Предатель. В горе и радости

— Я справлюсь… — шепчет Алиса. — Справлюсь…

И теперь уже рыдает в моих объятиях.

В моей семье между мамой и папой случались ссоры, а вот между свекром и свекровью их не было.

Вячеслав был реально слишком прилизанным со всех сторон, и безукоризненно играл идеального мужа, которого я, бывало, сама ставила в пример Гордею.

Гордей в отличие от отца умел раздражаться, повышать голос и ссориться со мной. Он не отступал от скандалов, которые могли вспыхнуть из-за какой-нибудь мелочи, а его отец мастерски сглаживал все углы со своей женой, что мне казалось правильным.

Если женщина начинает бузить, прикапываться, то надо ее выслушать и поговорить. Вот Вячеслав умел говорить с Алисой, и сейчас я начинаю прозревать.

Не из-за великой любви он был таким.

Он изучил свою жену, как хирург анатомию человеческого тела, и знал, каким надо быть для нее мужем.

— У меня есть вы…

Алиса отстраняется от меня, вытирает слезы и слабо улыбается, вглядываясь в мое лицо.

Боюсь, что на ее месте я бы тоже не заподозрила Вячеслава в той грязи, что я нашла. Обычные люди не ждут от близких, что они могут быть уродами, и этим пользуются. Нас так легко обмануть, если знать подход.

— Что же, — Алиса кутается в халат, — будет за нами наблюдаться с небес.

Нет, спасибо. Не хочу, чтобы он еще мертвым за мной следил.

— Он прожил хорошую жизнь, — выдыхает Алиса, — и столько людей будут помнить его… Все хорошо… Мы с ним еще встретимся… Он дождется меня…

— Только вы не торопитесь с ним на встречу, — ежусь от холодного ветра, что вырывает из костра веер оранжевых искр.

— Не буду, — держит меня за руки. — Сейчас главное — друг друга беречь.

Вот я и стараюсь сберечь хрупкую иллюзию обычной семьи, по которой расползаются черные трещины.

— Мы будем все по нему скучать, — Алиса печально улыбается на затухающий огонь. — Теперь я ему буду цветы покупать.

Очень неловко.

Если честно, хочется просто уйти.

— Зато Гордей может выдохнуть, — горько усмехается Алиса, — никто не будет его поучать, как быть отцом и что надо третьего родить.

Мы с Гордеем планировали и договаривались о двух детях с небольшой разницей, а тут выясняется, что “дедушка” третьего нам хотел?

Мне опять становится мерзко и начинает подташнивать, а после всю изнутри передергивает. Мне опять чудится выдох у шеи и шепот:

— Ты же мой Цветочек.

— Пойдемте в дом, — хрипло отзываюсь я и тяну за собой Алису, — нам надо поспать… поспать…

Кусаю внутреннюю сторону щеки, чтобы выдернуть себя из холодной липкой лужи страха, которая начала меня засасывать.

— Мы живем дальше, — оглядываюсь на Алису. — А живым важно спать и отдыхать.

Мне теперь надо добраться до ноутбука. Я с каждой секундой убеждаюсь в том, что свекр хранил не только физические фотографии в сейфе. Распечатал свои самые любимые снимки, как мы делаем это с семейным архивом, а остальное сохранил на ноутбуке.

— Да, ты права, — кивает Алиса. — Надо отдохнуть, — так и стоит на месте. Хмурится и шепчет. — Что могло спровоцировать сердечный приступ?

Глава 22. Претензии?

Мы с Гордеем почти сталкиваемся лбами, когда я распахиваю дверь.

Девять часов утра.

Мы оба помятые, бледные и молчаливые. И смотрим друг на друга уставшим зверьем.

От него тянет прогорклым перегаром и сигаретным дымом.

— Чего тебе? — спрашиваю я.

Я почти не спала. Только ныряла в дремоту, так мне казалось, что со мной в кровати лежит холодный труп свекра.

— Душ принять, — беспардонно проходит в комнату. И доброе утро, дорогая.

Расстёгивает помятую рубашку, стоя ко мне спиной.

Не защитил и предал.

Да, к моей обиде за его измену примешалось нелогичное разочарование, что мой муж не смог рассмотрел в отце тихого маньяка.

Или, может, рассмотрел, а?

Может, он знал, что его папаша был одержим мной, и подыгрывал ему?

Гордей оборачивается, почувствовав мой взгляд.

Меня внутри передергивает от того, что вижу в Гордее тень свекра. В его темных глазах, черных бровях, волевом подбородке и губах.

— Я сегодня пойду на консультацию с адвокатом.

Это наглая ложь. Сегодня я займусь не адвокатами, а поисками ноутбука, который я должна уничтожить. Я даже не стану его открывать, подбирать пароль. Просто разобью, а после я загляну к Алле, которая подозрительно затихла.

— Удачи, — Гордей усмехается. — Могу поделиться контактами.

— Обойдусь.

— Ну да, — стягивает рубашку, — ты же гордая и независимая. В любом случае, мы бы могли вдвоем сразу обратиться к адвокатам. Нет?

— Нет, — цежу я сквозь зубы. — Возьми с собой Верочку.

— Зачем она мне у адвоката? — расстегивает ремень на брюках.

— Для поддержки, — ехидно отвечаю я.

— Боюсь, что та поддержка, которую она мне оказывала, будет верхом неприличий, — снимает брюки и отбрасывает их в сторону. Стоит передо мной в одних тонких трусах-боксерах, которые не могут скрыть его утренней эрекции.

— Кажется, кто-то вышел из горя, раз пошли разговоры о поддержке, — вскидываю бровь.

— А ты и рада? — хмыкает. — Ну, я же тебе сказал, что тебе стоит чуток подождать со своими разговорами о том, какой я кобель и козел. И сейчас, кстати, — его глаза разгораются злостью, — будет к слову, что мой отец переворачивается в гробу, да?

Я молчу.

Руки мокрые от холодного пота.

— Кстати, ты, наверное, думаешь, что он помер от того, что узнал о Верочке? — Гордей щурится. — От Аллочки?

— Я ничего не думаю.

— И вызвал он меня на порку? М?

— Без понятия.

— Ну а что? Все очень логично, нет?

— Какая уже разница, — цежу сквозь зубы. — Он уже мертв.

— Можно ли тогда сказать, что я убил своего отца? — Гордей насмешливо вскидывает бровь.

Я должна сейчас уйти, но я не могу сдвинуться с места.

— Действительно, — Гордей тихо посмеивается и шагает в сторону ванной комнаты, — как я мог милому и прекрасному Цветочку так подло изменить?

— Не называй меня так, — глухо клокочу я.

— Почему? — останавливается у двери ванной комнаты. — Тебе же вроде нравились каламбуры “цветочки для цветочка”.

— У тебя какие-то ко мне претензии?

Гордей пристально смотрит на меня, и я понимаю, что сказала лишнего. Разговор становится липким.

— Претензии по поводу? — наконец спрашивает оторопевший Гордей.

Вот будет смешно, если я сейчас этой перепалкой подтолкну Гордея к мысли, что между мной и свекром могло бы что-то быть.

Поэтому я резко перевожу тему на обвинения:

— По поводу того, что я не в особом восторге от новости, что ты опять станешь папой.

Есть надежда, что Гордей еще не протрезвел. Он вчера много выпил, и у него явно сильное похмелье, которое угнетает когнитивные функции мозга.

— Да я тоже не в восторге, знаешь ли, — кривится, а после запирается в ванной комнате, и я закрываю глаза.

Прислушиваюсь к шуму воды, а затем стук, грохот и отборные маты от Гордея. Неужели я налажала со сборкой душевой лейки?

— Какого черта? — шипит Гордея и повышает голос. — Ляль! Это ты душ сломала? Нахуя, Ляль? Что за детские игры?

Похоже, он решил, что я душ сломала ему назло и чтобы с утра ему прилетела по голове моя маленькая женская мстя.

О камерах он не знал.

— Он ночью не работал, — отвечаю я Гордею тоже на повышенных тонах, прикидываясь дурой. — Я его немного поковыряла.

— Немного поковыряла?! — выглядывает из ванной комнаты мокры и разъяренный. — Да ты его на части раскурочила!

Вот теперь я выхожу из комнаты. Разбудить детей, позавтракать, и уехать на пару часов под каким-нибудь убедительным для свекрови предлогом.

Глава 23. Тошнит

— Гордей Вячеславович, — всхлипывает Лена, когда я вхожу в приемную.

Зареванная, опухшая и вся в черном. На похоронах секретарша отца очень много плакала. Сменила несколько платков.

Говорят, что секретарши либо отсасывают боссам, либо они в курсе всех его секретов. Либо одно, либо другое.

Я не думаю, что папа потрахивал Леночку. Вряд ли. Не тот он человек. И сейчас я не о благородстве его души говорю.

Не хочу сейчас думать, каким он был человеком.

— Я пришел поговорить, — закрываю дверь и щелкаю замком.

Выходит очень зловеще и мрачно.

— О чем? Меня теперь уволят?

— А есть за что?

— Теперь же все поменяется…

— И правда.

Шагаю к диванчику и плюхаюсь на него. Мог, конечно, зайти в кабинет отца, занять его стол, но что-то не тянет.

— Я должен знать, Лена, звонил ли ему кто-нибудь перед его смертью. Приходил ли, — закидываю ногу на ногу. — Может, он сам на какую-либо встречу ходил.

Я не могу понять, почему сегодня я проснулся с чувством, что мой отец был не тем, кем мы его видели и знали.

Это неправильно. Так не должно быть. Я обязан сохранить светлую память о нем и оставить его в могиле, но что-то не так.

И это “что-то не так” проснулось сегодня с диким похмельем. В тот момент, когда я хотел принять душ, а душевая лейка над моей головой буквально развалилась на части.

Она была явно разобрана и неумело собрана, судя по свежим царапинам и сколам. Я поинтересовался у Ляли, она ли этой ночью чудила, на что она огрызнулась: “Душ ночью не работал” и торопливо вышла из комнаты.

И в ней что-то поменялось. И дело не в моих подвигах.

Я учуял страх и стыд.

Что произошло ночью?

Я помню свой вопрос об Алле, потом Ляля заперлась в кабинете отца и затем этот взгляд, в котором больше не было скорби.

Что-то не так. С моим мертвым отцом и Лялей.

Нет, нет, нет. Не хочу об этом думать.

Может, нахуй все это? Он же умер, его закопали и пусть лежит под соусом “хороший отец, любящий муж и заботливый дедушка”.

Почему я сейчас почувствовал в нем такую явную угрозу? Он же действительно был хорошим семьянином.

Очень положительным человеком. Без изъяна. Не прикопаешься ни с одной стороны. И все его любили. Он был примером идеального мужика для женщин, друзей, родственников, подчиненных и для меня.

Только вот сейчас мне все это кажется лишь красивой картинкой, по которой я пытался строить свою жизнь, чтобы папу не разочаровать.

Если потеряешь Лялю, то второй такой женщины не найдешь.

Тебе повезло с Лялей.

Ляля такая умница и красавица. Настоящий цветочек.

Береги ее.

Я соглашался с ним, а сейчас понимаю, что меня все эти слова раздражали. Однако я давил в себе раздражение и даже агрессию, потому что… Потому что нет ничего плохого в том, что папа так любит невестку. Ляля же стала частью нашей семьи, и она, правда, замечательная женщина.

Он был частым гостем в нашем доме. Часто заезжал “по-пути” в те моменты, когда меня не было дома.

Чтобы увидеть внуков.

Внуков, ага.

Внуков.

Сжимаю кулак на подлокотнике.

Он мертв, и я не должен ковыряться в своих подозрениях. Мне противно. И было противно Ляле за закрытой дверью в кабинете, но почему? Что она там увидела, нашла, узнала?

И это давление от отца, что я должен носить идеальную Лялю на руках, пылинки сдувать было всегда в его словах и в отношении к ней.

И как не к месту я сейчас вспоминаю его шутку, которую он обронил.

“Я бы взял ее второй женой”

Я тогда знатно охуел с ложкой во рту, но все смазалось криками полугодовалой Яны, и папа сменил тему.

И сколько раз мне было сказано, что я счастливчик и при любых обстоятельствах это подчеркивалось, будто ко мне снизошла богиня.

Тошнит.

И в последние два года я наши встречи сократил и настаивал, чтобы отец прекратил лезть в нашу семью. То с цветами для Ляли, то с подарками для наших детей, то случайными набегами. И чувствовал себя говном, который непонятно почему несмело идет против отца. Он же хороший. Он же ничего плохого не делает. Он просто любит нас и хочет проводить с нами больше времени, а я против.

Против того, чтобы он сидел пил чай с Лялей в мое отсутствие, готовил ужины, беседовал по душам.

Был против, и никто не понимал этого. Я и сам не понимал, и вместе с моим тихим бунтом становился чужим в собственной семье, которая была лучиком света для стареющего отца.

Он был одержим нашей семьей? И наш брак с Лялей был для моего отца реализацией своих желаний, которым он не мог позволить осуществиться?

Он всегда говорил, что у него есть долг перед моей мамой и обязательства.

Зато ему никогда не нравилась Вера. И он откуда-то был в курсе, что я год назад принял ее в свою фирму после сложного развода.

— Да, я думаю, что была встреча, — Лена ставит на столик передо мной чашечку кофе. — После нее он приехал… ммм, расстроенный, и уже позвонил вам. И я думаю, что знаю, — лицо Лены кривится в гримасе недовольства, — с кем была эта встреча.

Глава 24. Что ты тут делаешь?

— С кем? — задаю я вопрос, не дождавшись продолжения от Лены.

— Это был четверг, — она вздыхает, — а по четвергам ваш отец… не знаю, стоит ли вам такое говорить…

— Говори.

Я начинаю терять терпение.

— У него по утрам четвергов всегда чашка кофе и Алла, — Лена опять кривится. — Алла Зайцева…

— Да знаю я эту суку, — поскрипываю зубами.

Лицо