Когда ты нарушишь мои правила

На экране смартфона в чехле со стразами высветилось входящее сообщение от Рори:

«Ты куда испарилась на рассвете? Коул сказал, что твоя колымага вылетела со двора так, будто за тобой гналась полиция. Ты жива вообще? Отзовись, я волнуюсь».

Пальцы замерли над сенсорным стеклом.

Рори знала меня лучше, чем кто-либо на этой планете. Она потеряла способность говорить год назад, но за время своей тишины научилась сканировать людей быстрее и точнее любого рентгеновского аппарата. Если я напишу хоть одно неверное слово, она сложит два и два раньше, чем Коул прикончит утренний кофе. А если Мерсер узнает правду, он первым делом вытрясет душу из своего капитана, после чего кампус станет зоной боевых действий.

Я торопливо отстучала ответ:

«Жива, всё нормально! Срочный вызов в редакцию, Маркус устроил утреннюю истерику. Вечером забегу к вам, честно-честно!»

Ложь кольнула кончики пальцев мерзким холодом. Признаться подруге, что я проснулась абсолютно голой в постели Броди Каллахана, было выше моих сил.

— Миллер! Оторви задницу от стула и зайди ко мне. Сейчас же.

Из стеклянного аквариума кабинета в конце зала раздался резкий, дребезжащий голос.

Маркус Вэн. Главный редактор The Campus Herald, пятикурсник с манией величия, идеальным пробором и вечно выглаженными воротничками рубашек Ralph Lauren, купленных на бездонные чеки папочки-корпоративного юриста. Маркус искренне полагал, что наша университетская газета — это восточноамериканское бюро The Athletic, а сам он — непризнанный гений спортивной расследовательской журналистики, временно сосланный к студентам.

Я тяжело выдохнула, спрятала диктофон в глубокий карман куртки, подхватила потрепанный блокнот с логотипом команды и поднялась. Узкие черные лосины и мягкие кроссовки позволяли двигаться абсолютно бесшумно, но Маркус поднял взгляд от экрана макбука ровно в ту секунду, когда я толкнула тяжелую стеклянную дверь.

— Закрой плотнее, — бросил он, даже не утруждая себя приветствием.

Я прикрыла дверь до щелчка, демонстративно прислонилась бедром к краю полированного деревянного стола и скрестила руки на груди. Моя лучшая защита — непробиваемый сарказм и ледяной прищур зеленых глаз — включилась автоматически.

— Надеюсь, ты оторвал меня от работы, чтобы подписать заявку на национальный грант The Athletic, Маркус? Дедлайн подачи портфолио в пятницу. Мне нужна твоя подпись как главного редактора и официальная характеристика.

Маркус медленно откинулся на спинку дорогого кожаного кресла, переплетя холеные пальцы в замок. На его тонких губах заиграла та самая самодовольная, маслянистая улыбка, от которой у меня внутри всё мгновенно натянулось, как тетива перед выстрелом.

— Твоя заявка, Зои. Разумеется. Я перечитал твое портфолио сегодня утром. Прекрасные репортажи. Отточенный слог. Твое интервью с тренером женской сборной по плаванию вышло... на редкость милым.

— Выкладывай свое «но», Маркус, — отрезала я, не собираясь тратить драгоценные нервы на его словесный балет. — У меня нет времени ходить вокруг да около.

— Но этого мало, — жестко отчеканил он, подавшись вперед всем корпусом. — Для студенческой стенгазеты твои материалы безупречны. Для попадания на главную спортивную стажировку страны — пустышка. В The Athleticне ждут прилежных девочек-хроникёров, которые аккуратно считают забитые шайбы и цитируют протокольные фразы Дженкинса. Им нужна кровь, Миллер. Им нужен нерв. Настоящий скандал.

— Моя аналитика тактики «Титанов» при игре в меньшинстве — самый читаемый спортивный материал на нашем сайте за прошлый месяц, — напомнила я, чувствуя, как внутри разгорается опасное, злое пламя.

— Плевать на тактику! — Маркус скривился, словно надкусил незрелый лимон. — Кого колышет тактика, кроме пары сотен гиков? Ты вообще слышишь, о чем говорят в кулуарах последние две недели? Слухи об инспекции из Студенческой лиги. Шепотки о том, что наши непобедимые мальчики в третьих периодах летают по льду подозрительно бодро. Что в раздевалке гуляет рецептурная фарма, а тренерский штаб аккуратно прикрывает это дерьмо, чтобы протащить команду в Frozen Four и выгодно продать лица парней на предстоящем драфте.

Мое сердце пропустило глухой, тяжелый удар.

Перед глазами тут же вспыхнул ночной сумрак спальни Броди. Запах кедра. Его широкие ладони, сбитые костяшки пальцев, темные синяки от шайб на бедрах. Каллахан мог быть заносчивым, самовлюбленным плейбоем, который менял девушек как перчатки, но трусом или жуликом он не был никогда. На льду он пахал как проклятый, подставляясь под удары ради каждого сантиметра площадки. Точно так же, как и Мерсер.

Мысль о том, что эти парни могут жрать запрещенные стимуляторы, вызывала внутренний протест.

— Это бессмысленные сплетни с анонимных университетских веток, Маркус, — холодно парировала я. — Банальная зависть конкурентов из Мичигана после того, как Броди раскатал их в щепки. У нас нет ни единого прямого доказательства.

— Вот именно поэтому ты их и добудешь, — Маркус выдвинул верхний ящик стола и с глухим стуком швырнул передо мной толстую белую папку с золотым тиснением университета. На титульном листе черным маркером было выведено: «Спецпроект: Закрытый лед».

Я нахмурилась: — Что это?

— Деканат дал добро на расширенный проект к столетию спортивной программы. Полный карт-бланш для прессы. Допуск на закрытые утренние тренировки, совместные выезды, раздевалки, клубный автобус. Ректорат ждет глянцевую жвачку о героях кампуса, которую можно продать спонсорам. А я жду от тебя бомбу, которая взорвет эту лигу к чертям собачьим.

Маркус постучал кончиком дорогой ручки по картонной обложке: — Ты пойдешь с ними до самого финала. Напишешь цикл из четырех репортажей о темной изнанке «Титанов». Деньги, драки за закрытыми дверями, вечеринки, таблетки. Ты выпотрошишь их идеальные золотые свитера наизнанку. Найдешь источник слухов о стимуляторах. Выяснишь, чем именно они накачивают себя перед решающими сиренами.

— Нет, — отрезала я, отталкиваясь ладонями от столешницы. — Я спортивный журналист, а не бульварная ищейка. Если там действительно есть нарушения, этим должна заниматься комиссия лиги и антидопинговый комитет, а не студентка с блокнотом наперевес. Я не стану рыться в чужих аптечках ради твоих кликов и дешевого хайпа.

— Вот как? — Маркус медленно изогнул бровь, и в его глазах блеснул неприкрытый, расчетливый яд. Он неторопливо пододвинул к себе другой лист бумаги — официальный бланк рекомендации для гранта The Athletic, где в правом верхнем углу красовалась моя фотография. — Какая принципиальность, Зои. Прямо слезы умиления наворачиваются. Вот только у меня на столе лежит еще одна заявка на этот грант. От Брайана с выпускного курса. У парня, конечно, нет твоего таланта, но зато у него нет дурацких моральных принципов. Он напишет всё, что я прикажу, и глазом не моргнет.

Воздух в кабинете словно заледенел, превратившись в колючее стекло.

— Ты шантажируешь меня? — мой голос упал почти до шепота, но в нем зазвенела такая ярость, что Маркус невольно вжался в кресло.

— Я делаю тебе деловое предложение, Миллер, — мягко, с омерзительной снисходительностью процедил он. — Ты берешь этот проект. Ты едешь с ними на выездную серию в этот четверг. Ты приносишь мне материал, который гарантированно обеспечит тебе национальную победу. Ни одно крупное спортивное издание в стране не откажет девушке, вскрывшей допинговую схему в топ-дивизионе. Либо… твое место занимает Брайан, а твое резюме отправляется в шредер прямо сейчас. Выбирай сама.

Мои пальцы сжались в кулаки с такой силой, что ногти болезненно впились в ладони. В груди всё кипело от бессильного бешенства.

Три года. Три чертовых года бессонных ночей, отчетов с матчей с температурой под сорок, снисходительных ухмылок двухметровых громил, уверенных, что блондинка ростом метр шестьдесят годится только для группы поддержки. Этот грант был моим единственным шансом выбраться отсюда, встать на ноги и доказать отцу, что спортивная журналистика — это мое призвание, а не пустая блажь.

И этот слизняк держал мое будущее мертвой хваткой.

— Кто дал согласие на доступ журналиста внутрь команды? — сквозь зубы спросила я. — Дженкинс ненавидит репортеров. Он скорее скормит меня заливочной машине, чем подпустит к своим игрокам.

Маркус торжествующе осклабился: — Ректор лично провел беседу с тренером. Дженкинс скрипел зубами, но согласился при одном жестком условии: за тобой будет неотступно закреплен один из старших игроков. Чтобы ты не совала свой нос под коньки и не мешала тренировочному процессу.

У меня внутри шевельнулось дурное, липкое предчувствие. — И кто эта нянька?

Маркус снова постучал ручкой по папке: — А ты как думаешь? Их капитан. Броди Каллахан лично вызвался присмотреть за прессой. Сказал, что с огромным удовольствием покажет нашей лучшей журналистке всё, что ее интересует. От и до.

Внутри меня будто оборвался трос скоростного лифта.

Броди.Вызвался сам.

Он знал. Каким-то непостижимым образом он уже был в курсе этой сделки, пока я в панике собирала свои шмотки по его спальне на рассвете. Это была не случайность. Это была его игра. Ответный ход плейбоя за то, что я посмела сбежать от него первой.

Я медленно протянула руку, схватила со стола белую папку и сжала ее так, что плотный картон хрустнул под пальцами. Мои зеленые глаза встретились со взглядом Маркуса — и на этот раз в них не осталось ни тени сомнения. Только чистая, холодная ярость.

— Цикл из четырех статей, — отчеканила я каждое слово. — И если там нет нарушений, Маркус, я напишу чистую правду. И ты напечатаешь ее без единой своей правки. А в пятницу утром твое подписанное рекомендательное письмо ляжет мне на стол. Ты понял меня?

— Договорились, Миллер, — он расплылся в улыбке и протянул руку для рукопожатия.

Я демонстративно проигнорировала его жест, развернулась на пятках и толкнула стеклянную дверь с такой силой, что та жалобно зазвенела в раме.

Выйдя в душный коридор редакции, я натянула красную шапку глубже на лоб, скрывая горящие виски. Сердце колотилось в горле тяжелыми, глухими ударами.

Мне предстояло провести ближайшие недели нос к носу с человеком, который помнил каждую родинку на моем теле, чьи следы на моей коже горели огнем под одеждой, и чью карьеру я, возможно, должна была похоронить своими собственными руками.

Я крепче прижала папку к груди, чувствуя, как диктофон в кармане приятно холодит бедро.

Ну что ж, капитан Каллахан. Ты сам напросился на эту партию. Посмотрим, чьи правила сломаются первыми.

Глава 4. Проблема по имени Мэйси

Броди

Запах арены в понедельник утром невозможно спутать ни с чем во Вселенной.

Это не просто холод — это густая, въедливая взвесь из сухого морозного озона, свежесрезанной ледовой стружки, резины от шайб и тяжелого, застарелого запаха мокрой защитной экипировки, пропитавшей шершавые деревянные стены сушилки. Когда дышишь этим с шести лет, легкие привыкают реагировать на этот воздух быстрее, чем мозг успевает сварить первую чашку кофе: пульс подскакивает до сотни, плечи непроизвольно расправляются, а в пальцах появляется знакомый голодный зуд.

Я сидел на деревянной лавке перед своим шкафчиком в углу раздевалки «Титанов». Над головой, прямо над крючками для амуниции, блестела приклеенная металлическая пластина с выгравированным именем: CALLAHAN #9. Рядом алела вышитая вручную нашивка — белая литера «C», которую тренер Дженкинс бросил мне на колени перед началом сезона со словами: «Если облажаешься с дисциплиной, Каллахан, я лично сорву ее вместе с твоим мясом».

Вокруг меня кипел привычный, размеренный утренний ад.

Мэтт Донован — наш двухметровый непробиваемый голкипер — сидел на соседней скамейке в одних компрессионных шортах, методично, дюйм за дюймом, наматывал на черенок клюшки белый рифленый пластырь, не поднимая головы и не проронив за последние сорок минут ни единого слова. Для Мэтта мир делился на две категории: то, что летит в створ ворот, и всё остальное, не заслуживающее внимания. Чуть дальше по проходу Коул Мерсер молча перешнуровывал свои коньки «Bauer», затягивая вощеные шнурки с такой нечеловеческой силой, будто пытался переломить сухожилия, а на его широкой спине играли рельефные тени от неоновых ламп под потолком.

Я уже натянул термобелье, серые хлопковые штаны и застегивал наколенники, когда смартфон, лежавший на скамейке рядом с рулоном черной изоленты, ожил.

Он не завибрировал весело, не издал мелодичную трель. Он зарычал.

Короткая, глухая, вибрирующая дробь на полированном дереве лавки заставила меня замереть. На черном стекле высветилось имя, от одного взгляда на которое в горле моментально встал сухой колючий ком:

АРТУР КАЛЛАХАН

Коул, сидевший напротив, даже не поднял головы, но его пальцы на шнурках на долю секунды замерли. В раздевалке все знали, кто такой Артур Каллахан. Легенда «Бостон Брюинз», трехкратный обладатель Кубка Стэнли, человек с титановыми пластинами в коленях и гранитным надгробием вместо сердца. Человек, для которого серебряная медаль сына в детском турнире в двенадцать лет означала неделю тренировок на выживание в неотапливаемом гараже.

Я сжал зубы, чувствуя, как свежая ссадина на скуле отозвалась резкой вспышкой боли. Медленно провел пальцем по экрану, поднося телефон к уху.

— Да, отец.

В трубке не было шума. Ни радио, ни музыки, ни дыхания — только кристальная, стерильная тишина его кабинета в загородном поместье в Массачусетсе.

— Твое звено вчера пропустило шайбу во втором периоде, — голос Артура звучал ровно, сухо, без малейшей эмоциональной окраски, как зачитываемый судьей смертный приговор. — Позиционная ошибка на синей линии. Ты засмотрелся на чужого центрального и оставил правый фланг открытым. Если ты повторишь этот цирк на глазах скаутов «Монреаля» через месяц, на драфте тебя скинут в третий раунд. Ты меня услышал, Броди?

Я прикрыл глаза, шумно втягивая носом ледяной воздух раздевалки. В висках тяжело застучала кровь. Мне было двадцать два года, я был капитаном команды из первого дивизиона NCAA, меня признавали лучшим ассистентом лиги, но в телефонных разговорах с отцом я каждый раз снова превращался в перепуганного десятилетнего пацана с тяжелыми щитками на худых ногах.

— Мы выиграли со счетом четыре-один, — спокойно произнес я, стараясь, чтобы ни одна связка в голосе не выдала бешенства. — Я отдал три голевые передачи.

— Меня не интересуют твои подачки со скамейки, когда защита превращается в решето, — безжалостно отрезал Артур. — Победа над второсортным колледжем ничего не стоит. Запомни это. Твой дед играл с переломом ключицы и не жаловался. Я в твоем возрасте уже подписал предварительный контракт. А ты до сих пор красуешься перед студенточками и раздаешь фанатские автографы.

Я молчал, стискивая телефон так, что пластиковый чехол затрещал под пальцами. Возражать было бессмысленно — это всё равно что пытаться остановить бульдозер голой ладонью.

— Я звоню не ради разбора твоих детских ошибок, — после паузы продолжил отец. Тон его стал еще холоднее, приобретя отчетливый стальной оттенок. — Твоя сестра.

Мои плечи мгновенно окаменели. — Что с Мэйси?

— Эта неблагодарная девчонка забрала документы из подготовительного колледжа бизнеса в Бостоне, — Артур даже не пытался скрыть брезгливого презрения. — Собрала свои манатки, погрузила холсты в машину и вчера вечером укатила в твой университет. Она заявила матери, что зачислена на первый курс факультета изящных искусств. Живопись. Чертова мазня красками.

Я медленно выдохнул через нос.

Мэйси. Черт бы побрал твое упрямство, мелкая. Она сделала это. Она всё-таки пошла против него открыто.

— Отец, она мечтала рисовать с детства...

— В нашей семье никто не тратит жизнь на мазню! — голос Артура впервые за весь разговор налился глухим рыком. — Фамилия Каллахан открывает двери в спорте и в большом бизнесе. Если она думает, что я стану оплачивать ее причуды и богемные попойки в студенческой общаге, она глубоко заблуждается. Я заморозил ее трастовый фонд. Карты заблокированы с сегодняшнего утра.

— Ты сделал что?! — я вскочил на ноги, задев плечом подвешенный шлем. Шлем глухо ударился о дерево. Несколько парней во главе с Мэттом на секунду подняли глаза, но быстро сделали вид, что поглощены экипировкой.

— Я преподал ей урок, — невозмутимо парировал отец. — Она продержится без денег ровно две недели. Попробует жить на студенческую подачку, жрать дешевую лапшу и приползет обратно на коленях, готовая учиться там, где я скажу. А твоя задача, Броди — не вмешиваться.

Артур сделал тяжелую, давящую паузу, в которой отчетливо слышался приговор: — Ты не дашь ей ни цента. Ты не пустишь ее в свой дом. Ты не станешь сопливой нянькой для девчонки, которая плюнула мне в лицо. Если я узнаю, что ты оплачиваешь ее счета, Каллахан, я позабочусь о том, чтобы звонок руководству «Брюинз» навсегда закрыл для тебя драфт в оригинальной шестерке. Ты меня понял?

— Она твоя дочь, — глухо выдавил я сквозь сжатые челюсти.

— Она упрямая дура, которую нужно сломать, пока она не сломала себе жизнь, — сухо бросил отец. — Сфокусируйся на хоккее. В четверг у вас выезд в Мичиган. Если я увижу на льду такую же вялую игру в большинстве — разговор будет другим.

Короткие гудки отбоя ударили по перепонкам, как удар шайбой в плексиглас.

Я медленно опустил руку с телефоном. Дыхание сбилось, в висках молотило, а кулаки тряслись от такой дикой, концентрированной ярости, что мне стоило колоссальных усилий не разнести экран смартфона об угол железного шкафчика.

— Что старик? — тихо спросил Коул, не поднимая глаз от шнурков.

— Как обычно, — процедил я, снова опускаясь на лавку и запуская пальцы в растрепанные волосы. — Учит жизни и угрожает переломать ноги.

— Мэйси здесь? — Мерсер знал мою семью не хуже меня самого. Мы играли в одном звене с шестнадцати лет, и он прекрасно помнил те дни, когда Артур запирал меня на арене до полуночи, заставляя бросать по пустым воротам сотни шайб подряд.

— Приехала вчера. Заселилась в общежитие искусств. Старик перекрыл ей все счета. Заблокировал кредитки. Хочет взять ее измором.

Мэтт Донован на соседней скамейке наконец оторвался от своей клюшки, медленно моргнул светлыми, не выражающими ни единой эмоции глазами и бросил глухим басом: — Девчонке восемнадцать. Общага художников — это кошмар. Там вечный притон и оргии на крыше каждые выходные. Долго она там не протянет.

— Спасибо за поддержку, Донован, ты невероятно тактичен, — огрызнулся я, потирая ноющую переносицу.

Мэтт был прав. До чертиков, до тошноты прав. Мэйси была талантливой, яркой и совершенно неуправляемой. В ней бурлила та же безумная каллахановская кровь, что и во мне, только я с детства сливал ее в яростные силовые приемы и разбитые губы соперников на льду, а она — в бунты, кричащие цвета на холстах и дурные компании, где искала признания, которого никогда не видела дома. Если оставить ее одну на кампусе без гроша в кармане, хищники из университетских братств разорвут ее на куски за первую же неделю.

Я полез в карман тренировочных штанов, вытащил ключи от машины и набрал ее номер. Гудки шли бесконечно долго. На седьмом щелчке в трубке раздался прерывистый, запыхавшийся голос, заглушаемый фоновым грохотом инди-рока:

— Если это снова отец с лекцией о семейных ценностях, то передай ему, что я скорее продам почку, чем вернусь в Бостон!

— Мэйси, это я, — резко оборвал я ее тираду.

Музыка на заднем плане стала чуть тише. — Броди? Ты... ты уже знаешь?

— Знаю ли я, что моя младшая сестра устроила революцию и сидит на кампусе без единого доллара на еду? Да, Мэйс, до меня дошли слухи. Где ты?

— В корпусе Б, комната 314, — в ее голосе прорезалась привычная ершистая броня, за которой я безошибочно расслышал дрожь подступающей паники. — И со мной всё в порядке, ясно? Я взрослая. Я сама могу о себе позаботиться. Мне не нужны подачки от него, и тебе не нужно лезть в мои дела.

— Заткнись и сиди в комнате, — жестко приказал я. — У меня сейчас утренний раскат. Через два часа я буду у тебя. И если я увижу рядом с тобой хоть одного мутного типа — я намотаю его кишки на клюшку. Поняла меня?

— Ты тиран, Броди! Весь в папочку! — выкрикнула она и швырнула трубку.

Я замер, глядя на погасший экран. Слова сестры обожгли сильнее, чем удары отца. «Весь в папочку». Худшее, что можно было сказать мне в лицо.

— Каллахан! — тяжелая дверь тренерской распахнулась с грохотом, заставив вздрогнуть всю раздевалку.

На пороге стоял тренер Дженкинс. Седой, приземистый, с вечным свистком на шее и лицом человека, который только что узнал о конце света. В руках он сжимал официальную папку деканата с гербовой печатью.

— Поднимай задницу и дуй ко мне в кабинет. Живо.

Я переглянулся с Коулом. Тот лишь молча пожал плечами, натягивая игровой свитер.

Я поднялся, поправил лямки щитков и шагнул за тренером в тесную каморку, где пахло крепким кофе и мазью от растяжений. Дженкинс захлопнул дверь, обошел массивный заваленный бумагами стол и грузно опустился в скрипнувшее кресло.

— У меня для тебя потрясающие новости, капитан, — в голосе старика сквозил неприкрытый сарказм. — Ректорат продал нас с потрохами.

— В каком смысле? — нахмурился я.

— В прямом. Столетие спортивной программы, бла-бла-бла, открытость для студенческого сообщества. Деканат утвердил спецпроект для университетской газеты. Полный закрытый доступ. Раздевалка, выездные матчи, командный автобус, закрытые тренировки по четвергам.

Внутри меня шевельнулось нехорошее, липкое предчувствие. — Пресса? Дженкинс, вы же сами говорили, что журналисты в раздевалке — это табу. Они будут лезть под ноги, сбивать парней с фокуса перед плей-офф...

— Ты думаешь, я в восторге от этой херни?! — рявкнул Дженкинс, хлопнув ладонью по столу так, что карандашница подпрыгнула. — Меня поставили перед фактом: либо мы пускаем репортера, либо спортивный бюджет урезают на двадцать процентов, и мы поедем на Frozen Four на чертовом рейсовом автобусе! Но я выбил условие. За этой ищейкой будет закреплен сопровождающий. Тот, кто будет следить, чтобы она не совала свой нос туда, куда не просят, и не отвлекала команду.

Дженкинс поднял на меня тяжелый, немигающий взгляд из-под кустистых седых бровей: — Ты капитан, Каллахан. Это твоя головная боль.

Я замер. Воздух в тесном кабинете словно выкачали насосом. — Кто?

Дженкинс открыл папку и зачитал с листа, поморщившись: — Зои Миллер. Журфак, четвертый курс. Острая на язык девка, вечно крутится возле скамейки. Знаешь такую?

Мое сердце пропустило удар, а затем сорвалось в бешеное, глухое пике.

Зои Миллер.

Перед глазами мгновенно вспыхнуло утреннее солнце, холодная пустая простыня рядом со мной и крошечная заколка со стразами, спрятанная в ящике моей тумбочки. Ее запах. Ее побег на рассвете. Ее горячая, сводящая с ума кожа, на которой я оставил свои следы всего несколько часов назад.

Она сбежала от меня, думая, что вычеркнула эту ночь из жизни. А судьба швырнула ее обратно мне в руки — с официальным разрешением от деканата не отходить от меня ни на шаг.

Губы сами собой расползлись в медленной, хищной капитанской усмешке. Той самой, от которой у судей на льду начинали дергаться веки.

— Знаю, тренер, — протянул я, лениво крутя на пальце кольцо с ключами от купе. — Прекрасно знаю.

Дженкинс подозрительно прищурился, глядя на мою улыбку: — Не скалься, Каллахан. Держи ее на коротком поводке. Если эта пиранья накопает хоть грамм грязи перед драфтом — я лично спущу с тебя шкуру.

— Не беспокойтесь, тренер, — я шагнул к двери, чувствуя, как в крови закипает чистый, концентрированный адреналин, смывая и похмелье, и тяжесть отцовского звонка. — Я прослежу за ней так, что она даже вздохнуть без моего разрешения не сможет.

Я вышел из тренерской, бросив взгляд на часы на стене.

Через сорок минут начиналась открытая часть утренней тренировки. А значит, Зои Миллер скоро появится у ледового борта — в своей дурацкой красной шапке, с диктофоном наперевес и святой уверенностью в том, что она контролирует эту игру.

Она думала, что сбежала. Она забыла, что на этом льду правила устанавливаю я.

Глав