Нувола

Арина Скворец

Нувола

Глава 1. Крольчиха в шляпке

«Почему?»

Пушистые лепестки ушек вздрогнули и навострились, уловив нарастающий шум.

«Почему кролик?»

Шум приближался. Приближался к её норе.

«Это не жизнь. Одно сплошное выживание. Да и как только кроликам удаётся выживать в этом сыром осеннем лесу? Каждый день холодает всё больше, еды всё меньше. И что ещё хуже: для кого-то еда — они сами. Волки, лисы, совы и… Кто ещё может вести за мной охоту? О-ох, будто жителей деревни было недостаточно!»

Неведомый зверь остановился у её укрытия, да так резко, что в нору посыпались тухлые листья. Её сердце заколотилось — но не от страха, а от раздражения. Она с таким трудом вырыла эту нору минувшей ночью... Её белоснежные лапки стали серыми от земли! Что за бессовестный хищник посмел всё испортить?

— Лис! — донёсся отчаянный писк с поверхности. — Он хочет меня погубить! Помогите!

«Что поделаешь, лес полон лис, — подумала крольчиха. — И всем им, как ни крути, тоже надо выживать...»

— Может, уже угомонишься, малявка? — зловеще произнёс лис. — Посмотри-ка вокруг, перед тем как я откушу твою визгливую голову. Кого-нибудь видишь? То-то же. Все звери и птицы прячутся от меня в своих норах, дуплах и гнёздах. Никто из них не осмелится рискнуть жизнью ради мышонка.

«Но этот лис — другое дело. Он не голоден. Он просто ★★★★★1».

— Ты просишь помощи у слабых трусливых созданий. — Лис поднёс остроносую морду к оцепеневшему малышу. — Таких же жалких, как ты сам.

— Да съешь ты меня уже! — пропищал мышонок.

— Только попробуй.

— Что-что? — Лис взворошил листья роскошным шафрановым хвостом, обернувшись к норе.

— Только попробуй, — повторила нора. — Но осторожно. Береги зубы. Судя по тому, что ты охотишься на маленького беззащитного зверька, их у тебя осталось не так много.

— А ну-ка повтори… — прорычал лис.

— Ещё и проблемы со слухом... После того, что случилось в курятнике фермера Морриса два дня назад?

— Откуда ты можешь знать о том, что случилось на ферме Морриса? — занервничал лис.

— Так я угадала — это был ты! — воскликнула нора. — В лесу сейчас только и разговоров, что о лисе, которого петух…

— Закрой пасть! — ощетинился лис и, сунув голову в нору по самые уши, кровожадно сказал: — Сейчас ты узнаешь, сколько у меня зубов!

— Я тебе их пересчитаю.

Нора взорвалась. Лис взвизгнул от боли и умчался прочь, фыркая обожжённым носом.

Выбравшись на поверхность, крольчиха понуро оглядела то, что осталось от её убежища.

— Ну вот, опять, — пробормотала она и, вспомнив про мышонка, подступила к пожухлым малиновым зарослям.

Зверёк горько плакал, свернувшись в тёмно-бурый дрожащий комок на жёлтой примятой сыростью траве.

— Эй… — Крольчиха прикоснулась к нему лапкой.

Мышонок подпрыгнул и юркнул в малину. Теперь безутешный плач доносился уже оттуда.

— Малыш, лис убежал и ещё не скоро выйдет на охоту, — заверила его крольчиха.

— Он нашёл наше гнездо... — проронил мышонок.

— Кто-нибудь ещё выжил?

Вместо ответа мышонок всхлипнул. Крольчиха опустила уши и устремила задумчивые красные глазки на холодные соломинки восхода, сумевшие вырваться из-под сизой тучи, предвещающей грозу.

— Идём со мной, — сказала она.

— Куда? — потерянно спросил мышонок.

— Домой, — ответила крольчиха.

— Но твой дом разрушен… — Мышонок показался из зарослей.

— Эта нора? — усмехнулась крольчиха. — Я вырыла её наспех. Мне... пришлось переждать в ней ночь. Но сейчас я хочу вернуться в свой настоящий дом. В нём найдётся место и для тебя, если только…

— Если только что?

— Ничего, — буркнула она.

Крольчиха была белой и пушистой. Но мышонок заметил, как она помрачнела.

— Эй, ты там, наверху, — донёсся хриплый шёпот из другой норы неподалёку. — Так что случилось с лисом на той ферме?

Всё вокруг стихло. Казалось, весь лес был заинтригован.

— Спросите у кур, — сказала крольчиха.

И отправилась в путь вместе с мышонком под неодобрительное, но тихое-тихое «У-у-у».

***

Мышонок шёл за своей спасительницей безмолвно и опасливо. Свалившееся на него несчастье было гораздо больше, чем он сам, но тревога предостерегала его, что предаваться горю не следовало: следовало прислушиваться к малейшему шороху — ведь на него в любой момент мог кто-нибудь напасть. Тень падающего кленового листа казалась ему парящим ястребом, мельтешащая в сухой траве куропатка — хорьком, а журчание ручья — шипением щитомордника.

— Меня зовут Ну́вола, — сказала крольчиха как бы невзначай. — А как зовут этого грустного мышонка? Ммм?

— Скуро, — буркнул мышонок.

Нувола понимала, что разговоры с ней вряд ли принесли бы ему утешение. Но утешать мышонка она не собиралась, ей и самой сейчас было непросто. Она обратилась в кролика. Она не знала, что стало с её домиком прошлой ночью. Ей было необходимо говорить о чём угодно и с кем угодно, лишь бы не думать об этом.

— Вот что я тебе скажу, Скуро, — голос крольчихи стал серьёзным, — этот гадкий лис наговорил тебе ерунды. Ты вовсе не жалкий. Ты очень храбрый мышонок.

Скуро посмотрел на крольчиху непроницаемо тёмными глазками, в которых, тем не менее, отчётливо читалось: «Издеваешься?»

— Я… — смутилась Нувола, но тотчас же нашлась: — На твоём месте я бы точно убежала при первой же возможности. Не стала бы следовать за странной белой крольчихой, способной дать отпор лису.

Скуро промолчал. Он не мог не согласиться с тем, что Нувола была странной. Этого лиса даже волки обходили стороной, а она... Что она вообще такое сделала? К тому же мышонок несколько раз видел, как Нувола пробовала ходить на задних лапах. Получалось у неё не очень.

«Либо это бешенство, либо Нувола — фамильяр ведьмы, которая живёт в нашем лесу», — подумал Скуро.

— Сколько тебе лет, Скуро? — спросила крольчиха, тщетно пытаясь найти неподозрительную тему.

— Сколько мне лет? — растерялся мышонок. — Мне недавно исполнилось четыре…

— Четыре года? — покачала головой крольчиха. — Такой маленький, а уже пережил столько лишений…

— Мне четыре недели, — нахмурился Скуро.

Нувола не обратила внимания на его замечание. Она подняла уши и села на задние лапы, превратившись в напряжённую белую струну. Она пристально смотрела в одну точку. Скуро же смотрел на линию, что тянулась через мостик, гнущий деревянную спинку над резвящимся на окатанной гальке ручьём.

За мостом, на поросшем папоротником берегу, стоял дуб, да такой огромный, что мышонок не сразу заметил дом, гнездящийся меж его корней. Исполин, расколотый надвое молнией, склонялся пышной кроной к крыше в форме слухового рожка. Бирюзовые от патины медные чешуйки черепицы топорщились от ропота округлых известняковых стен.

Нувола знала, почему её домик был недоволен: вчера ночью к ней нагрянули незваные гости. И, судя по вьющемуся над трубой белому дыму, уходить они не спешили.

— Мой домик цел. Я думала, они его сожгут… Что же они задумали? — настороженно прошептала Нувола. — Решили дождаться моего возвращения?

Воздух укутался в оглушительный раскат грома.

— Скуро! — позвала Нувола, не обнаружив мышонка поблизости. — Ау?..

— Н-не приближайся ко мне, — раздался голосок Скуро из-за булыжника у моста. — Я знаю, что ты фамильяр!

Крольчиха недоуменно склонила голову набок.

— Кто-кто?

— Взрываешь норы, ходишь на двух лапах, говоришь что-то непонятное… — Мышонок поёжился под тяжёлыми каплями. — Ты прислуживаешь ведьме!

Крольчиха усмехнулась и всплеснула передними лапками:

— Что ж… сдаюсь. Ты меня раскусил. Но почему ты прячешься? Неужели боишься моей хозяйки?

— Матушка рассказывала, что ведьма забирает мышат из гнёзд, если они себя плохо ведут. А потом готовит зелья из их шкурок!

Если бы гром не приглушил безудержный зловещий хохот Нуволы, Скуро тут же бросился бы наутёк.

— Не обижайся, малыш, но твоя матушка была той ещё сказочницей, — сказала крольчиха, запыхавшись от смеха.

Скуро хотел возразить Нуволе, но... вспомнил другие рассказы матушки.

О маленькой мышке, которая не слушала матушку и выпрашивала у белки орехи: белка рассердилась и отгрызла мышке хвост.

О мышатах, которые не слушали матушку и громко пищали: бурундук услышал их, засунул мышат за щёки и унёс в свою нору.

О мышонке, который не слушал матушку и бегал под дубом: сойка уронила жёлудь на непоседу, и он умер.

Страшные истории, на которых Скуро был воспитан, почему-то уже не казались ему такими правдоподобными. Вместе с тем самой неправдоподобной ему казалась история, в которую он ввязался сейчас.

— Взгляни-ка на это, Скуро, — сказала Нувола, когда они остановились у замшелой двери домика.

Крольчиха постучала задней лапой по дорожке из белого вещества, уже начавшего таять под натиском растущей у входа лужи.

— Соль! — прыснула со смеху Нувола. — Её рассыпали жители деревни. Невежды, они всё ещё верят, что от ведьм можно защититься с помощью подобной ерунды.

— Чем жителям деревни насолила ведьма? — робко спросил мышонок.

— Я как раз собираюсь расспросить их об этом, — со вздохом сказала крольчиха. — Они поджидают мою хозяйку внутри.

— Тогда, может, мы тоже её подождём? — попятился от двери мышонок.

— Она улетела в Литлпит за травами, — выкрутилась Нувола. — Пока хозяйки нет, я за неё. Следуй за мной. Тише мыши. Хорошо?

Скуро кивнул. Обогнув домик, крольчиха и мышонок прокрались через приоткрытую, не до конца выломанную заднюю дверь, негромко пожаловавшуюся хозяйке на покосившуюся створку.

Оказалось, что возвращения Нуволы ждал только один человек: детина, дремлющий у камина в плетёном кресле из ивовой лозы. Его звали Вилли Зудсторм. Или как он сам себя звал — Землекоп Вилли Зудсторм. Вилли любил ямы и любил их копать, но почти всю прошлую ночь ему пришлось закапывать тех, кто ему за это платил. И сейчас, во сне — возможно, самом безмятежном сне в своей жизни2 — он крепко прижимал к себе лопату, которой ему было велено выкопать самую-самую глубокую яму для ведьмы, устроившей чудовищный пожар в деревне Гримснест.

Отец Цистус — настоятель деревенского храма, до вчерашнего вечера управлявший сиротским приютом «Минотавр», — основательно подготовил Вилли к поединку. Он не пожалел соли и сделал для Вилли красивое ожерелье из головок чеснока. Ещё отец Цистус вручил Вилли мелок, которым землекоп нарисовал круг на дощатом полу домика. Правда, Вилли не окружил себя им, а накорябал его рядом с креслом. И добавил к кругу лучики, чтобы он был похож на солнышко.

— Ох, Вилли, — покачала головой крольчиха. — Как они могли так с тобой обойтись? Бросили здесь совсем одного, оставили мне на растерзание...

— Ты прогонишь его, как злого лиса? — спросил мышонок.

— Что ты, Скуро, — махнула лапкой Нувола. — Это землекоп Вилли. Он хороший. Только взгляни на него, у меня лапа не поднимется его вытурить. Пусть себе спит.

— И... что мы будем делать?

— Искать красную шляпку.

Поиски шляпки не клеились. В домике царил самый настоящий погром. Нувола то и дело отвлекалась, подавленно осматривая руины жилища, которое ещё недавно было таким уютным.

— Зелья, растения… — вздыхала крольчиха, перебирая лапками клочки и осколки. — Коллекция призраков, любимый сервиз... Ох, Скуро, только посмотри, что они сделали с книгами! Не пощадили ни один свиток, ни один гримуар!

— Сокрушаешься так, будто все эти вещи принадлежат тебе, а не ведьме, — пробормотал Скуро, безуспешно высматривая шляпку в волшебном бардаке.

Сетования Нуволы становились всё более эмоциональными, Скуро убеждался в том, что крольчиха что-то недоговаривает, а Вилли нехотя просыпался: слух у него был чуткий, как у крота.

— Я этого так не оставлю! — плаксиво провозгласила крольчиха, окончательно разбудив Вилли. — Жители Гримснеста поплатятся за то, что сотворили с моим домиком!

— Нувола, обернись! — пропищал Скуро, метнувшись за опрокинутый котелок.

Но поглощённая обидой крольчиха не замечала опасности.

— Неблагодарные, — Шерсть Нуволы засверкала от искр. — Когда в следующий раз кто-нибудь из них прибежит ко мне за зельем от кровавого поноса, я просто возьму и — ах!

Нувола едва успела увернуться от лезвия лопаты и, развернувшись в прыжке, приземлилась на груду израненных книг.

— Вилли! — вскрикнула крольчиха. — Это же я, Нувола! Помнишь, как я вылечила твою грыжу? А как спасла тебя от простуды прошлой зимой? Вилли?

— Кроличий суп… — с аппетитом протянул Вилли, занеся лопату над головой.

Нувола отпрыгнула в сторону. Лопата обрушилась на растерзанный гримуар «De cavernis talpinis». Взметённые ударом страницы обратились в рой солнечных зайчиков и накинулись на обидчика. Вилли ревел и отмахивался от них, как медведь, потревоживший осиное гнездо, но его лопата была бессильна против неуловимых бликов. Их ослепительные всполохи облепили Вилли с ног до головы и стали последним, что землекоп увидел в своей жизни. Потерявшись в пространстве, он жалобно завыл, заметался по домику, врезался в шкаф с зельями, лишился чувств и рухнул на пол. Шкаф отдал последний салют из битого стекла и смешавшихся зелий — и низвергся на землекопа.

— Ох, Вилли… — сердобольно произнесла Нувола и отвела взгляд от печальной картины.

— Досталось ему... — тихо пропищал Скуро.

— Сейчас бы тарелочку кроличьего супа...

За окном сверкнула молния. Гром устало попросил её больше так не делать.

— Я хотела сказать, — протянула Нувола под напором взгляда Скуро, — что морковный суп был бы сейчас очень кстати.

— Ты не кролик.

— Оговорилась, с кем не бывает...

— Ты не кролик! — повторил Скуро с твёрдостью, которой Нувола от него не ожидала.

Зато Нувола ожидала, что ей будет очень неловко, если она произнесёт вслух:

— Я не кролик. Я ведьма. И я... в большой беде.

Ожидания её не обманули.

— Ведьма... — трепетно вымолвил мышонок. — Ты же не...

— Я не буду готовить зелье из твоей шкурки, — упредила его вопрос Нувола. — Ты волен уйти. Или узнать правду.

Крольчиха вскинула ушки, подскакала к большому ловцу снов, лежащему у выпотрошенной кровати, и, оттащив его зубами, охнула при виде остроконечной шляпы из красного рами, притоптанной к полу отпечатками больших сапог.

— Как же так... — с досадой сказала Нувола, заботливо погладив шляпку по тулье.

Скуро моргнул.

Крольчиха исчезла.

— Нувола? — пискнул мышонок.

Он нерешительно подошёл к шляпе и заглянул под её поля, но не увидел ничего, кроме пузатых складок ткани.

— И где же она? — спросил Скуро. — Где правда?

— Тебе решать, — донеслось из шляпки.

Глава 2. Мышонок в шляпке

Мышонка охватило замешательство. Все лесные звери, включая хищников, предпочитали обходить домик ведьмы стороной. Однако чутьё Скуро, коим были наделены все мыши, твердило ему, что один из хищников находился в непосредственной близости от него. И когда мышонок пробрался внутрь шляпы, чутьё недовольно шепнуло: «Я же говорило».

Скуро медленно полз по бездонной тулье. Его лапки подкашивались от страха. Нуволы и след простыл, и мышонок не мог отделаться от мысли, что ведьма одурачила его, чтобы скормить своему волшебному головному убору.

— Вот тебе и правда, — пробухтел Скуро. — У лесного мышонка одна судьба: быть съеденным. Не лисом, так шляпой...

— Вообще-то она питается гиперпространственной молью, — прозвучал возмущённый голос Нуволы где-то рядом. — Ты чего так долго? Я уж думала, ты в лес вернулся.

Мышонока обняла мягкая непроницаемая темнота. Скуро попытался сделать шажок вперёд, но невидимая преграда не пропустила его. Мышонок покорно отступил.

В глазах Скуро вспыхнули отражения белых искр, прочертивших на подкладке шляпы контуры дверцы размером с заплатку. Дверца отворилась со скрипом многовековой замковой двери, пережившей не одну осаду, и, пропустив мышонка, захлопнулась у него за спиной, приняв размер, не удививший бы человека среднего роста. Но для Скуро дверь была столь исполинской, что мышонок едва не свернул шею, попробовав забраться взглядом на вершину металлической рамы.

— Кхэм, — напомнила о себе Нувола.

Мышонок обернулся. На него смотрели две белые глянцевые туфельки с овальными носочками, одна из которых нетерпеливо постукивала по бордовому ковру.

— Выше, — подсказала ведьма.

Скуро пришлось встать на задние лапы, чтобы рассмотреть обладательницу высоких каблуков и белоснежного кружевного платья, надутого кринолином и утяжелённого слоями рюшей. Цвета боялись её, будто нетронутого холста: ни один не осмеливался притронуться к её коже и, в особенности, кудрям, что пышной тучкой вились над её плечами. И лишь глаза цвета костяники, зияющие на припудренном восковой белизной лице, отличали её от ожившей мраморной статуи.

Пригласив Скуро в ледяную лодочку из ладони, Нувола посадила его к себе на плечо. Мышонок осмотрелся. О том, что они всё ещё находились в шляпе, напоминали разве что крылья гиперпространственной моли, кружащие вниз с деревянных балок купольного потолка, да сладковатый травянистый аромат отвара мыльнянки, которым Нувола имела обыкновение мыть голову. Камин и небольшая чугунная люстра силились накормить круглую комнату тёплым светом, но большую его часть поглощали чёрные вельветовые занавески, скрывающие окна с видом на искажённое пространство-время. Напротив камина грелся стол из красного дерева, застеленный антрацитовой скатертью. Компанию ему составляли диван и два кресла, обитые чёрным жаккардом.

— Нравится моя шляпка? — самодовольно улыбнулась ведьма.

— Здесь всё выглядит иначе... — только и вымолвил Скуро.

— Здесь всё выглядит так, как мне хочется, — объяснила Нувола. — Ещё будучи маленькой, я заколдовала эту шляпку. Я часто пряталась в ней, когда моя грё... одна вредная фея заставляла меня учиться. Всё, что ты видишь в тулье, — иллюзия.

Нувола щёлкнула пальцами, и из вороха искр перед ней возникло псише.

— Но здесь я могу быть настоящей, — повертелась перед зеркалом ведьма.

Шляпка задрожала и закачалась из стороны в сторону, на несколько секунд превратив комнату в гремящий мебелью маятник. Нувола и Скуро упали на диван.

— Что это было?! — пискнул мышонок.

— Шляпкотрясение, — просто ответила Нувола. — Время от времени такое случается. К этому привыкаешь, как к качке на море. Просто представь, что мы в каюте, где нам ничего не грозит.

Скуро ничего не знал о море. Но он знал, что в «каюте», на столе, появилась серебряная тарелочка, полная семян, орешков, ягод и червячков!

Желудок Скуро замурлыкал.

— Угощайся, — сказала Нувола, опустив Скуро на стол. — Но помни мои слова про иллюзию. Еда не исключение. Как только мы покинем шляпу, ты снова проголодаешься.

Стоило мышонку прикоснуться к пище — шляпкотрясение повторилось, заставив Нуволу вцепиться в диван, а Скуро — в скатерть.

— Ох и штормит её сегодня, — пробурчала ведьма.

— Нувола, — встрепенулось чутьё Скуро, — твоя шляпка... куда-то движется?

— Так и есть, — сказала Нувола. — Шляпка умеет перемещаться по кротовым норам.

— Кротовым норам?

— Да, — кивнула Нувола. — Если мне нужно куда-то попасть, я прошу об этом шляпку, и тогда она исчезает в одном месте и появляется в другом. Если, конечно, хочет.

— И куда же мы... — Серебряная тарелочка вновь завладела вниманием мышонка.

Он набросился на еду.

— Туда, где меня расколдуют. — Нувола спрятала лицо в ладонях. — Если повезёт. Боги... Всё произошло так неожиданно! Я всегда ладила с жителями Гримснеста. И когда вчера ночью они обвинили меня в пожаре, я... — Она стиснула свои кудри в кулаках и уставилась в потолок. — С чего они это взяли?

Скуро перестал жевать, ожидая, что ведьма скажет дальше.

— Вчера я отметила шестнадцатый день рождения в таверне «Ноздря орка», — пробормотала Нувола. — Я провела его одна, поэтому весь яблочный пирог достался мне, — не без удовольствия вспомнила ведьма, перед тем как снова нахмуриться. — По возвращении домой я всё ещё была чертовски пьяна. Тут же уснула. Проснулась только ночью, когда за дверью послышались гневные голоса жителей деревни. Они кричали, что... что я сожгла их дома, погубила много жизней... — Нувола взглянула на Скуро так пронзительно, что мышонок вздрогнул. — Я бы ни за что так не поступила! Ты мне веришь, Скуро?

— Я едва тебя знаю, — ответил Скуро, сыто умывая мордочку.

— Справедливо, — потупила взгляд ведьма.

— Но я уже не считаю тебя злодейкой. Злодеи не угощают мышей ненастоящей едой, — с благодарностью сказал Скуро.

При этих словах Нувола приободрилась, но мысленно пообещала себе, что когда-нибудь обязательно поведает Скуро о лабораторных мышах. Не сегодня.

— Когда я поняла, что происходит, — продолжила она свой печальный рассказ, — жители деревни уже пытались выломать дверь. В кромешной тьме я не нашла шляпку и кинулась к шкафчику с зельями. Я хотела принять зелье невидимости, — голос Нуволы истончился до комариного писка, — но перепутала склянки! Вместо зелья невидимости выпила оборотное!

— Это плохо. Да?.. — промямлил Скуро, неумолимо погружаясь в сон.

Мышонок впервые увидел, как лицо ведьмы залилось краской.

— А ты как думаешь? Я, Нувола Уайлд, самая грозная ведьма Фарпитсгейта, превратила себя в кролика! Да если слухи об этом поползут по стране, все эти завистливые невежды, смеющие называть себя ведьмами и волшебниками, поднимут меня на смех!

Нувола вдавила лицо в диванную подушку.

— Но сплетни — это ещё не самое страшное, — промычала она из-под всклокоченных кудрей. — Оборотное зелье очень мощное. Одной капли достаточно, чтобы обратиться в любое существо на целый месяц. А я залпом выпила всю склянку! — Ведьма издала мученический стон. — Если не найду способ расколдовать себя, лет сто проведу в таком обличье. Эти бесполезные лапы, этот нелепый хвост, уши... Какое унижение!

— Что же такого унизительного в лапах и хвосте? — осуждающе спросил Скуро сквозь сон. — И особенно в ушах...

— Не обижайся, Скуро, — тяжело вздохнула Нувола, отряхивая подушку от крыльев моли. — С ушами и хвостом я ещё могу смириться, но без рук мне не приготовить ни одного зелья, в том числе и антиоборотного. И ещё одна проблема: теперь все существа, чья связь с природой слаба, не понимают, что я говорю. Хотя... они и прежде меня не понимали.

— Белые ушки... ба-бах... — пролепетал мышонок.

— Поэтому я обсуждаю свои проблемы с мышью, — тихо проворчала Нувола. — И уповаю на помощь вредной феи-грёзной. Кролик... Почему именно кролик?

— Шляпа? — прозвучал вопрос снаружи.

От голоса, который его задал, Нувола покрылась мурашками и подскочила на диване, а Скуро проснулся и прижал уши, превратившись в прежний ожидающий неприятностей комок нервов.

— Вы устроили весь этот шум из-за какой-то шляпы? — вопросил голос ещё раз.

Голос был женским. И низким, но наделённым такой истеричной звонкостью, что от него инстинктивно хотелось держаться подальше, как от огромной весенней сосульки, готовой обрушиться на голову беспечного прохожего в любой момент.

— Но это та самая шляпа, госпожа Даст, — сказал робкий девичий голосок. — Вот, взгляните.

По кислому лицу ведьмы Скуро понял, что у неё не было ни малейшей охоты покидать свою обитель иллюзий.

— Нувола, мы точно переместились куда надо? — прошептал мышонок, ощущая, как нарастает беспокойство извне.

— Хотела бы я сказать, что ошиблась замком, — процедила Нувола и пошла к выходу из шляпки.

Эта дистанция давалась ей тяжело. Каждый новый шаг Нуволы отчаянно желал оказаться на месте предыдущего.

Скуро начал переживать, что за пределами шляпы его не ждало ничего хорошего. Однако неутешительные догадки страшили его не так сильно, как перспектива остаться в красной пожирательнице гиперпространственной моли в полном одиночестве. Мышонок не мог быть уверен в том, что шляпка не попробует разнообразить свой рацион мелким грызуном. Поэтому он бросился вслед за ведьмой и прошмыгнул в дверь за секунду до того, как она со ржавым скрежетом затворилась.

Глава 3. Центелла

— Признавайтесь, чья это шутка?! — прогремела фея Центелла Даст, указывая на красную шляпку левым мизинцем с длинным острым ногтем3.

Шляпка, окружённая восемью мечами, съёжилась под лезвиями, словно последний боровик на чемпионате грибников.

— Это не шутка, госпожа Даст, — опять указала на очевидное седовласая помощница Центеллы. — Это шляпка госпожи Уайлд...

Помощницу звали Ликвириция Раси́н. Заострённые уши и крупные крылья были при ней, но на фею она походила отдалённо. Ещё каких-то двадцать лет назад, когда Ликвириция только начинала работать на Центеллу, сиреневые глаза помощницы светились наивностью и энтузиазмом, а чешуйки её крыльев переливались нежным лавандовым оттенком. Теперь же лицо девушки было бледным, как вербная серёжка, а её крылья стали серым балластом, ссутулившим её некогда воздушную стать. Бедняжка уже не помнила, когда летала в последний раз. Или уверенно смотрела в будущее...