Опись будущего

Аркадий Фрост

Опись будущего

Глава первая. Чужая метка

Вера сняла с таблички последнюю стружку и смахнула её в жестяную крышку. От фамилии Рутт остался нижний край первой буквы. Под косым светом он ещё различался, и она придвинула лампу, пока в окне ещё было светло.

За стеной заработал пресс. На третьем ударе дрогнула полка с реактивами. Вера переждала, придерживая табличку двумя пальцами. Пресс остановился; внизу кто-то выругался, и работа возобновилась уже тише.

Она поддела скребком остаток штриха.

Латунь была хорошая, плотная, с розоватым отсветом на свежем срезе. Такой сплав она видела только у досрочных вещей. В верхних отверстиях сохранилась чёрная смазка, вокруг нижних металл истёрся: табличку много лет держали на двух винтах вместо четырёх. Кто-то не нашёл подходящих, а потом привык.

Вера перевернула её. На обороте стояло клеймо Палаты — корона над номером сто восемьдесят два. Ниже, отдельно, сохранились цифры: 623.

Дату трогать не требовалось. Кранц особенно на этом настаивал.

Вместо «Рутт» должно было появиться «Кранц и сын». Сыну Кранца едва исполнилось семь, но за девять лет можно было многому научиться.

Вера выбрала из коробки латунную пластинку, примерила её к подготовленному углублению и положила обратно. Слишком красная. Следующая оказалась лучше.

Вера достала оттиск, сделанный перед зачисткой. Подлинный мастер работал без разметки. Вторая буква у него уходила вверх, расстояние перед последней было теснее, чем следовало. Она перенесла эти неровности на бумажную полоску. Кранцу хотелось красивых букв; Вера собиралась сделать ему убедительные.

В дверь постучали.

— Открыто.

Кранц вошёл, боком протискиваясь между шкафом и столом. Пальто снимать не стал. С рукава упала капля на край промокательной бумаги.

— Вы говорили — к четырём.

Вера посмотрела на часы.

— Без двадцати.

— Я знаю. Карета раньше пришла.

Он поставил на свободный угол стола перчатки. Сверху лежал пакетик анисовых леденцов, насквозь пропитавший сладким запахом и кожу, и шерстяную подкладку пальто.

— Можно посмотреть?

— Пока нет.

Кранц потянулся к коробке с печатями. Вера накрыла её крышкой.

— Здесь не ваши.

— Я только взглянуть.

Она вернулась к работе. Кранц некоторое время смотрел на её руки, потом начал рассматривать мастерскую. Ему не нравилось ждать стоя, но второй стул был занят книгами, придавленными доской. Сверху лежали два утюга.

— Что это у вас?

— Переплёт сохнет.

— Моя жена книги стопками ровняет. Без утюгов.

Вера промолчала. Одна из наклеенных полосок легла чуть косо. Она сняла её, скомкала и начала заново.

На полке над лампой стояла фотография. Кранц прищурился.

— Это ваша матушка?

— Да.

— Как здоровье?

Он спрашивал об этом при каждой встрече. Вера так и не поняла, помнит ли он ответ с предыдущей.

— Без перемен.

— А говорили, новые ампулы хорошо помогают.

— Помогают.

— Вот видите.

Она положила скребок и развернула чистую промокашку.

— На табличке останется вставка. Её можно будет увидеть, если снимать патину и смотреть при увеличении. Грубо чистить нельзя. Мочить тоже.

— Она будет под стеклом.

— В прошлый раз вы сказали — в семейном кабинете.

— Там и будет. Под стеклом.

Вера поджала бумажную полоску ногтем. Он уже брался за неё сам, но запнулся.

— Это точно от насоса?

— Скорее от привода. Насос был бы мокрым с обеих сторон.

— Значит, от привода.

— В заключении будет «маркировочная пластина». Я не видела самого устройства.

Кранц забрал со стола леденцы и убрал в карман.

— Сколько ещё?

— Минут пятнадцать. Потом час не трогать.

— Час?

— Я написала вам вчера.

— Да, да. Конечно.

Он отошёл к окну. Внизу завизжали трамвайные колёса. За стеклом, напротив мастерской, двое рабочих снимали с вывески голубые буквы «ДОСРОЧНОЕ СТЕКЛО». Новую вывеску прислонили к стене: «СТЕКЛО ОБЫКНОВЕННОЕ». Хозяин лавки стоял рядом и следил, чтобы не погнули раму.

— Разорился, — сказал Кранц. — А ведь полгода назад очередь была.

Вера работала тонкой иглой, не поднимая головы.

— У него всё равно половина стекла была обычная.

— Людям ведь не докажешь. Пока не разбилось, все довольны.

Он произнёс это почти с сожалением.

Лампа мигнула. Нить на секунду стала тёмно-красной, потом снова разгорелась. Вера успела отвести иглу. Снизу донёсся окрик, пресс замолчал.

— Опять на карьеры дали, — сказал Кранц. — Днём уже работать невозможно.

Вера подвинула к лампе маленькое зеркало. В отражённом свете новая надпись выглядела слишком ровной. Она ещё раз сверилась с полоской бумаги и осторожно укоротила ножку «К».

Кранц заметил движение.

— Там что-то не так?

— Теперь так.

Когда всё было готово, она выключила лампу, убрала инструменты, вытерла пальцы и сняла очки с налобной лупой. На переносице осталась вмятина.

Табличка лежала на белой бумаге. По краям сохранилась зелень, возле верхнего отверстия — старая вмятина. Новое имя казалось частью вещи, которую кто-то когда-то наспех прикрутил к работающему механизму.

Кранц наклонился. Дышал он часто, ртом, и Вера отвела табличку подальше.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Только фамилия как-то тесно.

— Вы же хотели старую работу.

— Хотел.

Он полез во внутренний карман.

— Здесь тридцать.

Вера не потянулась за деньгами.

— Осталось сорок.

— Двадцать вы получили заранее.

— Из шестидесяти.

Кранц посмотрел на табличку, потом на часы.

— Альберт сказал, вы берёте пятьдесят.

— У Альберта была треснувшая оправа.

— Такая же латунь.

Она достала из-под стола деревянный ящик и раскрыла крышку. Внутри были отдельные гнёзда, выстланные сукном. Вера начала складывать инструменты.

Кранц подождал.

— Госпожа Вельт.

Она убрала лупу.

Он положил к трём бумажкам ещё одну.

Деньги были мятые, тёплые, с тем же запахом аниса. Вера расправила их, пересчитала и прижала к краю стола стеклянным грузиком.

— Заберёте через час.

Кранц потеребил лацкан.

— Есть ещё одна маленькая просьба.

Вера посмотрела на него.

— Покупатель здесь, — сказал он. — Внизу.

Несколько секунд слышно было только, как остывает лампа.

— Какой покупатель?

— У нас всё согласовано. Она хочет услышать от специалиста. Пять минут.

— Вы сказали, это для вашего кабинета.

— Там она и будет стоять. Пластина. Я ведь не сказал, что продаю пластину.

Он взял со стола перчатки.

— Госпожа Фальк входит в дело. Теперь будете знакомы.

Кранц вышел, не дожидаясь ответа.

Вера отодвинула деньги. Под ними на промокашке осталась влажная полоса. Она накрыла табличку папиросной бумагой, сняла её, снова накрыла. Потом выдвинула верхний ящик.

В ящике лежали квитанции, три марки мелочью и аптечный листок. Против шести ампул фармацевт поставил тридцать шесть. Раньше там было тридцать; прежнюю цену он зачеркнул, оставив различимыми обе цифры.

На лестнице послышались шаги.

Госпожа Фальк оказалась маленькой сухой женщиной в серой шляпке. Поднимаясь, она держалась за перила обеими руками. Кранц поддерживал её за локоть, и она осторожно высвободилась, едва переступив порог.

— Простите, у вас так высоко. На втором этаже тоже ваша мастерская?

— Там шьют обувь.

— А я уж думала, ошиблась.

Она сняла перчатку. На среднем пальце виднелась широкая мозоль от пера.

— Адель Фальк. Я вела счета у братьев Гесс. Теперь уже не работаю.

Вера назвала себя и переложила придавленные книги на шкаф. Госпожа Фальк села, поставив сумку на колени.

— Мне не хотелось покупать вслепую, — сказала она. — Господин Кранц объяснил, что вы работаете с Палатой.

— У меня есть допуск к реставрации.

— Он висит, — вмешался Кранц, показывая на рамку у двери. — Здесь каждый год продлевают. Просто так не дадут.

Госпожа Фальк поправила очки.

— Я вижу. Можно посмотреть саму вещь?

Вера раскрыла бумагу.

Старуха не стала брать табличку. Долго смотрела на неё, потом достала из сумки маленькую записную книжку.

— Клеймо сто восемьдесят два?

— Да.

— А выработку можете подтвердить?

— Только по приложенной карточке. Пятый участок, северный отвал. Его я не проверяла.

Госпожа Фальк кивнула и что-то отметила.

— Где именно нашли, мне не так важно. Я хотела бы знать, не привинтили ли туда потом чужую пластину. На фотографии механизма его названия не разобрать.

Кранц пошевелился возле окна.

— Там пыль, я вам объяснял. Фотографировать на месте непросто.

— Я помню.

Госпожа Фальк продолжала смотреть на Веру.

Вера потянула к себе бланк.

— Я могу подтвердить подлинность самой вещи. Состав сплава, следы крепежа, остатки смазки. Где она стояла, без устройства не определишь.

— Но имя на ней настоящее?

Внизу с грохотом открыли ворота. Оттуда пахнуло нагретой кожей и клеем. Кто-то звал сапожного мастера; тот отвечал, что уже спускается.

Вера смотрела на аккуратно починенный шов на перчатке госпожи Фальк. Нитка была темнее кожи. Сама перчатка хорошая, просто очень старая.

— Поздних изменений надписи я не обнаружила, — сказала она.

Кранц выдохнул через нос.

Госпожа Фальк сняла очки, протёрла стёкла.

— Спасибо. Это я и хотела выяснить.

Она не улыбнулась, не стала говорить, что всё теперь будет хорошо. Спрятала книжку, надела очки и спросила, когда можно получить заключение.

Вера заполнила бланк, поставила дату: 14 сентября 614 года. В строке «Состояние» написала: «Следы длительной эксплуатации, местная коррозия». Ниже добавила уже произнесённую фразу.

На букве «ж» перо зацепилось за волокно. Она привычно вернулась к левому штриху и достроила его коротким крючком.

— Мой сын говорит, я тороплюсь, — сказала госпожа Фальк, пока Вера сушила подпись. — Но дальше всё дорожает. Скоро на мои деньги и половины доли не купишь.

— У нас весь расчёт на оборудование, — отозвался Кранц. — Сейчас вложиться, осенью поставить. А к указанному сроку уже своё производство.

Госпожа Фальк прикрыла сумку ладонью.

— В договоре я это прочла.

Вера приложила личную печать. Когда подняла её, на бумаге осталась чёткая буква «В» в овале.

Кранц помог госпоже Фальк встать. На пороге та задержалась.

— Не завернёте ещё раз? Я боюсь задеть.

Вера взяла чистый лист, сложила его вдвое и сделала жёсткий конверт с закладными уголками. На этот раз перчатка не касалась металла.

— Так можно держать за края.

Она придержала конверт, прежде чем отдать.

— До пяти не вынимайте. Покрытие ещё сохнет.

— Благодарю.

Они ушли. Кранц прикрыл дверь снаружи, но язычок не попал в замок. Вера дошла и закрыла сама.

На столе лежала полоска с образцом чужого почерка. Она провела по ней ногтем, сложила пополам и бросила в печную топку. Спички находились рядом. Вера зажгла одну и дождалась, пока огонь дойдёт до сгиба.

* * *

К половине шестого дождь кончился. Вера надела пальто поверх рабочего платья, заперла шкаф с заказами и спустилась на улицу. Сорок марок лежали отдельно от мелочи, в плоском отделении сумки.

Возле стекольной лавки уже поставили лестницу. Рабочий наверху никак не мог попасть винтом в отверстие старой рамы. Хозяин снизу объяснял, что попадать нужно левее.

— Сам вижу, — отвечал рабочий.

Из пекарни вынесли противни. Под навесом стояли добытчики в одинаковых пыльных куртках, хотя утром шёл дождь. Сапоги они обстучали о край мостовой; на мокрых камнях лежали белые крошки. Один держал завернутый в тряпицу шар величиной с яблоко. Когда он перехватывал тряпицу, внутри что-то слабо позванивало.

Трамвай прошёл мимо, не остановившись: на задней площадке висела табличка «До депо». По мостовой потекла мутная вода из водосточной трубы. Вера дождалась, пока проедет грузовик, и перебралась через улицу.

У лавки Жака торговали готовыми будущими портретами. Их раскладывали на бархате, хотя рамки были в основном новыми. На одном снимке трое мужчин стояли возле автомобиля с плоским капотом. Лицо крайнего было похоже на лицо продавца.

— Родня? — спросил кто-то из покупателей.

— Кто ж их знает. Может, внук. Может, я сам. Берите, пока недорого.

Вера свернула за угол.

Там ремонтировали колодец городского питания. Из-под снятой крышки тянуло тёплым сырым воздухом. Над траншеей положили доски, и мальчишка в форменной куртке удерживал прохожих, пока двое мастеров протягивали толстый кабель. Он поворачивал круглую красную дощечку то одной, то другой стороной, хотя обе были красными.

— Коротко будет, — сказал один из мастеров.

— Здесь надставим.

— Опять здесь? На схеме нет соединения.

— Ты схему в карман сунь, а то намочишь.

Веру пропустили по доскам. Она придержала подол, стараясь не смотреть на чёрную воду между ними.

Дальше улица спускалась к железной дороге. Над складами висела светлая полоса пустыни. После дождя её края казались ближе, чем обычно. С добычных участков шёл состав: низкие открытые платформы, несколько закрытых вагонов Палаты и пассажирская теплушка в хвосте. На одной платформе под брезентом поднималась высокая прямоугольная глыба. Ткань сбилась на углу, обнажив кусок стены с голубым кафелем.

Вера проводила состав взглядом. Такой кафель ей приносили зимой: гладкий, тонкий, слишком прочный для ручной работы. Хозяин хотел вырезать из него столешницу. Она тогда отказалась — не нашлось подходящего инструмента.

В аптеке очередь стояла до двери. Вера приготовилась ждать, но мальчик за прилавком увидел её и позвал фармацевта.

Тот вышел из задней комнаты, поправляя рукава.

— Вы заказывали шесть?

— Да.

— Хорошо, что пришли. После вас ещё спрашивали.

Он вынул из ящика коробку, развязал бечёвку и показал ровные гнёзда с ампулами. Вера пересчитала их, хотя делала это каждый раз и ещё ни разу не обнаружила ошибки.

— Тридцать шесть, — сказал фармацевт.

— Я помню.

Она протянула деньги. Он поискал сдачу, положил четыре марки на блюдце.

Вера убрала их в сумку.

— На следующую неделю такую же коробку оставить?

— Я скажу в понедельник.

Фармацевт задержал палец над книгой заказов, затем закрыл её.

По дороге домой она купила хлеб и две мягкие груши. Продавец предложил третью с помятым боком, бесплатно, и Вера отказалась, но он всё равно положил её сверху. Уже у перекрёстка она вернулась и доплатила.

* * *

Мать сидела у окна с разобранным учебником. На подоконнике сохла тряпочка, рядом стояла чашка с клеем. Под ногами лежала раскрытая коробка со школьными тетрадями.

— Ты опять взяла работу, — сказала Вера.

— Это не работа. У госпожи Брандт мальчик второй раз корешок оторвал. Я обещала.

Вера поставила сумку, подняла коробку с пола и заглянула под крышку. Учебников там было четыре.

Мать не стала ничего объяснять. Вынула изо рта иглу и воткнула её в подушечку.

— Закрой, пожалуйста, окно. Оттуда опять пылит.

Вера закрыла раму. У нижней петли облупилась краска, и на подоконник упала длинная белая чешуйка. Она подобрала её.

— Я попрошу Келя посмотреть.

— Не надо пока. У него жена родила.

— Петлю он всё равно не сам сделает.

Мать отодвинула клей.

— Купила?

Вера достала аптечную коробку и поставила рядом с чашкой. Мать посмотрела на бечёвку, потом на дочь.

— Опять подорожали?

— Нет.

Елена провела пальцем по строке на квитанции.

— Здесь тридцать шесть.

Вера сняла пальто и повесила на крючок.

— Это с прошлой недели. Я не сказала.

— Ты могла взять три.

— Я заказала шесть.

Она ушла на кухню, вынула хлеб, переложила груши в миску. Одну пришлось повернуть помятым боком вниз. За окном, во дворе, выбивали ковёр; после каждого удара в кухне едва заметно дребезжало стекло в дверце буфета.

Мать появилась в дверях, придерживаясь за косяк.

— Я не про то, что не нужно покупать, — сказала она. — Ты сразу решаешь, что я отказываюсь. А я хочу понимать, на что мы живём.

Вера поставила чайник.

— Сегодня заплатили за большую работу. На этот раз хватит.

— Что за работа?

— Надпись на металле.

— Совсем не читалась?

— Читалась плохо.

Елена немного постояла, затем вернулась к окну. Стул под ней скрипнул.

Вера отрезала два ломтя хлеба, положила на тарелку. Села напротив и взяла незаконченный учебник. Корешок мать уже очистила; из переплёта торчали обрывки прежних ниток.

— Давай я хотя бы сшивку закончу.

— Сначала поешь.

— Чайник ещё не вскипел.

Они работали молча. Мать прижимала тетради к краю стола, Вера проводила иглу через старые отверстия. Бумага была рыхлая, и в двух местах приходилось отступать, чтобы не разорвать сгиб.

— Тебе письмо принесли, — сказала Елена.

Вера подняла голову.

— Где?

— Под коробкой. Я убрала, чтобы клей не попал.

Конверт был серый, без обратного адреса. Имя написали крупно, с сильным нажимом. Вера узнала руку прежде, чем вытащила листок.

«Я теперь в Лаэрне. Комнаты Штайна, задний двор, третья дверь. Матвей».

Ни приветствия, ни даты.

Она сложила листок по прежнему сгибу.

— От кого? — спросила мать.

— По старому заказу.

Елена поправила стопку тетрадей. Вера положила конверт в карман платья и вернулась к сшивке.

Нитка затянулась слишком туго. Она ослабила узел, но на бумаге уже остался надрыв.

Вскипел чайник.

Они пили чай из разных чашек: у одной давно не было ручки, другую Елена не разрешала ставить близко к краю. Груши оказались сладкими. Мать разрезала помятую, аккуратно сняла повреждённую часть и пододвинула Вере лучшую половину.

Когда она начала кашлять, Вера поднялась за водой, но мать жестом остановила её. Подождала, пока отпустит, и сама потянулась за стаканом.

После чая Елена легла. Вера убрала стол, вымыла чашку из-под клея и закончила три учебника. Четвёртый оставила раскрытым: на внутреннем сгибе разошлась старая заплата, её требовалось сначала подклеить.

С нижнего этажа донеслось:

— Госпожа Вельт!

Вера подошла к лестнице.

— Здесь я.

Внизу стоял мальчик в форменной куртке посыльного. Большой плоский свёрток он держал обеими руками. На свёртке была серая бумага, а поперёк — две полосы белой материи с бурыми краями.

— Вам в мастерскую. Там заперто.

— Я сейчас открою.

Она взяла ключ. Мальчик пошёл за ней по коридору и, когда Вера открыла дверь, первым делом прислонил свёрток к ножке стола.

— Тяжёлый?

— Не очень. Только нельзя перегибать.

— Откуда?

Он вытащил из кармана квитанцию.

— С Архивной. Третий дом. Нижнее хранилище.

На квитанции стояло «Н. Тарн». Вера знала Тарна по двум небольшим заказам: он приносил ей папки с отсыревшими городскими ведомостями. Приносил всегда сам и долго ждал, пока она наметит цену.

— За доставку сколько?

— Заплачено.

Мальчик протянул квитанцию. Под строкой «Принял» было чисто.

Вера расписалась. Он выждал, не убирая бумагу.

Она достала мелочь и дала ему десятую марки. Мальчик сразу спрятал монету и поблагодарил.

— Господин Тарн сказал, сегодня посмотреть. Если сможете.

— Он ждёт ответа?

— Нет. Сказал, придёт.

После ухода посыльного Вера проверила, плотно ли закрыта дверь, и зажгла лампу.

Шкаф с реактивами пахнул спиртом. Со стола пришлось убрать инструменты и вытереть место, где лежала табличка Кранца. Вера сняла с подоконника плоскую доску, положила на неё свёрток и разрезала матерчатые полосы.

Серая бумага была новая. Под ней находился слой тонкой кальки, затем две картонные крышки с лентами. Ленты обуглились по краям; на одной уцелел отпечаток сургуча без печати.

Между крышками лежала тетрадь.

Вера не стала сразу её раскрывать. Осмотрела корешок, посветила вдоль обреза. Верхний угол обгорел, но бумагу не повело: вероятно, огонь погасили быстро и без воды. В глубине переплёта собралась чёрная пыль.

Она приготовила мягкую кисть, два грузика и тонкий лист для отделения страниц. Взяла карандаш, чтобы записать повреждения, и подтянула чистую карточку.

На первую страницу ушло несколько минут. Слипшийся край пришлось освобождать с обеих сторон. Наконец лист лёг на подставку.

Вверху стояла дата: сентябрь 623 года.

Вера придвинула лампу.

Она знала эти буквы. Несколько строк прочла, ещё не понимая смысла, следя за нажимом, за расстояниями между словами. На «ж» перо зацепилось за волокно, вернулось влево и достроило штрих коротким крючком.

Вера достала из стопки копию сегодняшнего заключения. Положила рядом, выровняла листы.

В тетради было написано:

«Кранц отдал мне оставшиеся сорок марок. Шесть ампул стоили тридцать шесть. Я помню обе суммы, потому что потом очень долго считала, сколько стоило бы сказать правду».

Вера ещё раз проверила дату.

Потом встала и закрыла дверь на ключ.

Глава вторая. Нижнее хранилище

Вера подвела под первую страницу тонкое стекло и приподняла её к свету лампы.

На просвет бумага оказалась неоднородной. Возле корешка шли плотные тёмные волокна; ближе к краю — ровные, почти прозрачные. Вера зарисовала их расположение. Затем надела лупу и вернулась к первой строке.

Она могла повторить чужой почерк, если ей давали достаточно времени и образцов. Один раз почти неделю училась ставить подпись человека, который делал это каждый день сорок лет. Всё равно в конце работы приходилось останавливаться перед последней буквой. Человек выводил её одним движением; Вера — двумя.

Здесь остановок она не увидела.

Буквы не совпадали с сегодняшним заключением, как два оттиска. У одного «м» правая ножка получилась длиннее. Писавший торопился, возвращался к пропущенному слову.

Вера вынула из ящика старую записную книжку. Нашла расчёт за переплёт, написанный зимой, и положила рядом.

В дверь постучала мать.

— Ты ещё долго?

Вера прикрыла тетрадь листом.

— Не знаю. Тарн просил сегодня посмотреть.

— Он придёт?

— Обещал.

Она отперла дверь.

Елена вошла, держа шаль на плечах. Посмотрела на кисти, на разложенные грузики, на два листа, сдвинутых вплотную.

— Что с бумагой?

— Не встречала такой.

Мать наклонилась. Вера придержала её за локоть, отодвигая от края стола.

— А шили её дважды, — сказала Елена. — Посмотри у нижней ленты. Старые отверстия рядом.

Вера подвела туда зеркало. Возле стежков действительно темнел второй ряд проколов. Он уходил под обгоревший край корешка.

— Новую обложку ставили, — сказала она.

— Или листы добавляли. Не спеши мыть, сперва всю сшивку разбери. Я однажды так тетрадь угробила: клей размочила, а бумага расползлась по старым проколам.