Предатель. В горе и радости

Открываю шкаф. За очередными папками нахожу сейф. Руки трясутся. Кусаю ногти и ввожу дату рождения Аллы. Не принимает.

День рождение Алисы тоже. Гордей тоже летит мимо, как и наш старший сын, хотя свекр любил шутить, что все его пароли связаны с внуком.

Мои пальцы замирают в миллиметре от кнопок. Делаю глубокий вдох и использую последнюю попытку. У меня выбор между двумя вариантами — день нашей свадьбы с Гордеем и датой моего рождения со звездочкой после цифр, потому что звездочка похожа на цветочек.

А я была для Вячеслава Цветочком. И как-то раз он сказал, что “звездочка-цветочек” на клавиатуре ноутбука напоминает ему обо мне.

Сглатываю и набираю цифры под тихий писк дрожащими пальцами…

290488*

Глава 17. Сюрприз

Сейф принимает мой пароль, и у меня сердце падает куда-то в живот тяжелым камнем.

Предчувствие нехорошего нарастает, и между лопаток расползается липкое пятно неотвратимости.

В сейфе нахожу пачки из стодолларовых купюр, небольшие слитки золота, бархатный мешочек с россыпью алмазов и папку из желтого картона.

С потрепанными краями.

А в ней я нахожу фотографии.

Мои фотографии, которые я роняю на пол и пячусь в ужасе.

Какие-то снимки я вижу в первый раз, потому что сняты они не в открытую, а тайком.

И среди этого вороха моих лиц есть и моя обнаженка.

Прикрываю рот ладонью, и барабанные перепонки сейчас лопнут от давления.

И нет, это не те фотографии, которыми мы баловались с Гордеем.

Вот я переодеваюсь в нашей спальне.

А вот фотография из сауны свекров.

— Что за пиздец, — шепчу я и не узнаю свой голос.

Вот фотография из ванной комнаты спальни, в которой мы ночевали с Гордеем, когда оставались на ночь.

— Лялечка, — в дверь скребется Пастухов, — милая, прости, а, старого дурака, — икает, — я уже уезжаю.

— Христом богом прошу, — шепчу я, — уходите…

— Ляля, — голос Пастухова меняется на обеспокоенный, — хочешь поговорить?

— Уходите, — перевожу взгляд на фотографию, на которой я сижу в кафе за ноутбуком с чашкой кофе.

Мне тут восемнадцать лет. Я помню этот клетчатый шарф.

— Ляль, перепил… Серьезно, — Пастухов вздыхает. — Перегнул палку… Занесло… Господи, мне очень стыдно…

Свекр никогда ни в чем не мог мне отказать.

Всегда был добр со мной и не раз говорил Гордею, что ему со мной повезло.

— Она, что, заперлась? — слышу недовольный голос Гордея.

— Что-то не так, Гордеюшка… Что-то мне как-то не по себе, — бубнит Пастухов. — Как-то резко поплохело… И тошнит… Меня редко тошнит, Гордей, а когда тошнит, то дело - дрянь…

Смотрю на фотографии, на которых меня сняли в парке ранним утром. Я занимаюсь йогой, и фотоаппарат зафиксировал позу кошки: стою на четвереньках с выгнутой спиной.

— Ляль, — Гордей стучит в дверь.

— Я в порядке.

— Нихуя она не в порядке, — подытоживает Пастухов.

— Я слышу, что не в порядке, — мрачно соглашается Гордей. — Ляль, я вспылил…

Его отец был мной одержим, и он хранил десятки моих фотографий.

И не любил он меня, как дочь.

И как невестку тоже.

— Ляль.

— Оставьте меня, — тихо отзываюсь я.

— Ломаем дверь? — Пастухов дергает ручку.

— По-человечески вы не понимаете? — я сажусь на корточки и торопливо собираю фотографии в папку. Руки дрожат. — Я же сказала, все в порядке.

— Брешет.

— Да слышу я, — рычит Гордей. — Ляль! Что у тебя там?

— Я хочу побыть одна! — повышаю я голос и замолкаю под волной крупной дрожи. Прижимаю к губам руку, чтобы сдержать в себе спазм рвоты.

Мерзко и липко.

При встречах меня обнимал и целовал в щеку извращенец, который хранил мои обнаженные фотографии и собирал коллекцию годами, а я видела в нем второго папу.

Я не замечала в его руках, которые сжимали мои ладони и поглаживали по плечам, ничего подозрительного, а теперь я чувствую себя грязной.

Он следил за мной.

Снимал через скрытые камеры.

— Боже, — смотрю перед собой пустым взглядом. — Боже мой…

— Лиля, — вздыхает Пастухов. — То, что женщина запирается одна и вот так шепчет, верный признак того, что мы оказались в большой жопе.

Я должна уничтожить фотографии.

Никто не должен их увидеть, и эту грязь я никому не раскрою. Пусть свекр останется для всех приличным семьянином, хорошим дедушкой, любимым мужем и отцом, а не уродом, который пускал слюни на жену сына.

Только как мне теперь избавиться от Пастухова и Гордея, чтобы незаметно вынести мерзкий компромат на мертвеца, который вмиг обратился для меня в гадкое чудовище?

Глава 18. Что-то не так

— Отойди, Юр, — командует Гордей.

Вот сейчас бы я не отказалась от того, чтобы мой дорогой муж сидел бы и страдал в библиотеке, но нет. В нем включились какие-то мужицкие инстинкты, которые говорят, что жена какая-то странная и нельзя ее оставлять в запертом кабинете.

Мужицкие инстинкты вообще работают очень загадочно.

Поговорить с женой о измене? Нет, мы против того, чтобы нам истеричная баба ебала мозги. Это нас раздражает.

Жена затихла за дверью? Включаем тревогу и прем напролом.

— Ладушки, — отвечает Пастухов, — отползаю. Какой ты суровый, Гордеюшка.

Я резко поворачиваю ключ в замочной скважине и распахиваю дверь.

Немая сцена. Пастух сидит на полу в стороне, привалившись к стене, а Гордей напротив меня в нескольких шагах готов кинуться выбивать дверь.

— Что с тобой не так? — смотрю на Гордея.

И если он может меня заткнуть, отодвинуть в сторону, когда ему не хочется говорить, то я лишена такой силы.

У меня не выйдет его просто выгнать. Он просто положит на мое требование большой и толстый.

— Это с тобой что-то не так… — глухо отзывается он.

Какой внимательный козел.

А с ним рядом еще и Пастухов, который тоже не уйдет, пока не нажрется грязи. О, вот он точно будет в восторге от того, что Славик снимал невестку на скрытую камеру.

— Я повторяю, — недобро щурюсь. — Я в порядке и хочу побыть одна. Это так сложно?

А женщина в нашем мире не имеет права побыть одна. Это мужики у нас могут требовать того, чтобы их не трогали, а мы — нет.

— Ладно его, — Пастух фыркает, — но меня-то за идиота не держи, дорогуша.

Я перевожу на него взгляд, и он замолкает, подозрительно прищурившись.

— Задержался я, кажись, — понижает голос, не отводя от меня взгляда. Тяжело поднимается, — нет, не полезу я к тебе, Лиля. Что-то там у тебя… — он вытирает лоб ладонью, — что-то… не хочу даже знать…

Видимо взгляд у меня вышел очень говорящим и многозначительным, раз наглый толстяк решил, что ему пора валить.

Ну, хоть он не совсем тупой.

Разворачивается и плетется прочь, покачиваяюсь из стороны в сторону:

— Ну его… Ну его… Задержался… И зря…

Оглядывается на меня и медленно моргает, шепнув:

— Резко стало не до смехуечков.

Пастухов скрывается на лестнице, а Гордей, отодвинув меня в сторону, заходит в кабинет. Недоуменно озирается по сторонам поисках причины, из-за которой он уловил во мне тревогу, и оборачивается на меня.

Я успела спрятать папку в сейф, быстро и бесшумно прибраться.

Щурится.

Я скрещиваю руки на груди и вскидываю бровь, пряча за надменностью отвращение, которой пожирает меня изнутри.

— Что не так? — хрипит он.

— Все так.

— Не юли. Что с тобой?

— Тебе покурить не надо? Побыть одному? А еще тебе не мешало проспаться.

— Что-то не так.

— Все так. Я, как и ты, имею право запереться одна и подумать.

— Над чем? — Гордея покачивает, но он не отводит от меня горящих, как в лихорадке, глаз.

— Над смертью твоего отца, над твоей изменой, над беременностью Верочки и нашем скором разводе, — твердо чеканю каждый слог, скрывая в пренебрежительном тоне липкую грязь.

Гордей молчит, и через несколько секунд тяжелого мыслительного процесса в пьяном мозге, выдает итог:

— Нет, тут что-то другое. И это тебя… Аллочка… так завела, да?

— Я не буду с тобой вести сейчас разговоры по душам, Гордей. Ты пьяный, отвратительный урод, которому можно еще ко всему прочему похрюкать, чтобы полностью соответствовать образу.

Я хочу его оскорбить намерено. Я хочу, чтобы он ушел, но он, мудила, игнорирует мои грубости и продолжает всматриваться в мое лицо.

Я не уверена, что я бы раскрыла карты не будь его измен, а сейчас тем более не хочу делиться откровением, что все эти годы его отец пылал совсем не родственными чувствами.

Да и толку делиться этой грязью?

Он же мертв, а меня ждет развод.

Господи, это нечестно, что на меня, обманутую женщину, навалилось столько мерзости, будто вселенная намекает, что слезы из-за измен мужа — глупости. Это только вершина айсберга, и самое противное — это то, что я не смогу, просто не смогу ни с кем поделиться этим.

Как мне теперь смотреть в глаза свекрови? Я ни в чем не виновата, но ее муж хотел меня, и в нашем браке с Гордеем он мог быть очень близко ко мне.

А я ничего не подозревала.

Я, как восторженный щенок спаниеля, видела от свекра лишь заботу, отцовскую любовь и радость за сына, что он так удачно выбрал себе жену.

Вот тебе и Цветочек.

— Уже поздно, — в кабинет заглядывает моя мама. — Я думаю, что пора всем спать.

И никто не подозревал.

Чему я удивляюсь? Я же, например, не думала, что Гордей может мне изменять. Мои дети о таком не думали, наши родители, а на деле оказалось, что мой муж вполне способен на мерзости.

Весь в отца.

Удивительно. Один штрих, и все изменилось. Я теперь не хочу оплакивать свекра, который обратился из хорошего человека в тихого извращенца.

— У нас тут разговор не окончен, — Гордей пошатывается.

— Завтра поговорите, — мама тянет меня за руку. — День был сложным, а говорить надо на трезвую голову, Гордей.

—Ты что-то скрываешь, дорогая, — цедит сквозь зубы Гордей. Над бровью вздувается венка гнева. — Я тебя хорошо знаю, чтобы понять это.

Глава 19. Как же я ошибалась

— Что между вами происходит? — шепчет мама.

— Все, мам, спокойной ночи, — мягко толкаю ее к двери.

— Папа тоже ничего не говорит, — сердито отмахивается. — Прекрати, Лиля.

— Он мне изменяет, — шиплю в ее лицо. — Вот что происходит. Изменяет с бывшей одноклассницей.

Мама недоуменно моргает, а затем прижимает к губам пальцы и опять моргает.

Отказывается верить.

Мы же такая красивая семья, а муж у меня — золотой мужик, хорошо воспитанный прекрасным отцом.

Разве Гордей мог?

— Господи, — мама сипит. — Может, ты ошибаешься?

— И все остальные разговоры потом, мам, — вновь подталкиваю ее к двери.

— Ляль… Ты не руби так все сразу…

— А я рублю? — приближаю свое лицо к ее. — Я эти дни как в аду. Ничего я не рублю, но развод будет. Ясно? К черту эту семейку.

— Алису точно удар хватит, Ляль… Она же…

Меня внутри передергивает от имени свекрови, перед которой я чувствую дикую нелогичную вину, стыд и страх, что будет с ней, если все вскроется.

Не хотела бы я узнать, что, например, Гордей хранит голые фотографии жены нашего сына Льва.

— Давай, мам, — мне все же удается вытолкнуть маму в коридор. — Я хочу спать. День, как ты сказала, был тяжелым.

Понимаю, что в полумраке в шагах пяти стоит Гордей и тяжело дышит. Мама смотрит в его сторону, потом на меня и торопливо уходит, что-то невразумительное буркнув себе под нос.

Закрываю дверь на защелку, которую при желании снаружи можно без труда открыть. Во всем доме — только в кабинете свекра стоит замок, который закрывается на ключ.

И теперь понятно почему.

— Открой дверь, Ляля, — раздается тихий голос Гордея, который медленно давит на ручку с другой стороны.

— Теперь твоя очередь мне мозги жрать? — сжимаю защелку, которой не позволю провернуться. — Мы все для себя уяснили, Гордей.

— Пап, — раздается тихий сонный голосок. — Ты еще не спишь.

— Нет, не сплю, — вздыхает Гордей, — а ты чего не спишь?

— Вот проснулась. Мама спит уже?

— Да, — Гордей лжет.

— Идем к нам, — тихо предлагает Яна. — Не буди ее. Она сегодня очень устала.

— Да, знаю.

Отпускает ручку, которая с тихим скрипом возвращается в горизонтальное положение. Я хочу выскочить в коридор с криками, что я не сплю и самой спрятаться в комнате с детьми от Гордея, но я же, благородная душа, решила лишний раз не травмировать детей.

Хотя бы в первую неделю после смерти дедушки.

И они любят Гордея, и сейчас он им нужен, чтобы залечить раны. Даже пьяный очень нужен.

— Потом к утру вернешься к маме, — шепчет Яна.

Раздается тяжелые шаги, а закусываю губы до боли.

Пытаюсь отдышаться. Дом свекров для меня уютным гнездышком, в котором я могла отдохнуть, расслабиться, а теперь я хочу его сжечь, и начала бы я с нашей Гордеем комнаты.

Как я могла так обмануться?

Выдыхаю. Лезу в комод. Из верхнего ящика достаю пилочку, маникюрные ножнички и решительно иду в ванную комнату.

Судя по ракурсу на одной из фотографий, камера спрятана в душевой лейке.

Я хочу проснуться. Пусть все это будет кошмаром, но я вскрываю диск, на котором центральный выпуклый и зеркальный кружочек теперь не кажется просто частью дизайна.

Так и есть.

Под зеркальной круглой штучкой спрятана маленькая камера, которую я в ярости выдергиваю из корпуса и сжимаю в ладони.

Закрываю глаза.

Когда Алла мне сказала про Гордея, я думала, что хуже быть не может.

Как я ошибалась.

Как я, мать его, ошибалась.

Я оставляла этого извращенца без страха и подозрений с моими детьми. Меня начинает трясти.

Все это для меня слишком.

Я отказываюсь верить в то, что все годы доверяла тихому мерзавцу.

Да, можно сказать, что мы не властны над своими чувствами, однако у скрытых камер и слежки нет никакого оправдания.

Боже мой.

Я не боялась оставаться со свекром один на один.

— Нет, — сжимаю камеру крепче. — Нет… нет…

Он мертв. Его закопали, и я должна просто закрыть эту страницу. Мне сейчас важно уничтожить фотографии. Те, что я нашла, и те, что еще могут быть вместе с видео.

В телефоне свекра вряд ли что-то будет, потому что Алиса знала пароль, всегда могла схватить его в любой момент и без страха покопаться в нем. И сегодня с утра сидела с его смартфоном, пересматривала фотографии, рыдала и перечитывала переписки в мессенджерах. Переписки не были криминальными, подозрительными и варьировались от теплых и семейных до деловых и вежливых.

Может, в ноутбуке хранятся видео и снимки.

Как же тошно.

Или пусть все узнают, кем был на самом деле Вячеслав?

Нет. Лучше светлая печаль о хорошем человеке, чем все эти вопросы, которые сейчас терзают меня, и чувство гадливости.

Нет.

Я не хочу взглядов от свекрови, у которой, как и у меня, перевернется мир. Не хочу видеть в глаза родителей ужас, омерзение и чувство вины.

Можно, конечно, ткнуть рожей Гордея в дерьмо его отца, но… меня останавливает не желание его обезопасить.

Сейчас с камерой в руке я понимаю, что моего мужа в последнее время напрягали ласковые слова в мою сторону. Напрягали вечные советы, как быть хорошим мужем и как ему повезло.

Нет, в нем не было явной агрессии и он не огрызался на отца, но напряжение в нем было, раз я в такие моменты пыталась свести все в шутку или прибегала к убеждению, что муж у меня замечательный.

— Хватит, — цежу я сквозь зубы, не позволяя себе углубляться в мысли, от которых несет гнилью. — Хватит.

Я чувствую, что я теряю контроль и ухожу глубже в грязь, которой могу сейчас захлебнуться.

Моя жизнь была иллюзией, которая лишь чуток истончилась, а я уже задыхаюсь.

Я должна взять себя в руки, и с холодной головой уничтожить фотографии и, возможно, очистить ноутбук, а после оставить этого урода в покое. Пусть им займутся в аду. Пусть черти ковыряются во всех его грехах, а не я.

Не я.

Я живая, и я лучше буду страдать из-за неверного мужа.

Глава 20. Не туда копал

В дремоте мне кажется, что меня кто-то гладит по плечу, поглаживает ладонь, прижимается щекой к виску.

На судорожном выдохе открываю глаза.

Надо вернутся в кабинет, забрать фотографии и заглянуть в ноутбук свекра. Очистить все, а то есть риск, что правда вскроется не в тех руках.

Оно мне надо?

Выхожу в коридор. Тишина. Подкрадываюсь к комнате детей и прислушиваюсь. Улавливаю тихое похрапывание. Это Гордей.

На цыпочках крадусь по коридору.

Лучше бы я узнала, что свекр изменяет. Он тогда бы был просто козлом, как и многие другие мужики.

У кабинета притормаживаю, опять прислушиваюсь и бесшумно просачиваюсь за дверь.

Через пару минут я откладываю в сторону папку со снимками, меняю пароль сейфа на дату рождения Алисы на всякий случай.

Собираюсь с мыслями и понимаю, что ноутбука-то в кабинете нет и не было.

Вероятно,он в офисе свекра, который постоянно туда-сюда таскал, как он говорил в шутку, “печатную машинку”.

Умер-то он в офисе, в который он, вероятно, как обычно, отправился с “печатной машинкой”.

Трясутся руки.

Он мог наяривать на снимки и видео со мной, сидя за своим большим рабочим столом?

Очень даже.

А затем я вспоминаю шутливые жалобы Алисы в телефонных разговорах по поводу того, что опять Славик ушел медитировать в кабинете.

У него был неприкосновенные полчаса по нечетным вечерам после ужина в кабинете. Он запирался, говорил жене, что ему нужно уединение в тишине, чтобы очистить мозги.

Это сейчас, учитывая мои находки, понятно, что вот такое уединение — ненормально, но до всего этого…

Тридцать минут посидеть с чашкой чая в тишине и в своих мыслях? Почему нет?

И я соглашалась со словами Алисы, что у каждого человека должно быть хотя бы полчаса времени на то, чтобы спрятаться в своем уголке.

Мы же не знали, что он за закрытой дверью не только чай пьет!

И, видимо, Алиса в отместку мужу тоже выделила себе тридцать минут “медитации” в библиотеке.

— Я тоже решила, что меня нельзя тревожить по утрам за чтением, — вздыхала она. — Верно говорю, Лиля? Ишь ты, эти мужики напридумывают правил, а у меня тоже могут быть правила.

А после смеялась.

Боже, какой изврат.

Как сейчас мне противно. И кажется, что я чувствую выдох мертвого свекра у щеки, который шепчет:

— Гордею повезло с тобой, Цветочек.

Никакой скорби, тоски и печали.

Вот ни капельки.

Хорошо, что помер, урод престарелый. Готова прийти на могилу и плюнуть на нее. Всех вокруг убедил в том, что он милый и пушистый, что он добрый, любящий и заботливый.

И как же меня злит то, что у меня нет сейчас возможности спрятаться за Гордеем, который тоже оказался лжецом.

Мне не найти у него защиты и поддержки.

Почему мы все были такими тупыми и наивными кроликами перед болотной тварью?

Нет смысла распускать сопли.

Встаю.

Через пять минут с папкой, бутылкой с остатками виски и зажигалкой в кармане выхожу на крыльцо дома и торопливо шагаю в сторону дальнего участка сада, на котором в этом году решили выкорчевать старые кусты и деревья. Там сейчас бардак и неделю назад “любимый дедушка” устроил костер с внуками.

Было очень весело сжигать кусты, ветки, пни. Передергиваю плечами, ведь теперь смех, шутки и взгляды свекра воспринимаются иначе. Сейчас мне кажется, что он смотрел на меня липко, оценивающе и улыбался мерзенько.

Сейчас сожгу фотографии и станет легче. Должно стать.

А потом подумаю, как добраться до ноутбука.

Стою перед пепелищем под белой луной. Прижав локтем папку к ребрам, открываю бутылку с виски и делаю один глоток. Он обжигает язык и глотку, и я слышу:

— Только не ори.

— Юра, — цежу я сквозь зубы.

— Меня оставили в гостевом домике отоспаться, — вздыхает Пастухов. — Вместе с водителем, а он, блять, знаешь, чо устроил?

Я молчу и в отчаянии смотрю на луну, умоляя ее, чтобы она ударила Пастухова лунной кувалдой по голове.

— Он храпит, — цыкает Юра.

Я разворачиваюсь к нему.

— Я не вру, — пожимает плечами. В рубашке без пиджака он кажется еще толще. — Храпит громче меня. Это возмутительно. Вот я решил поспать под открытым небом.

— У меня выйдет разбить бутылку о вашу голову? — тихо спрашиваю.

— Сноровка нужна, Лиля, — спокойно отвечает Пастухов. — Серьезна сноровка. Это не так легко, как показывают в фильмах. Ты просишь у меня мастер-класс?

— Я прошу вас уйти.

— Что в папочке? — Юра взгляда не отводит. — Я никому ничего не расскажу. Честное пионерское, Лиля. Что там? Ты эту папку нашла в кабинете Славика, верно? И что там, Лиля?

— Вам не кажется, что это не ваше дело?

— Не мое, конечно, — Юра расплывается в улыбке, — но мне твой свекр не нравился, Лиля. Слишком приличный и правильный. Я бы сказал, вылизанный. Вот я и хочу подтвердить свою тонкую чуйку.

— Но это не помешало вам говорить, какой он был прекрасным человеком.

— А стоило сказать, что мне в его присутствии было не по себе, и наслать гнев сопливых и рыдающих? И я копал под него и ничего не выкопал. И это, — он поднимает палец, — плохой признак. Но, похоже, либо копатели у меня хуевые, либо не в ту сторону копали.

— В папке мои фотографии, — холодно отвечаю я, крепко сжимая бутылку. — В том числе обнаженка, снятая на скрытые камеры в сауне, в душевой кабине.

Молчание, и Юра чешет щеку.

— Вот блять…

— Теперь вы можете идти.

— Вот блять… — повторяет Юра, кривится и передергивается, — Фу, блять… Фу! — замолкает и шепчет. — Не ты фу, Ляль… ну, ты меня поняла…

— Теперь вы уйдете или попросите посмотреть фотографии? — приподнимаю бровь.

— Фу! — Юра опять кривится и оступает. — Лиля, блять! Я вот могу понять оргии, любовниц, сломанные пальцы, вырванные зубы… Но не это. Знаешь, что? Я тоже был влюблен, итить-колотить, в чужую женщину! — повышает голос. — Но не снимал ее на скрытые камеры и не дрочил в уголочке на эти снимки. Я просто ждал своего выхода и жил своей жизнью… Да потом, конечно, были у нас свои сложности, но… вот такого не было.

— Мне насрать на вашу жизнь.

— Вот тихушник, мать его, — Юра приглаживает жидкие волосы на макушке. — Иди и скажи Гордею.

— Нет.

— Он должен знать.

— Пошел он в жопу, — цежу я сквозь зубы. — У него есть Верочка.

— Хуерочка, — Пастухов щурится на меня. — И ведь гадство такое. Пообещал, что буду молчать.

— Отличные вышли похороны? - смеюсь я. — Вы накушались?

Глава 21. Мы живем дальше

Кидаю ветки в костер. Огонь почти сожрал папку с фотографиями, от которой остался краешек и уголок.

Они чернеют и исчезают под всполохами огня.

— Лиля? — вздрагиваю от голоса Алисы. — Ты что делаешь?

— Костерок развела, — отвечаю шепотом и прикусываю кончик языка.

— Я Пастухова сейчас уговаривала лечь спать, — подходит ко мне и вздыхает. — Что за человек? Выхожу на крыльцо, а он качается на качеле. Еще и мне предложил.

— И качеля его выдержала?

— Так хорошая же качеля, — Алиса всхлипывает, — ее Слава… Слава ставил…

Играть сочувствие и печаль куда тяжелее, чем ее проживать.

— Все будет хорошо, — приобнимаю Алису.

— Только вы остались у меня…

— Надо это просто пережить.

— Как? — едва слышно спрашивает Алиса.

— Мы его уже похоронили, — тихо отвечаю я. — Проводили в последний путь, и… теперь только положиться на время, которое лечит.

Что я могу еще сказать свекрови? Только это, и мои слова выходят довольно сухими и безэмоциональными.

Алиса понятия не имеет, что реальность на деле еще хуже, чем она есть для нее сейчас.

Муж — извращенец, а сын нагулял ребенка на стороне, и ее слезы по утрате — это, можно сказать, привилегия, которой я лишена.

И если я вывалю на нее всю правду, то она не выдержит ее. Она из тех женщин, которых можно назвать тепличными. Она добрая, наивная и всегда пряталась за мужем.

Я могу ее добить.

— Как Гордей, держится?

— Держится.

— Он сейчас может отстраниться, Лиля, — Алиса вздыхает. — Он в этом не похож на отца.

Очень надеюсь, что Гордей не унаследовал от отца сомнительные пристрастия в слежке и подглядывании.

Пусть будет только кобелем, который не может удержать дружка в штанах.

— Да, может отдалиться, Лиля. Может оттолкнуть, но это не значит, что ты ему не нужна. Нужна, — находит мою руку и мягко ее сжимает. — Просто не хочет быть для тебя слабым. Ему тоже нужно время, чтобы все понять и осознать… Это так страшно…

Опять всхлипывает, и через секунду плачет в мою грудь. Плечи вздрагивают, а я пустым взглядом смотрю на оранжевые языки огня и искры, что выпрыгивают из него и тухнут.