Предатель. В горе и радости

Хотя, может быть, этого и жаждал Гордей, потому что в нем вспыхивает живая агрессия, пусть и слепая.

Это не глухое и тихое раздражение, а свирепость, которая вскрывает души и выпускает боль, как вонючий гной из раны.

— Гордей, — сипит рядом Вера, но для Гордея не существует ни меня, ни ее.

Только толстый Пастухов, которому можно ударить в челюсть, и получить в ответ кулаком в солнечное сплетение.

Ловлю себя на мысли, что сама хочу ввязаться в драку, чтобы выплеснуть гниль из души. Смотрю на Веру и немного прищуриваюсь, оценивая свои силы.

И я бы помутузила ее не за то, что легла под моего мужа, а потому, что бесит. Бесит ее платье, из которого в любой момент выскочат ее сиськи.

Бесит ее наглость.

Бесит ее уверенность, что я уже не в игре, раз она так обнаглела.

И ведь для моей свекрови, например, появление Веры не будет странным, потому что она же одноклассница. Та девочка, которая помогала ее сыну с контрольными по ее просьбе. И они так хорошо дружили.

Только ли дружили, раз сейчас снюхались спустя столько лет?

Юра и Гордей тем временем скрываются в кабинете моего свекра с агрессивной возней и матами.

— Ты его у меня тогда увела, — неожиданно говорит Вера.

— Чего? Увела? — у меня брови ползут на лоб.

Если Вера была одноклассницей, то я — дочь друзей его родителей. На два года младше Гордея. Нас с детства преследовали разговоры и шутки, что для красавчика подрастает невеста, но до моих восемнадцати лет мы вежливо игнорировали друг друга.

Гордей казался мне наглым, грубым и неотесанным придурком, который однажды на совместном отдыхе в летнем домике моих будущих свекров выплыл ко мне из ванной в одном полотенце.

— Чего рот открыла, мелкая? — спросил он тогда. — Заблудилась? Это моя комната.

А затем у него сползло полотенце, и собственно с того момента он решил, что “мелкую” можно взять в оборот, и я втрескалась в его наглость по уши. Он добивался меня, прохода не давал, устраивал мне такой аттракцион эмоций, что от одного его прикосновения мои трусики становились мокрыми.

— Ляль, — к нас с лестницы выходит мой папа, — где Гордей? — останавливается. Смотрит на Веру, потом на меня.

— С Пастуховым в кабинете, — тихо отвечаю я, беру Веру под локоток и криво улыбаюсь. — А это Вера, его одноклассница. Пришла выразить соболезнования и уже уходит.

— Я без разговора с тобой не уйду, — тихо заявляет Вера мне на ухо.

Точно напрашивается на то, чтобы я ей врезала по ее дойкам.

— Мы уединимся, па, в библиотеке… Видимо, не все сказала.

Спешно увожу ее в библиотеку, закрываю двери на ключ и резко разворачиваюсь к гадине, которая усмехается и вскидывает подбородок.

— Вер, чего ты добиваешься? — едва слышно спрашиваю я. — Ты понимаешь, что сейчас ты ведешь себя откровенно по-хамски? У нас тут похороны. Или ты нарываешься на скандал? И чего ты от него ждешь?

— Я не хочу скандала, — Вера качает головой. — Я хочу посмотреть в твои глаза, Лиля. Ну, как оно?

— Ты о чем? — подхожу к ней вплотную. — Я не уводила тогда у тебя Гордея, ясно?

— Ты так думаешь?

— Я не вклинивалась между вами, — зло шепчу я. — Да у вас отношений не было. Ты не была ему…

— Я, сучка ты блондинистая, его любила, — шипит на меня разъяренной гадюкой. — Любила. Это я должна была быть его женой, а не ты. Не ты. Но с моим папой не дружил его папа, да?

— Наш брак не был договорным, — сглатываю. — Потому что договорной брак подразумевает, дура ты такая, выгоду, а моя семья не была богатой. Ясно? Их отцы дружили не из-за того, что они могли объединить капиталы.

— Вот по дружбе и подсунули тебя…

— Мы любили друг друга, — невесело отзываюсь я, а у самой от этих слов сердце чуть не останавливается. — Может, ты там где-то в сторонке стояла и вздыхала, но я не уводила его, не отбивала… — устало сжимаю переносицу. — Это уже не имеет никакого значения, — поднимаю взгляд на Веру. — И знаешь, ты ведь сегодня сама взяла и поднасрала своему плану быть счастливой с чужим мужем.

Тень недоумения на холеном гладком лице.

— Ты сегодня начала, — смеюсь, — ебать ему мозги. Сегодня. В день похорон его отца, — опять короткий истеричный смешок. — Что, не удержалась? Так хотелось выползти из тени и показать себя красивую? Пометить кобеля? — смеюсь на грани истерики. — Вер… твое главное достоинство было то, что ты не ебала ему мозги. Прикинь? — мое лицо растягивается в улыбке. — А ты тут со своим пузом, которого даже не видно. Ты чего так поторопилась-то? Срывается с крючка?

Глава 12. Что за подруга?

Вера, может, и была отличницей в школе, но по жизни она двоечница. Я сама-то в жизни не очень умная баба, но сейчас прекрасно осознаю, что она совершила ошибку.

Она должна была смиренно ждать Гордея, а она пошла в атаку. Да еще в такой момент, когда ее “школьная любовь” потерял отца.

— Теперь и ты ковырнула ему мозги, — щурюсь на Веру.

— Если он тебе рассказал о нас… то…

— То что? — вскидываю бровь. — Он потащит тебя к алтарю?

— Значит, что он устал скрывать нашу связь.

— Ты меня извини, — закидываю ногу на ногу. — Два месяца маловато, чтобы устать скрывать связь. Или ты хочешь сказать, что он все эти годы любил тебя?

При моем появлении в библиотеке с гневными словами, что она должна уйти, и при раздраженном ответе Гордея, который попросил меня оставить их и закрыть дверь, она сделала неверный вывод.

Нет, она этот вывод сделала раньше. Гордей мог ей сказать, что я знаю о его интрижке, но не вдаваться в подробности. Он любит недоговаривать многие детали, если их не уточнять. И эта лохудра подумала, что он сам вскрыл карты передо мной и хочет быть с ней?

— Как быстро ты меня списала со счетов, — приглаживаю волосы и поправляю перчатки. — Меня, наших детей…

У любовниц часто сомнительные ожидания при своем появлении в жизни обманутой жены.

Они почему-то считают, что если они показали свое мурло, то жена должна в слезах и соплях сразу отойти в сторону. Нет. Даже не отойти, а сбежать с голой жопой, потому что мы же гордые и мы возьмем и безоговорочно уступим место новой бабе.

С какого ляда, спрашивается?

Наверное, в картине мира Верочки я сейчас побегу хватать детей, чтобы скрыться в истерике с похорон.

Хотя нет. Я должна уйти тихо, поджав губы и сдерживая в себе слезы, а после в своей женской гордости я не позволю детям общаться с папочкой и настрою против него. Очень удобно. Дети из-за матери-суки не будут мешаться под ее ногами, и не она в этом виновата.

Идеальный вариант для любой потаскухи, которая полезла на женатого мужика и решившая, что теперь она его судьба.

Можно еще отказаться от алиментов, от дележки имущества. Жены ведь гордые, и рвут с мужьями-кобелями все связи. Нас обидели, нас запачкали, поэтому нам ничего не надо.

Мой момент для неуемной гордыни упущен. Я приняла решение по-человечески проводить в последний путь свекра, минимизировать трагедию для детей и родственников.

И Вера сейчас лишняя с ее ожиданиями, новостями, глупыми выводами и нетерпеливостью.

Лишняя для меня и моих детей. Они имеют право прожить горе без скандала на поминках и без истерики мамы, которая ударит по голове новостью о беременной любовнице отца.

Этот разговор будет позже. Тогда, когда я сама все осознаю и приду к спокойной отстраненности от ревности, обиды и злости.

— Не он мне все рассказал, — разминаю пальцы в узких перчатках. — Нет, Вера. Он не раскрывал мне вашу связь со словами, что устал и что уходит от меня такой противной сучки к любимой женщине. Ты думаешь, что все было так?

Жду ответа, но Вера лишь немного щурится. Вот теперь она чует своей округлой упругой жопой, что зря рискнула, и раздумывает, наверное, над тем, а есть ли шанс вновь вернуться в образ милой и понимающей красотки, в чьих сиськах можно спрятаться от мегеры-жены.

— Нет, Вер, все было немного иначе. Мне сдала вас подруга, а потом я его допекла расспросами, и он мне сказал, что это ты. Чтобы я от него отстала. Поторопилась ты.

И вновь смеюсь:

— Женщина, к которой он убегал от надоевшей жены, решила права покачать? Он не это в тебе искал, — прохожу к столику и падаю в кресло. Откидываюсь назад. — Еще животик погладила. Господи… — потираю левую бровь пальцами. — Можешь пойти дальше. Давай, подкати к его маме, к нашим детям. Контрольный в голову, так сказать.

— И где нас видела твоя подруга? — Вера оглядывается. — И когда?

— А какое это имеет значение?

Глава 13. Выпьешь за это?

В дверь стучат, и Юра неуклюже роется в кармане в поисках ключа. Я уже плыву на волнах алкогольных паров и едва попадаю в рот фильтром сигареты.

— Пароль, — Юра вытряхивает из кармана ключи на пол и с покряхтыванием наклоняется к ним.

— Юр, я так и знал, что это ты, — раздается недовольный голос Петра, моего тестя.

— Пароль принят, — Юра подхватывает ключи, открывает дверь и рывком затаскивает Петра в кабинет. — Петруха…

Торопливо закрывает дверь и приваливается к ней с пьяной улыбкой.

— Серьезно? — Петр в негодовании смотрит на него.

— А чо?

Петр приглаживает волосы, отходит к столу и смотрит в окно, сердито прищурившись на воробья по ту сторону:

— Юр… Я же тебя просил не страдать хуйней.

Выдыхаю дым и закрываю глаза, откинувшись назад.

— Чо ты как в первый раз кого-то хоронишь, — Юра хмыкает. — Ты уж извини, ты уже старый и это нормально, когда все кругом дохнут, как мухи.

— Он мой друг! — Петр оглядывается. — Тебе, возможно, непонятна эта концепция, но…

— Ты мне тут не бузи…

— Тебе все смехуечки, да?

— А слезки помогут друга-то вернуть, Петруха? — Юра вскидывает бровь и опять прячет ключи в карман брюк.

— Где твое уважение?

Юра плывет к столу, открывает бутылку виски, наливает в бокал на два пальца и протягивает его Петру:

— За уважение, и сразу предупрежу, если вздумаешь кулаки чесать, то давай не о мой нос. У меня много других интересных мест.

Петр выхватывает бокал с виски и опрокидывает его в себя, а после утыкается в локтевой сгиб. Зажмуривается, а Юра падает в кресло с бутылкой виски, которую прижимает к груди.

— Ты бы не мог нас оставить, — говорит ему Петр.

— Нет, — Юра качает головой.

— Да твою ж мать.

— А чего ты ждал?

— Что у тебя есть хоть крупица приличий.

— У меня много жира, но приличий нет.

Петр переводит на меня взгляд, по которому я понимаю, что Ляля ему рассказала, какой я кобель. И под этим молчаливым и тяжелым взором я тушу окурок, вытягиваю бутылку виски из рук Юры и пью прямо из горла.

— В твоих глазах я вижу гнев судьи и обманутые надежды, — пьяно тянет Юра и усмехается. — И я, если чо, разнимать вас не буду, но обязательно сниму, — достает телефон, — на камеру, — смотрит на Петра, — выкладывать нигде не буду, но на память оставлю.

— Она посмела сюда явиться, — шипит Петр.

— Я ее не приглашал, — пожимаю плечами и возвращаю бутылку Юре, который заинтересованно затихает.

— Значит, позволил думать, что ты ей спустишь подобное.

— Что ты на это ответишь? — Юра разворачивается ко мне, закинув руку на спинку кресла. — Как оправдаешься?

— Никак.

— Я доверил тебе свою дочь…

— Свое золотко, — кивает Юра.

— Юр, заткнись.

— Я тут тебя всячески поддерживаю.

— Да в жопу твою поддержку!

— Да ты нихрена от него сейчас не добьешься. Это как до фонарного столба сейчас доебываться, — Юра делает глоток виски. — Но я могу за компанию попричитать с тобой. Это очень приятно.

— Я не ожидал от тебя такого, — Петр поскрипывает зубами.

— Да, как ты мог? Она тебе детей родила, — Юра с наигранной печалью вздыхает. — А ты в большие сиськи нырнул.

— Юра, блять!

— Что? — Юра смотрит на разъяренного Петра. — Ты видел ее сиськи?

— Я тебя в окно выкину, — рычит Петр.

— А я как мячик оп и обратно, — Юра расплывается в улыбке. — И мы еще не в той кондиции, чтобы слюни распускать, — протягивает бутылку, — и говорить по душам. Есть, конечно, риск, что мы придем к мычанию по душам, но…

— Там люди ждут, — Петр сжимает кулаки.

— Да похуй. Человека закопали, канапе со вкусом слез покушали, повздыхали, а теперь сами найдут выход. Не потеряются.

Медленно сползаю в лежачее положение.

Я не чувствую своих внутренностей, будто я внутри полый, а тихое сердцебиение — лишь отголоски жизни, что покинула меня.

— Не время бить зятя по попке ремнем, — Юра трясет бутылкой перед Петром. — А любая порка должна быть результативной, а ты даже не знаешь, какой результат должен быть.

— Результат будет один, — закидываю ноги на подлокотник диванчика, — развод, — закрываю глаза, — Лилия Петровна — птица гордая, а я — вшивый кобель.

— Выпьешь за это? — с коротким смешком спрашивает Юра.

Глава 14. Детка

Гордей, Лева и Яна сидят у пруда. Он вусмерть пьяный, и я в нескольких шагах чувствую алкогольные пары, но это совершенно не пугает наших детей.

Привалились к нему с двух сторон, а он держит их за руки и молча покачивается в пьяном угаре.

Уже темно и прохладно.

Гости все разошлись. Алиса с мамой и с пьяным папой сидят на кухне и вспоминают, каким был мой свекр, периодически срываясь в слезы и риторические вопросы ”как же так?” и “почему?”.

А я ищу не Гордея, даже не детей, а Пастухова. Он где-то потерялся.

Нет, он не уехал. Его ждет водитель, который пытался несколько раз дозвониться до этого толстого клоуна, который устроил в кабинете самую настоящую попойку.

Мой папа и Гордей чуть ли не выползли на бровях из кабинета, после пытались устроить драку у лестницы, но разошлись… Ну, как разошлись. Расползлись в разные стороны, обещая друг другу серьезные разговоры завтра, а сегодня же траур.

Надо уважать мертвых.

А Пастухов испарился, и я не могу понять, как ему это удалось.

Как и того, что подруга моя дала мне, по словам Веры, дезинформацию.

Не были они у отеля “Валетайн” и не обжимались на парковке. После этой ремарки Верочка ушла. Могла, конечно, солгать, но смысл?

А смысл Алке придумывать небылицы?

И только сейчас я понимаю, что в ее рассказе было мало конкретики о той, кого тискал за жопу Гордей. Да, проскользнуло, что была брюнетка, но сколько в мире брюнеток?

У Алки фонтанировали эмоции, которые и меня захлестнули и кинули на виток ревности и возмущения.

Да глупость какая. Нахрена Алке врать? Чтобы что?

Ничего не понимаю, блин.

— Мам, — Яна оглядывается, — идем к нам.

— Ребят, холодно, — кутаюсь в легкую шаль. — Давайте в дом, а я ищу друга папы.

— Какого? — неразборчиво и удивленно вопрошает Гордей.

Оборачивается и падает с тяжелым вздохом.

— Пастухова, — сдержанно отвечаю я. — Где он?

— Он мне не друг.

Лева помогает Гордею сесть, и тот его рывком привлекает к себе и прижимается щекой к его виску. Опять тяжело вздыхает.

— Где он может быть?

— Я не знаю, — глухо отвечает Гордей. — Спит, может, где. Может, пешком ушел?

— За территорию никто не выходил.

Обнимает Яну, и целует ее в макушку. Очень трогательно, если не знать, что у папули есть беременная любовница.

Прикусываю язык, чтобы сдержать себя от опрометчивых слов.

— Лева, Яночка, уже поздно, — тихо говорю я. — Помогите папе встать, добраться до дома и уложите его спать, — включаю фонарик на смартфоне, — я пойду Пастухова искать. И сами ложитесь. Я к вам потом загляну.

— Пойдем, пап…

А я торопливо ретируюсь, потому что задержусь и выплесну на детей всю правду. Сорвусь, и будет мне все равно до уважения к мертвым, живым, близким и родным.

Эгоизм, требующий криков и некрасивой истерики, когтями и клыками дерет сердце.

И если я сейчас найду Пастухова, то отбуцкаю его, как грушу для битья.

Будет смешно, если он где-то тоже помер.

Почему-то мне кажется, это было бы в стиле этой жирной акулы, которая хочет стать частью нашей семейной драмы и еще хочет усугубить ее и изуродовать.

Тяжелые шаги, и я останавливаюсь среди кустов роз. Шаги затихают, только вдохи и выдохи становятся громче и тяжелее.

— Гордей, это ты?

— Да.

— Чего тебе.

— Ищу Юру, — пьяно причмокивает и опять вздыхает. — А тут ты. Детей отправил спать… Они даже меня послушались.

Он еле ворочает языком. Оглядываюсь. Высокая широкоплечая тень покачивается.

— Ты едва на ногах держишься. Зачем так пить?

— Опять начала.

— Мне теперь тебе и слова не сказать?

— Да, я бы предпочел, чтобы ты молчала.

— Ясно, — поджимаю губы и иду дальше.

Гордей пыхтящим кабаном прется за мной. Я опять останавливаюсь. Он — тоже. Я молча оборачиваюсь.

— У тебя фонарик, детка, а у меня его нет. Светоносная ты моя… — икает и тяжело выдыхает, отмахиваясь от комаров. — Детка.

А меня от “детки” озноб пробирает.

Под одним из кустов садовник свекров забыл секатор и перчатки. Я на суде могу прикрыться состоянием аффекта, если сейчас воткну секатор в шею Гордея несколько раз?

— Я тебе не детка, — цежу я сквозь зубы.

Глава 15. Дорогая моя жена

— Точно, ну какая же ты детка, — цыкает Гордей. — Дорогая же… тебя не тошнит от этого слова? — медленно повторяет. — Дорогая… дорогой, — а затем копирует мои интонации, — дорогой, я сегодня с подружками на встречу побегу.

А после вскидывает руку, имитируя женскую позу кокетливого превосходства. Это одновременно нелепо и жутко. Здоровый мужичище изображает женщину с явными проблемами в координации.

— Я себя так не веду.

— Ведешь.

— Нет.

— Да.

— За что ты меня так ненавидишь? Или Вера права? Я встала между тобой и ею, и ты женился на мне, потому что я дочка друзей твоих родителей, которые сказали, что надо жениться на этой хорошей девочке?

— Вот ты кем меня считаешь? Тем, кто женится по указке родителей? Верочка спизданула хуйню, а она тебе понравилась, да?

— Я просто хочу понять…

— Понять! Нахуя тебе все это понимать, Ляля?

Замолкаю. Действительно, а зачем мне все это понимать? Для чего? Увидеть свои ошибки?

Нет. Я не кидала его в постель к Вере и не принуждала к сексу с ней.

Понять Гордея?

Нет. Я не пойму, почему он полез на другую бабу, что бы он ни сказал сейчас. Не пойму и не приму.

Я хочу его извинений, раскаяния, но не для того, чтобы простить, а чтобы почувствовать хоть ненадолго свое превосходство в ситуации, в которой меня втоптали в грязь.

Я хочу его унижений. Я хочу реванша, в котором я красиво пну его и плюну, отказав в прощении.

Я хочу, чтобы он остался в луже со своей Верочкой и рвал волосы на всех доступных местах, сожалея, что потерял меня.

Я хочу наказать его.

Вот оно. Я требую наказания, ответного удара, который размажет его, а не понять. Я не хочу понимать, потому что жопой чую, что ждет меня полный пиздец, а не просто развод.

— Что ты замолчала, дорогая?

Отступаю.

И дело не в том, что я, такая и растакая, сама виновата в изменах мужа. Тут что-то другое. Черное, липкое и с гнилым дыханием. И коснется оно не только меня и Гордея, но и других.

— У меня вопрос, дорогая…

— Нет.

— Ты же хотела поговорить, — надвигается на меня тенью, что угрюмо пошатывается. — А я пьян и завтра нихуя не вспомню.

— Оставь меня… Мы все решили, Гордей. Мы разводимся. Переждем время для детей и разойдемся, — хрипло шепчу я. — Я думаю, что можем упустить причину, почему разводимся.

— Кто тебе сказал обо мне и Вере?

— Уходи.

— Алла?

Я молчу и отступаю дальше, крепче сжимая телефон.

— А Аллочка у нас… мммм…. принеси-подай у моего отца работает, да?

— Работала… Она уволилась пару лет назад.

— И не пришла на похороны? — Гордей все ближе и ближе. — Почему?

— Отвали…

— Почему?! — гаркает Гордей. — Почему ее не было?! Отвечай!

— Я не знаю! Не знаю!

Гордей кидается ко мне. Неуклюже хватает меня за шаль, теряет равновесие и мы падаем на влажную землю.

— Какова вероятность, — шипит он мне в лицо, и у меня глаза слезятся от резких алкогольных паров, — что она и моему отцу нажужжала в уши обо мне и Вере, а? Какова вероятность?!

Задыхаюсь. Шуршат кусты, раздается тяжело покряхтывание и кто-то стаскивает с меня разъяренного Гордея:

— Да чтоб тебя, — раздается пьяный голос Пастухова. — Отстань от девочки. Гордей, мать твою!

— А, может, это твоя Вера постаралась?! — вскакиваю на ноги и кидаюсь к Гордею, но его толстый дружок отпихивает его в сторону и ловит меня на полпути. — Может, она звякнула твоему папе и обрадовала, что он станет дедушкой?

— Да тихо ты… — ворчит Пастухов. — Ты тоже, что ли, успела намахнуть?

— Вера тупая! — рычит Гордей в ответ. — А тут сыграно, дрянь ты такая, как по нотам!

Пастух мягко отталкивает меня, обратно к Гордею разворачивается и тащит его прочь:

— Все, успокоился, успокоился… Гордей, блять, мы падаем!

И они падают в розовые кусты с невнятными матами и хрустом стеблей. Поправляю шаль на плечах и в шоке молчу.

— Это пиздец, Гордей, — тяжело вздыхает Пастухов, — у меня вся жопа в колючках.

Глава 16. Цветочек

— Алиса спать легла, — говорит мама, когда я захожу на кухню.

— Папа?

— И папу уложила, — мама зевает и подпирает лицо кулаком. — Я его просила Пастухова не звать.

— Гордей и это боров сейчас в кустах лежат, — сажусь за стол и скидываю шаль. — Я так хотела всего этого бардака избежать…

— Где Пастухов, там всегда цирк, — мама с неприязнью кривится, — а он главный клоун.

Опираюсь локтями о столешницу и прячу лицо в холодных ладонях.

Так и хочется попросить маму, чтобы она взяла на себя контроль детей, а сама бы я спряталась одна в тихий уголок, чтобы никто не трогал.

И было бы неплохо, чтобы кто-нибудь взял нас с Гордеем и развел, объяснил все детям, и мы пришли в себя уже не в браке.

— Такая трагедия…

В груди поднимается лютая злость на эти слова, будто меня покусал Гордей и заразил тем, что отравило и его.

Я не хочу больше слушать все эти причитания.

Не хочу размышлять о “такой трагедии” и не хочу видеть слезы.

Мне кажется, что аж кости хрустят от ярости на тихий голос мамы:

— Рано ушел.

Я не хочу больше слышать всего этого. Меня тошнит.

Физически тошнит.

Почему?

Только полчаса назад я была другой. Я чувствовала себя иначе, а сейчас меня трясет от злобы.

Я хочу заткнуть маму, нагрубить ей и сказать, чтобы она прекратила сыпать на меня тоской и отчаянием.

Это не поможет.

Не вернет свекра.

Не обнулит измену Гордея.

И не объяснит, какого черта Алла мне солгала и почему ее не было на похоронах.

Вот точно говорят, что безумие заразно. Гордей коснулся меня своей закопченной до черна душой, и меня накрыло.

Потому что я чувствую свою вину в смерти свекра, которому могла позвонить Алла. А Алла — моя подруга. Моя.

И это я однажды попросила свекра принять Аллу на работу, а он никогда не мог мне отказать.

Она хорошо справлялась со своими обязанностями, Вячеслав был ею доволен, и после увольнения они поддерживали вежливую связь. Она ему привет через меня всегда передавала.

Я почему-то вскакиваю на ноги, будто меня за пятки укусила скользкая холодная жаба.

— Ляль…

— Нет… — отступаю от стола.

Почему Алла тогда уволилась?

Она открыла свой небольшой бизнес. Несколько цветочных ларьков в хороших “рыбных” местах.

— Ляль…

Вячеслав изменял Алисе с моей подругой? И не она сама исполнила мечту открыть свое дело, а ей помог мой свекр за “особые” услуги?

И все равно это никак не сходится с ее ложью о Гордее и Вере. Чего она этим добивалась?

— Ляль…

— Тихо, мам.

— Милая…

— Я должна побыть одна.

И я сбегаю, как сбегал Гордей. Бегу по лестнице на второй этаж, врываюсь в кабинет свекра и запираюсь в нем.

Я с каждым часом в этом доме ухожу в грязь все глубже и глубже.

С нашей семьей не все в порядке, и Гордей с Верой — лишь часть секретов. Дышать нечем.

Я должна остановить себя, потому что уже неважно, была ли у свекра любовница и кем она была. Алла или нет.

Он мертв.

Но я уже роюсь в ящиках стола, нырнув на дно безумия. Вытаскиваю папки, пролистываю документы, перебираю бумажку за бумажкой. Я не знаю, что ищу, но меня уже не отрезвить.

В ежедневнике нахожу нашу с Гордеем фотографию с детьми. Несколько секунд на нее смотрю и откладываю в сторону.

Кусаю губы и встаю. Поищу в шкафу. Не дай бог, Алиса найдет хоть что-то связанное с интрижкой мужа и Аллы.

Это будет… Я даже не знаю, что будет, но Вячеслав должен остаться для нее любимым и верным мужем после смерти.