Предатель. В горе и радости

Я выхожу в коридор. Стою несколько минут в темноте, провалившись в холодное и муторное отупения.

Я нужна детям.

Дети потеряли близкого и любимого человека, и они сейчас будут у меня приоритете, и их душевное спокойствие.

Я слышу, как на кухне у Гордея на столе вибрирует телефон. Я жду, когда он ответит. Вибрация нарастает, а затем обрывается глухим и безжизненным голосом:

— Да.

Молчание в несколько секунд, и следует такой же безэмоциональный ответ:

— Да, это правда, Вер. Нет, я не приеду. Я сейчас с семьей. Да, и с женой. Я в порядке.

Опять молчание, а я не могу сдвинуться с места, желая раствориться в темноте.

— Прекращай. Я сыт по горло соболезнованиями.

Теперь молчание затягивается, и Гордей говорит:

— Можешь идти, Ляль. Я сбросил звонок, и тебе ничего каверзного не подслушать.

Глава 6. Берегите друг друга

— Я хочу уйти за ним, — сипит Алиса. — За ним… — закрывает глаза и покачивается в предрассветной серости за столом на кухне. — За своим Славочкой… Он больше меня не поцелует…

Прячет лицо в руках, но не плачет.

Я обнимаю ее в желании хоть немного ослабить ее боль от потери любимого.

— Алиса, — прижимаюсь щекой к ее плечу. — Я рядом.

— Он любил тебя, Лялечка, — едва слышно отзывается она.

— И я его любила, — обхватываю ее бледное осунувшееся лицо ладонями и вглядываюсь в блеклые от горя глаза, — и вас люблю. Алиса, и внуки вас тоже любят. Вы не одна.

Как я могу сейчас вывалить ей правду, что Гордей мне изменяет?

Я, что, хочу и ее похоронить после такой новости?

— Мне так страшно, Ляль.

— Мне тоже.

— Берегите друг друга, — сжимает мои ладони крепко-крепко, будто пытается удержаться на плаву. — Ты и Гордей. Берегите, — губы дрожат. — Берегите друг друга, детей… А остальное неважно…

— Идите и прилягте, — слабо улыбаюсь я. — Я завтрак приготовлю.

— Гордею сейчас сложно, — шепчет она. — Ляль… когда у нас Маруська умерла от старости, он неделю ни с кем не разговаривал…

Маруська — это кошка, которую взяли котенком, когда Алиса была беременна Гордеем. Она рос вместе с Маруськой, а теперь отказывает нашим детям заводить животных.

— И он к себе никого не подпускал, — Алиса смотрит перед собой. — А тут отец… Боже, дай нам всем сил.

— И я думаю, что Вячеслав не хотел бы, чтобы вы за ним сейчас пошли…

Смотрит на меня, и на ее глазах выступают слезы.

— Он поругается, если вы сбежите к нему от внуков, — сглатываю болючий ком слез.

— Поругается, — Алиса всхлипывает и кидается в мои объятия с женским горестным воем.

На кухню заходит Гордей. Замирает в проеме двери, и Алиса будто чувствует его своим сердцем. Отсраняется от меня, торопливо смахивает слезы и встает:

— Доброе утро, милый…

Гордей кивает.

Она подходит к нему, обнимает и тяжело вздыхает, повторяя свою материнскую мантру:

— Берегите друг друга.

Затем она уходит, немного шаркая ногам по полу:

— Пойду прилягу, а ты помоги Ляле с завтраком. Побудьте вдвоем… Это так важно…

Через пару часов к нам нагрянут мои родители, и будет новый виток скорби в доме, в котором было всегда тепло, уютно и светло.

Поднимаюсь на ноги и плетусь к холодильнику.

Эту ночь мы с Гордеем не спали в одной кровати. Я подремала в детской на неудобной софе, а он на диване в гостиной.

На том диване, на котором Гордей и Вячеслав вечерами смотрели футбол, пили пиво и смеялись.

Я не замечаю, как за своими мыслями я замешиваю жидкое тесто для оладий. Прижожу в себя лишь тогда, когда ставлю на конфорку сковороду, а Гордей все стоит на пороге кухни и молча за мной наблюдает.

Возможно, он, как и я, отключился от реальности, потому что когда я оглядываюсь на него, он моргает и приглаживает волосы.

— Ты уже не спишь, — говорить он.

Я приподнимаю бровь. Точно, потерялся.

— Да, Гордей, уже не сплю, — тихо отвечаю я, помешивая тесто большой деревянной ложкой.

— Петр написал, что они едут.

Петр — это мой папа. Я киваю.

Меня начинает точить чувство вины за то, что я папе вчера вечером ляпнула про измену Гордея. Неужели не могла сдержаться? Или хотя бы отложить этот вопрос? Он сегодня поедет в морг к другу, а я тут своими обидами.

— Папа сказал, что возьмет похороны на себя, — едва слышно отзываюсь я.

Гордей кивает, шарится по карманам и вытаскивает пачку сигарет:

— Пойду покурю.

Задумывается, переводит на меня взгляд, будто в первый раз меня видит, и торопливо выходит, сунув сигарету в зубы.

Почему он все еще здесь? Ему плохо и он не играет роль растерянного мужика, у которого умер отец, а в такие моменты люди плюют на многое и бегут туда, где можно выдохнуть.

Например, к любимой женщине хотя бы на пару часов, но Гордей здесь. Может, сейчас под предлогом выкурить сигарету, он выйдет на улицу и сорвется к той, кто должен быть с ним?

Но он возвращается, пропахший едким дымом сигарет. Молча помогает накрыть на стол, варит кофе.

В какой-то момент я все же беру его за руку, потому что невыносимо быть рядом с человеком, которого ни обнять, ни поцеловать, ни прижаться к его щеке, чтобы выразить взаимность в горе.

— К чему это? — спрашивает он, но руку не вытягивает.

— В каком смысле? — шепчу.

— В таком, — он не отводит взгляда. — Мне этого не надо, если потом мы все равно вернемся к разговору о разводе, Ляль. Вот я о чем.

Глава 7. Жестокий вопрос

Гордей высокий и мне приходится приподнять лицо, чтобы посмотреть на него. Я понимаю, чего он от меня ждет. Того, чтобы я отринула сейчас от себя все сомнения, обиды и просто была с ним вопреки всему.

И я согласна с ним: мои попытки поддержать его с мыслями о том, что я все равно подниму вопрос о разводе, не про искренность, а только она может утолить эту боль в его груди.

Увы. Этого я дать не могу.

Я разжимаю его пальцы, и он хмыкает.

Прожить боль утраты я смогу со свекровью и детьми, потому что с ними нас не связывает грязная ложь.

Подхватываю графин с апельсиновым соком и выхожу из кухни в столовую.

Часть меня вопит о том, что я теряю мужа, что сейчас самолично толкаю его в объятия другой и признаю свое поражение.

Ставлю графин на стол и иду в гостиную, где на диване нахожу Алису и дочку Яну. Лежат, обнимаются и молчат.

Яна в пижаме. Растрепанная, заплаканная и опухшая.

— Лева еще спит?

— Нет, — раздается тихий и мрачный голос Левы с лестницы. — Не сплю.

Выглядываю из гостиной. Сидит на лестнице.

— И давно ты тут сидишь?

— Да что-то шел и сел. Вот и сижу, — пожимает плечами. — Папа где?

— Папа накрывает на стол, — протягиваю руку. — Идем завтракать.

— Не хочу.

— А надо.

— А смысл?

— Смысл, Лев, в том, что ты живой, — к сыну выходит Гордей. — Вот такой простой смысл.

— Он что-нибудь сказал? — Лева смотрит на Гордея красными опухшими глазами.

— Нет, — у Гордея пульсирует венка на шее. — Лев, тебе не стоит об этом сейчас думать.

— Он быстро умер? — губы дрожат.

Гордей проводит рукой по лицу, смотрит в сторону и шагает к лестнице.Поднимается к сыну и садится рядом, а я пячусь и скрываюсь в гостиной.

Я сейчас тут лишняя.

— Мам, идем к нам, — сипит Яна.

Проваливаюсь в темноту и очухиваюсь на диване. Будто со стороны слышу мои тихие отстраненные словах:

— Завтрак остынет.

А затем я закрываю глаза.

Сознание цепляется за глупые мелочи в стремлении отвлечься от страшной реальности, в которой вся семья впала в отчаяние. Лучше переживать о завтраке, чем о похоронах, будущем и сложном разговоре с детьми о разводе.

Вздрагиваю, когда Алиса сжимает мою ладонь.

— Ему ведь не было больно? — доносится тоскливый шепот Левы, и Алиса закусывает губы.

— Нет, не было.

Гордей врет.

Сердечный приступ и боль неотделимы, но нашему сыну сейчас незачем это знать.

— Дедушка хотел отвезти меня на рыбалку в следующие выходные, — отстраненно вздыхает Лев, — а я ему сказал, что… не хочу. Что это тупо и неинтересно.

Гордей молчит, и раздаются глухие всхлипы.

Когда человек болеет, то семья все равно привыкает к мысли, что путь близкого скоро окончится, а тут все случилось внезапно, и мы оказались не готовы.

— Гордей, — подает блеклый голос Алиса и садится.

— Да, мам?

Она тяжело встает, шагает к дверям гостиной и выходит к лестнице:

— О чем вы говорили до… ты понял меня…

— Нет, не понял, — глухо отзывается Гордей.

— Может, ты ему что-то сказал…

— Например?

— Я не знаю, — голос Алисы безжизненный.

— Ты сейчас намекаешь, что я могу быть виноват в его приступе? — напряженно спрашивает Гордей.

— Нет, я… — голос Алисы вздрагивает недоумением, будто она вынырнула из омута безумия, — господи… нет… Гордей… нет… Я… да что же я такое говорю?

Алиса возвращается в гостиную, в ужасе прикрыв рот ладонью, смотрит на меня и закрывает глаза.

— Я не могу… — бубнит она в ладонь. — Я не могу здесь находиться… Я сама не своя… Зачем ты меня оставил, Слава?

— Па, ты куда? — обеспокоенно спрашивает Лев.

— Покурить.

— Гордей, — Алиса кидается из гостиной, — сыночек, я не хотела… милый, я не знаю, зачем это тебе сказала.

— Мам, мы не успели с ним поговорить, — отвечает Гордей. — Он мне позвонил, попросил о встрече. Я приехал к нему в офис, он ко мне вышел и… все. Все, мам. Больше ничего.

— Гордей… Я не подумала…

— Я знаю, мам, все нормально, — хлопает дверь и воцаряется гнетущая тишина.

— Я к папе, — Яна соскакивает с дивана и бежит босая из гостиной.

— Я с тобой, — доносится тихий и сухой, как веточка, голос Льва и его тяжелая поступь.

Вновь поскрипывает входная дверь, и опять воздух дрожит от всхлипов Алисы, которая поддалась черной безнадеге и слабости. И эта слабость обратилась в жестокий вопрос.

Глава 8. Толстая акула

Дни перед похоронами сливаются в один липкий непонятный комок, из которого я не могу выцепить ничего четкого и конкретного, кроме того, как отпускаю ладонь Гордея и говорю ему:

— Ты прав. Это ни к чему. Нас ждет только развод.

В этот момент я осознанно лишила меня и Гордея откровенного разговора в будущем. Теперь он точно не станет объясняться передо мной, ведь я приняла решение лишь на время сыграть спектакль для семьи, чтобы потом выйти из нее.

Я стояла рядом с ним на отпевании свекра, на самих похоронах, обнимала ревущих детей, а в голове начался отсчет до неизбежного.

— Мы все однажды умрем, — говорит Юрий Пастухов, который решил поймать меня в беседке и поболтать о жизни и смерти.

Толстый и жуткий мужик с мелкими зубами и острым взглядом. Один из деловых партнеров Вячеслава, и прицепился на поминках почему-то ко мне, будто больше не с кем повздыхать о несправедливости этого мира.

Я хотела передохнуть от толпы незнакомых мне людей, спряталась в беседке, но Пастухов нарушил мое тихое и задумчивое одиночество бесцеремонным вторжением в личное пространство.

На похоронах он очень внимательно следил за присутствующими, особенно за мной и Гордеем.

— Славик в принципе неплохо смотрелся в гробу, — хмыкает он.

Я разворачиваюсь к нему и вскидываю бровь.

— А что? Ты хочешь поспорить?

— Вы сейчас серьезно?

— Вполне.

И невозмутимо смотрит на меня.

— Такие разговоры…

— Какие такие? — он тоже вскидывает бровь. — Живым можно быть красивыми, а мертвым нет?

— Прекратите.

— Ой да ладно, — фыркает Пастухов и отмахивается от меня пухлой ладонью. — Есть такие страшные покойники…

— Остановитесь! — рявкаю я.

— Ладно, — Пастухов цыкает. — Могу закидать тебя тупыми банальностями, каким твой свекр был мировым мужиком, прекрасным семьянином, лучшим дедушкой, хватким дельцом и хорошим человеком.

— Оставьте меня.

— Что у вас с Гордеем? — Пастух резко меняет тему и тоже разворачивается ко мне.

Я аж открываю рот.

— Ага, — он щурится. — Что, лучше поговорим о красивых и страшных покойниках, Лилия? М?

— Пошли прочь, — цежу я сквозь зубы.

— Да вот разбежался, — он копирует мои интонации, — я, как жирная акула, почуяла кровь. И мне Славик все мозги выжрал, какой у его сына замечательный брак. Такая любовь-морковь, да вот только нихрена я этого сегодня не увидел, Лиля. Ты хотела мужа в могилу столкнуть…

— Да что вы ко мне пристали…

— А твой муженек, — Пастухов скалится в улыбке, и его пухлые щеки приподнимаются в жутких складках, — утащил бы тебя с собой, но этого не случилось, увы. Только обычные похороны. Ничего нового и интересного. Только одни похороны на моем веку запомнились. Похороны моего брата.

— Мне неинтересно.

— На похороны моего брата заявилась его любовница, — Пастух вздыхает. — При живой-то жене. О, — поглаживает себя по колену, — столько криков, визгов, слез… Кстати, его жена теперь моя жена.

— Чего?

— Я женился на жене моего брата, — Пастух пожимает плечами. — Вот такой я бессовестный, да, — вздыхает. — В общем, уловил я в этих похоронах что-то знакомое… флер семейной драмы, а я обожаю драмы, — вновь смотрит на меня. — И у меня на них нюх, как у охотничьей собаки.

— Так вы жирная акула или охотничья собака? — поскрипываю зубами.

— Гибрид, — серьезно отвечает Пастухов. — Когда надо акула, когда собака, иногда ленивый хомяк.

— Я ухожу, — встаю и шагаю прочь из беседки.

Иду по дорожке из мелкого гравия, в котором застревают каблуки, а затем останавливаюсь. У дома свекров паркуется такси, а из него выплывает фигуристая брюнетка в черном платье. Кажется, это Вера.

— Вот оно что, — у меня руки дрожат. — Он все-таки тебя вызвонил…

— Прелестно, — отзывается рядом Пастухов и прячет руки в карманы брюк. — У нас тут все-таки драма, — косит на меня взгляд, — пойдешь патлы выдергивать этой сучке? А лучше сразу бей по сиськам, Лилия. Без предупреждения.

Перевожу на него разъяренный и отчаянный взгляд.

— Разбавь этот унылый и тоскливый день смерти громким скандалом жизни, — Юра подмигивает мне и вальяжно плывет по дорожке среди кустов к дому. — Сисястые любовницы и обманутые жены — это про жизнь, — оглядывается, — пойду сыграю черную печаль.

Глава 9. Что ты тут делаешь?

— Гордей…

Смерть не бывает красивой.

Вот и отец мой умер некрасиво, пусть со стороны выглядело, что он просто упал. Нет. Не просто упал.

У него закатились глаза, выступили вены на шее, и он издал какой-то клокочущий звук, что родился в его слабой груди. После он посмотрел на меня в последний раз, схватил за рукав пиджака и в последний раз вздрогнул в конвульсии.

Мой отец, который в детстве для меня был сильным великаном, взял и умер.

— Гордей…

Выпускаю дым из ноздрей. И как странно было видеть его в гробу со сложенными руками на груди.

— Гордей…

Кто-то поглаживает меня по спине, заглядывает в лицо, и я только через некоторое время понимаю, что это Вера.

— Что ты тут делаешь?

— Я понимаю, что не должна была… но я хотела побыть рядом…

— Я тебя не приглашал, Вер, — стряхиваю пепел в пепельницу.

— Да но… Как я могла не прийти? Я приехала, поздоровалась, домработница твоих родителей сказала, что ты тут и что тебе пепельницу меняла в библиотеке. И заплакала.

— Блять, как же вы меня все заебали…

Затягиваюсь сигаретой медленно и глубоко в желании того, чтобы дым въелся в мои легкие черной копотью, отравил и лишил способности дышать.

Возвращаюсь мыслями к рукам отца, которые будто высохли после холодильника в морге. Пальцы узловатые, а под ногтями расползлась у лунок расползлась синюшность.

Мой отец мертв.

И он больше мне не позвонит, никаких встреч и разговоров. Его нет.

Был человек и за несколько секунд его не стало. Конечно, я знал, что люди умирают, но был совершенно не готов к тому, что мой папа тоже смертный человек.

Его очень любила Ляля.

Ляля.

Папа называл ее Цветочком.

Она права, мы бы могли все это пережить вместе, но “вместе” перестало существовать в тот момент, когда она все узнала.

И искать поддержки в женщине, которая с тобой все равно разведется, бессмысленно. С утра на кухне она за руку подержит, обнимет, а вечером вернется к женской обиде, которой я сейчас не могу ответить.

Я не в силах удовлетворить ее злость, а ее любовь и привязанность ко мне отравлена обманом, который не позволит ей дать мне то, в чем я сейчас нуждаюсь. Безоговорочно быть рядом до того момента, когда появиться или не появиться желание поговорить. Сейчас я не чувствую ничего кроме глухого раздражения и бессилия.

— Милый, — воркует Вера, — как ты?

Она еще тут.

Видимо, женщинам не понять, что мужчин в момент смерти отцов, надо оставить в покое. Одна требует разговоров и скандала, вторая решила, что сейчас лучшее время показать свое неравнодушие.

— Гордей… Я рядом…

А я просто хочу покурить один в библиотеке среди молчаливых книг, которым все равно на мертвых и живых.

Дверь распахивается и на пороге появляется бледная Ляля. Ну, это было ожидаемо, если честно.

— Это уже наглость, — усмехается она.

Тут не поспоришь, и какая удачная причина разразиться в криках и слезах.

— Я пришла высказать свои соболезнования, — Вера встает. — Такая трагедия…

— Тебя тут не должно быть, — зло отвечает Ляля. — Как у тебя совести хватило…

— Уходи, Ляль, — вдыхаю я и тушу окурок в пепельнице. — Я скоро вернусь.

Можно, конечно, рассыпаться в оправданиях, что я не звал Веру, но нахуя, если это ничего не изменит?

Я все равно останусь козлом, уродом, мерзавцем и негодяем, который трахался на стороне.

Сгорел сарай, гори и хата.

— Мне повторить? — сую в зубы новую сигарету.

Щелкаю зажигалкой.

Вера возвращается ко мне на подлокотник и печально вздыхает.

— Я сейчас спущусь, дорогая, — бросаю зажигалку на столик. — И дверь за собой закрой.

Иначе я не могу. Холодные слова сами вылетают, будто я хочу специально усугубить ситуацию.

— Ты должна уйти, — тихо отзывается Ляля, — это неуважительно к нашей семье, — смотрит на меня с вызовом, — или мне позвать наших детей, чтобы ты их познакомил со своей потаскухой?

— А такая сцена с детьми и скандалом, — тихо и холодно отвечает Вера, — будет очень уважительная? Лилия, мы ведь взрослые люди, верно? — пауза. — И мне… я понимаю, что сейчас не самое подходящее время, но раз твоя жена в курсе, — кладет руку на живот, — то мне надо что-то вам сказать.

Глава 10. Десять из десяти

Смотрю на Веру, и смеюсь, выдыхая толчками дым изо рта и носа. Ляля тоже смеется. Тональность нашего смеха одинаковая.

Недоумение и отчаяние.

Если люди смеются на поминках, то только так. На грани истерики.

— Ну, — Ляля прижимает пальцы к губам, — вы пошли прямо-таки по банальному сценарию. Беременна? — смотрит на Веру. — Чего ты, сука такая, ждешь?

Закрывает дверь и делает шаг.

Ух, она прямо пантера в этом скромном черном платье и узких перчатках.

— Поздравлений? — вскидывает бровь. — У нас тут похороны, а ты, Вера, любовница. И ты уж прости, но мозгов должно хватить, что такие новости стоит придержать при себе.

Тушу очередной окурок.

Видимо, женские дрязги — это очень важно, но они во мне будят не просто раздражение, а слепую ярость, которая просыпается в человеке, когда уходит контроль над ситуацией.

— Я вас оставлю, — встаю и шагаю прочь. — Вернусь к детям.

— Она же от тебя залетела, — шепчел Ляля.

— Гордей, — сипит Вера.

Одна подаст на развод, вторая устроит вакханалию с установлением отцовства и громкими криками об алиментах. Я не первый и не последний, кто оказался в такой ситуаци.

Похуй.

Как же мне похуй на все это дерьмище.

Я все еще чувствую стальную хватку смерти на своем рукаве, слышу предсмертные всхрипы отца и вижу в его глазах ужас.

Пусть грызутся. У Ляли отличный оппонент, на которого она может вылить свое недовольство, добиться скандала.

— Гордей.

И сейчас я не различаю, кто именно меня окликнул. Да и однохуйственно, если честно. Выхожу из библиотеки, иду по коридору и на меня чуть не налетает Пастухов жирным бегемотом.

— Вот ты где…

— Пошел нахуй, — рычу я. — Не сейчас, Юра. Не сейчас.

Беглый взгляд на него, и он хватает меня за рукав:

— Куда собрался? — его голос меняется с шутливого на серьезный и строгий.

— Да отъебись ты!

Удивляюсь тому, какая у него теплая и мягкая щека под моим кулаком и как забавно сминается его круглое лицо.

Затем и от него следует четкий удар под дых, от которого я выкашливаю на его рожу брызги слюны.

Я отвечаю ему кулаком в его жирный бок, а после мы хватаем друг друга за грудки и всматриваемся друг другу в глаза.

— Съебал нахуй отсюда.

— Хуй тебе на твою морду, — шипит в ответ. — Вместе съебем. Мне тут тоже не нравится. Охуеть как не нравится. Меня каждый раз на похоронах накрывает страх, что мой гроб будет, блять, огромным. Квадратный такой…

Бью лбом по его носу, который влажно и неприятно хрустит.

— Вот мудила…

И он мне тоже по роже лбом заезжает. Опять хруст, боль, что пробивает до мозгов, и я слышу:

— Ну, какие похороны без драки, да? — а затем повышает голос. — Пошли, придурочный, — тащит меня прочь, — весь в отца. Тоже был любитель разбивать и ломать носы.

Затаскивает меня в отцовский кабинет, толкает на диванчик, и я стираю кровь под носом тыльной стороной ладони.

— И теперь я тебя хуй отсюда выпущу, — щелкает замком и прячет ключ в кармане, — пока мы с тобой не нажремся до поросячьего визга.

Все его губы, подбородок и даже второй подбородок в крови.

— И если бы твой отец сейчас был жив, то я бы его придушил, урода, голыми руками, — цедит сквозь зубы. — Я не планировал быть на его похоронах еще лет десять.

— Да я этого говна уже столько наслушался…

— Да мне начхать, — Юра садится рядом. — Послушаешь еще. Я еще порыдать планирую.

— Чо ты несешь? — в моей груди клокочет гнев и не находит выхода.

— Рыдаю я отвратительно, Гордей, — с угрозой смотрит на меня. — А моим ребятам еще тащить мою пьяную тушу отсюда. И пьяным меня тянет на приключения.

— Свали…

— У твоего отца на нижней полке, вот там, — указывает на шкаф у рабочего стола из темного дуба, — бутылочка пятнадцатилетнего шотландского виски, который я ему недавно сунул, — смотрит на меня. — У него всегда так лицо вытягивалось, когда я ему дорогую бурду дарил. Трезвенник, етить колотить, а таких одно удовольствие подбешивать.

— Так это ты его заваливал бутылками? — медленно выдыхаю, и на языке расползается соноватая кровь.

— Да. И выбирал самое лучшее, — встает и похрустывает шеей. — Видимо, — шагает к шкафу, — я готовился к его поминкам. Жопой свой необъемной чуял, как говорится, — с покряхтыванием наклоняется и открывает нижние полки шкафа. — Если у меня сейчас еще и брюки разойдутся по швам на заднице, то я поставлю этим похоронам десять и десяти.

Глава 11. Хочу посмотреть в твои глаза

— Ты, кажется, не на это рассчитывала? — мило улыбаюсь бледной Вере, которая приподнимает подбородок. — Сюрприз, мой муж может быть и таким. А теперь уходи.

— Он — отец.

Пятнадцать лет брака — это не пшик.

Будь нашим отношениям с Гордеем пара месяцев, я бы, наверное, разрыдалась, убежала, однако я не только его жена пятнадцать лет, но еще и член его семьи.

Приходит осознание, что семья - это нечто большее, чем отношения мужчины и женщины.

Это, например, еще и родственники, с которыми у меня хорошие, теплые и близкие отношения.

Это наши дети.

И я твердо уверена, что о своей беременности Вера должна была сказать в иной обстановке, а она воспользовалась моментом, когда вся семья в раздрае.

Чтобы добить?

— У тебя воды отошли? — спрашиваю я.

— Что?

— Воды отошли? — тихо повторяю я.

— Нет…

— Верно, — подхожу к ней. — И тебя сейчас на роды не отвезут. И даже живота еще нет. Понимаешь, к чему я клоню?

Нет, она, похоже, не понимает.

— Во-первых, сейчас не время и не место говорить о своем положении, — недобро щурюсь, — во-вторых, у тебя еще вагон времени, чтобы обсудить свою беременность с Гордеем. А теперь тебе стоит уйти. Прояви уважение к семье, в которую ты решила сунуть нос. Это и в твоих интересах, чтобы похороны прошли спокойно, без скандалов и новых потрясений.

А затем я слышу непонятную возню, рык и удары. Торопливо выхожу в коридор и устало вздыхаю, наблюдая за тем, как Гордей и Пастухов разбивают с матами друг другу носы.

Вот оно торжество жизни над смертью? Тупая драка между двумя мужиками, которые схлестнулись в коридоре из-за скачка адреналина.