нужна выездная ведомость. Здесь только приём после доставки.

Он развязал папку. Внутри лежали фотографии узких мостов, листы с размерами стрелочных переводов, копии приказов. Между ними Вера увидела лист с круглой дырой от выгоревшей печати.

— Не мочите край, — сказала она. — Волокно уже порвано по контуру. Если расправлять паром, середина выпадет.

Ланской тут же отодвинул стоявшую рядом чашку.

— Я только грузом прижимаю. А вот это можно?

Он открыл длинную коробку. На сером сукне лежала серебряная медаль с узким кольцом. Ни ленты, ни коробочки от награды не было. На обороте мелкими буквами вырезали: «Тимуру Ланскому». Ещё ниже — номер и год: 615.

Вера повернула вещь за край.

— Давно достали?

— В начале лета. Пришла вместе с жестяным футляром от документов. Бумаги ещё разбирают.

— Ваше имя?

— Похоже на то. Другого Тимура Ланского в служебных списках нет.

Вера посмотрела на потёртую пуговицу его мундира.

— Не носите?

Он чуть улыбнулся.

— За что? Пока даже благодарности не объявляли.

Ланской вернул медаль в углубление, не оборачивая больше к свету.

— Вещь настоящая? — спросил он.

— Надпись сделана до того, как она долго лежала в сырости. Металл надо проверять отдельно. Само по себе это не доказывает имя владельца.

— Здесь имеется заключение по сплаву. А имя вы тоже могли бы изменить?

Вера опустила крышку.

— Могла бы.

— Тогда тем более подождём бумаг.

Пока Ланской завязывал тесьму, в соседней комнате Ремез говорил с человеком, которого Вера не видела.

— Будущая расписка не освобождает от нынешнего долга, — произнёс он довольно громко. — В договоре указано, когда платить. Что будет написано через два года, пусть через два года и предъявляет.

Дверь закрылась, и остального она не услышала.

Ланской убрал медаль подальше от чашек и развернул опись. Напротив четырнадцатого сентября стояло «передано в нижнее хранилище», без места добычи.

— Это приём после доставки, — сказал он. — Без выездной ведомости мы с вами так и будем толковать одно сокращение. Я запрошу дубликат; если появится раньше общего ответа, сразу сообщу. Адрес мастерской у вас прежний?

Вера назвала адрес. Ланской записал его под номером карточки и оторвал листок с собственным: комната при старом офицерском собрании, телефон через дежурного до шести.

Когда Ремез вернулся, Вера уже убрала свои бумаги.

— Предмет останется у вас до предварительного заключения, — сказал он. — Сообщите, когда сможете передать. Белину я скажу.

— А Тарн?

Ремез подождал, глядя на неё.

— Сегодня уточню.

* * *

У лестницы женщина в серой шляпке спрашивала дорогу к внутренней проверке. В руках у неё была маленькая сумка, на пальцах — дешёвые траурные кольца из чёрного стекла. Дежурный объяснял, что по поводу пособия нужно обращаться не сюда.

— Мне не пособие. Мне вещи забрать, — повторяла она. — У него ключ от квартиры здесь остался. Мне сказали, из рабочего стола не выдадут без разрешения.

Вера остановилась, узнав фамилию.

— Вы к Тарну?

Женщина посмотрела на неё.

— Вы Николая знали?

— Немного. Он приносил мне работу.

Служащий перестал перебирать карточки.

— Ночью нашли, — сказала женщина. — У нижней решётки. Я с утра с одной бумажкой хожу. Там говорят, у вас, здесь — что у них. Не знаю уже, что ещё нужно.

Вера спросила где, и женщина назвала приёмную речной полиции, рядом с водосбросом. Потом снова заговорила с дежурным, объясняя, что в квартире есть второй ключ, но до утра сидеть у соседей она не может.

Вера вышла на крыльцо. Из открытой форточки кабинета Ремеза доносился телефонный звонок. Она постояла, положив ладонь на холодный поручень, затем повернула вниз по Архивной.

Ланской догнал её у перекрёстка.

— Вы обронили.

Он держал карандаш, которым она рисовала сшивку. Вера взяла его и зачем-то проверила кончик.

— Архивист умер, — сказала она.

Ланской не спросил, какой.

— Тот, что передал предмет?

Она кивнула.

— Только что узнала. Его жена пришла. Я пойду в речную полицию.

— Постойте. Одну минуту.

Он сбегал обратно, попросил дежурного позвонить в офицерское собрание и вернулся, застёгивая сюртук.

— Я с вами.

— Зачем?

— У меня там смотрели старые ведомости по перевозкам. Знают. Может, не придётся ждать до завтра.

На дороге к реке молчали. Ланской один раз отвёл её от края мостовой, пропуская конку, но спрашивать о тетради не стал.

В приёмной было жарко от железной печи. На решётке сушились две пары промокших сапог, одна на боку, с открывшейся подошвой. Писарь принимал показания у мужчины в мокром до колен фартуке. Тот повторял, что решётку поднимают каждое утро; если бы человек был там вчера, его нашли бы вчера.

Ланской переговорил с другим служащим. Веру спросили, родственница ли она, потом позволили подтвердить сведения о последнем заказе. Ей дали чистый бланк, но она попросила сначала показать карточку.

«Тарн Николай. Служащий Палаты находок». Опознание супругой. Дата обнаружения — шестнадцатое сентября, пять часов сорок минут. Под фотографией лежала отдельная полоска с описанием одежды и пустой строкой «деньги, ценности».

Вера узнала воротник: Тарн всегда застёгивал его на маленькую костяную пуговицу, наискось прорезанную иглой. Здесь воротник был оторван с одной стороны.

На прошлой неделе он сидел у её стола и ждал расчёта за папки. Вера помнила не его лицо, а вытертые ладони перчаток. На правой он сделал внутри заплатку, поэтому ткань при движении выпирала наружу. Она посоветовала повернуть заплату, а он ответил, что тогда будет тереть кожу. Они проговорили об этом больше, чем о самих ведомостях.

Теперь перчатки лежали на фотографии рядом с ремнём, расправленные для описи. Заплатка так и осталась внутри.

Вера спросила, можно ли сообщить жене, что перчатки здесь. Служащий написал что-то в карточке и сказал: после окончания осмотра получит всё, что не потребуется для дела.

— Ограбление? — спросил Ланской.

— Пока так, — сказал служащий. — Бумажника нет. Удостоверение осталось в подкладке.

— А когда он умер?

— Врач укажет. Вы по последнему месту работы?

Вера рассказала о посылке. Число, время, адрес, обещание зайти. Не произнесла ни года на странице, ни своего предположения о почерке. Служащий записал, попросил подписать.

На этот раз она прочла весь лист и подписала.

— Кому он поручил принести? — спросил писарь.

— Посыльному. Мальчик лет двенадцати. Не знаю имени.

Писарь поднял на неё глаза.

— В другой раз спрашивайте.

Вера спрятала под стол испачканные патиной ногти.

* * *

На набережной Ланской купил вразнос два стакана чая. Один подал Вере, обернув бумагой, чтобы не обжечь пальцы.

— Я доложу Ремезу, — сказал он. — Если он ещё не знает.

Она попробовала представить, как глава Палаты узнаёт о смерти своего архивиста от человека, с которым час назад обсуждал его рабочий допуск.

— Только обо мне не надо.

— Вы же дали показание.

— О нём не надо рассказывать больше, чем я подписала.

Ланской посмотрел на неё внимательнее.

— Я не следователь, Вера. Но если есть опасность для вас, её лучше назвать.

— Пока я могу назвать только человека, который принёс мне работу. И теперь он мёртвый.

Ланской не возразил. Допил чай, собрал оба стакана и вернул продавцу.

— По ведомости я всё-таки узнаю. Пришлю ответ.

Она поблагодарила. На обратном пути зашла в лавку, где брала бумагу, и купила две дешёвые кисти вместо одной хорошей. Для размокших листов требовалось несколько: если чернила поползут, нельзя будет той же кистью идти дальше.

Мать встретила её в коридоре с законченными учебниками.

— Брандт приходила. Всё забрала. Новый заказ оставила, срочный. Я сказала, ты посмотришь.

Вера приняла свёрток, положила на стол. Села, не сняв пальто.

— Мама, Тарн погиб.

Елена прислонила ладонь к дверному косяку.

— Тот, который ждал смету?

— Да.

Они помолчали.

— Что он принёс тебе? — спросила мать.

Вера вынула ключ от шкафа. На этот раз закрывать дверь перед разговором не стала.

Глава пятая. Шестое октября

С тетради сняли тканевые полосы, пересчитали листы и записали порядок швов. На стекле Вера разложила три вытащенные нитки: первая ломалась от прикосновения, две другие ещё тянулись. Елена ткнула иглой в место, где узел уходил под наклеенную бумагу.

— Не режь здесь. Иначе не поймёшь, что добавляли.

Вера перевернула переплёт. Мать подала деревянную лопаточку. Они работали до ужина, останавливаясь через каждые несколько минут. Елена уставала держать голову наклонённой, и тогда Вера относила ей лампу, поднимала стекло выше и ждала.

Первые страницы были написаны чёрными чернилами. На одной появилась фиолетовая вставка, на другой — вклеенный клочок печатного текста. Поля заполнялись позже: рука мельчала, строки поднимались к краю. Тот, кто вёл записи, не собирался выпускать книгу. Он возвращался к уже написанному и дописывал то, для чего не осталось места.

Мать больше не спрашивала, чья это рука. Положила рядом старую расходную книжку Веры, проверила три буквы и убрала обратно.

— Насколько далеко там даты?

— Девять лет.

— Значит, торопиться тебе незачем.

Вера подняла глаза. Елена держала лопаточку, но пальцы чуть дрожали.

— Мы не знаем, кто это написал.

— Я вижу. Не знаю только, когда.

Нужный раствор оказался самым слабым. От него бумага темнела, потом почти возвращала прежний цвет, а чернила не шли за кистью. Вера подвела под слипшуюся середину промокательный лист, освободила край. Сначала открылись чужие печатные строки: обрывок сводки, номер выпуска, слово «северный». Под ними шёл её собственный текст.

«Шестого октября к вечеру Лаэрна не стало. В сводке это назвали первой октябрьской войной».

Она перестала двигать кистью.

Капля собралась на кончике и упала на стекло.

— Вера, отними, — сказала мать.

Она подняла руку.

Елена дочитала сама. Потянулась к настенному календарю, но не дотянулась и попросила снять. Завтрашнее число, семнадцатое сентября, было обведено хозяйским карандашом: следовало платить за комнаты.

— Год тот же? — спросила мать.

Вера нашла его в уцелевшей строке чуть ниже. Шестьсот четырнадцатый.

Елена сосчитала дни ногтем по клеткам, убрала календарь на край стола.

— Двадцать дней. Что значит «не стало»?

— Не знаю.

— Посмотри дальше.

Следующие строки ушли с выгоревшим краем. От одного предложения осталось «на станции», от другого — «не принимали». Вера перевернула стекло. Ниже пятна сохранились две целые строчки:

«Самое страшное — я помогала добровольно».

Перед ними был пропуск, после — тёмная рыхлая бумага. Вера попробовала подсветить её с другой стороны, но увидела только переплетение волокон.

— Кому помогала? — спросила мать.

— Тут нет.

Елена подвинула к себе расходную книжку. Полистала, проверила даты и положила обратно, словно надеялась обнаружить другую руку в самой обычной записи.

— У человека, который умеет это сделать, могло быть много твоих бумаг.

— Могло.

— Но для чего ему понадобилась такая работа?

Вера могла бы состарить такую тетрадь за несколько месяцев. Откуда взять эти месяцы человеку, знавшему о недавнем платеже, она не представляла.

— Ремез говорит, Тарн передал вещь не по правилам.

— А ты думаешь, его убили?

— Я не видела тела. Там сказали — ограбили.

Мать коснулась поля страницы. Вера успела сказать, что оно сухое, но Елена уже отняла палец.

— Вымывай руки, я молоко поставила. Да поставь ты эту кисть, капает же.

— Ты прочла?

— Прочла, Вера. И сейчас сяду рядом с тобой и начну считать до октября — думаешь, не хочется? Только молоко уже тёплое, второй раз я его греть не стану. Поставь под стекло и иди.

Они ели вчерашний хлеб с тёплым молоком. Мать спросила, кто из соседей знает о тетради. Вера перечислила тех, кому показывала или говорила, и впервые обнаружила, как длинен список. Кранца в нём не было. Адель тоже. Это почему-то было хуже: люди, которых она уже обманула, ничего от неё не узнали.

— Я не пойду с этим в газету, пока не проверю, — сказала Вера.

— Газета — это потом. Начни с того, кто принимает решения о тебе. Я здесь живу тоже.