Когда ты нарушишь мои правила

Арика Ретнас

Когда ты нарушишь мои правила

Пролог

Зои

У каждого журналиста есть золотое правило: никогда не становись частью истории, которую освещаешь.

У меня было ещё одно — куда более важное для выживания на этом чертовом кампусе: никогда, ни при каких обстоятельствах не подпускай к себе хоккеистов.Особенно тех, чей номер на свитере знает весь штат, а лицо регулярно мелькает в заголовках спортивных колонок рядом со словом «сенсация».

Но правила созданы для дураков. А сегодня ночью я вела себя как последняя идиотка.

Дом «Титанов» сотрясался от басов так, что стаканы с дешевым пуншем звенели на полированных стойках. Команда праздновала очередную победу, разорвавшую соперников в клочья, и воздух был буквально пропитан смесью разлитого пива, пота, дорогого парфюма и тестостерона. Где-то в дальнем углу гостиной Коул Мерсер — наш грозный нелюдимый «Жнец» — прижимал к себе Рори так бережно, словно она была сделана из хрусталя, и на его лице впервые за весь год не было привычной маски убийцы. Я искренне радовалась за лучшую подругу.

Вот только мой собственный вечер летел в пропасть с грацией подбитого «Боинга».

— Прячешься, Миллер?

Этот голос с хрипотцой и ленивой, абсолютно невыносимой уверенностью я узнала бы даже в эпицентре ядерного взрыва.

Я резко обернулась, уперев руки в бока. Броди Каллахан стоял в дверном проеме полутемной кладовой второго этажа, куда я сбежала, надеясь перевести дух от духоты и криков. Двухметровая гора чистых мускулов. Его пшенично-русые волосы были взъерошены после душа, на рассеченной скуле темнела свежая ссадина, а серая тренировочная толстовка висела на широченных плечах так свободно, будто он даже не замечал собственного масштаба.

Он держал пальцем кольцо с ключами от своего купе, раскручивая их с раздражающим металлическим звоном.

— Я не прячусь, Каллахан. Я соблюдаю гигиену. На нижнем этаже передозировка чужого эго.

Броди усмехнулся. Той самой знаменитой «улыбкой на миллион», из-за которой половина студенток университета забывала собственные имена. Его зеленые глаза в полумраке опасно блеснули.

— Звучит грубо для девушки, которая пробралась в дом без приглашения.

— Меня пригласила Рори, — отчеканила я, инстинктивно делая шаг назад, пока спина не уперлась в холодные стеллажи с запасными коробками. — И вообще, вернись к своим фанаткам. Тебя там, кажется, искала половина группы поддержки.

— Они шумные. — Броди шагнул вперед. Всего один шаг — и он заполнил собой всё пространство тесной каморки. Запах морозного воздуха, геля для душа и опасности ударил в голову сильнее любого алкоголя. — А ты… ты на удивление тихая сегодня. Ни одного язвительного вопроса. Ни одного диктофона, прижатого к моему носу. Даже блокнота нет. Непривычно.

Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся моих волос. Две шариковые ручки, скреплявшие мой небрежный пучок, тихо звякнули и упали на пол. Золотистые кудри рассыпались по плечам, и по телу мгновенно пробежала предательская дрожь.

— Руки, Каллахан, — выдохнула я, но голос предательски дрогнул.

— Или что? — он наклонился ближе. Так близко, что его горячее дыхание обожгло губы. — Напишешь разгромную статью о том, как капитан нарушил твое личное пространство?

— Напишу, что ты переоцененный плейбой, который не умеет держать дистанцию.

— Проверь, — шепнул он прямо мне в губы, и его насмешливый тон внезапно сменился чем-то первобытным, темным и совершенно неконтролируемым. — Проверь, Зои. И напиши правду.

Его ладонь легла мне на талию, прижимая к крепкому, твердому как гранит телу, и весь мой цинизм, все мои железные принципы рассыпались в пыль за десятую долю секунды.

Я должна была оттолкнуть его. Должна была рассмеяться ему в лицо и напомнить, что такие, как он, не играют честно.

Вместо этого я вцепилась пальцами в ткань его серой толстовки и потянула на себя.

Мы оба знали правила. Мы оба знали, чем это закончится. И в ту самую ночь мы оба решили, что правила созданы лишь для того, чтобы сжечь их дотла.

Глава 1. Утренний побег

Зои

У похмелья есть свой особый, ни с чем не сравнимый звук.

Это не звон и не гул, а тяжелая, вибрирующая тишина, которая медленно раскалывает черепную коробку изнутри тупым топором. Следом за звуком всегда приходят запахи: металлический привкус пересохшего рта, приторная сладость выветрившегося пунша и… кедр.

Свежий, горьковатый кедр, влажный лед, дорогой мужской гель для душа и тяжелый, обжигающий аромат чистой, разгоряченной мужской кожи.

Мои веки весили тонну. Комната вокруг плавала в туманном предрассветном сумраке — сквозь тяжелые темно-синие шторы пробивались лишь бледные, холодные полосы осеннего света, рисуя на высоком потолке геометрические тени. Воздух был морозным, спальню явно проветривали перед сном, но под слоями плотного пухового одеяла было невыносимо, жарко до испарины.

И причина этой жары лежала в десяти сантиметрах справа от меня.

Я не повернула голову — инстинкт самосохранения сработал быстрее, заставив меня замереть и превратиться в соляной столб. Медленно, почти не дыша, я скосила глаза.

Первое, во что уткнулся мой взгляд, было широкое, рельефное плечо, усыпанное золотистыми волосками, блестевшими в полосе света. Гладкая, смуглая кожа, пересеченная парой белесых тонких полосок — застарелых следов от хоккейной экипировки. Чуть ниже, вдоль мощных ребер, поднималась и опускалась грудная клетка — глубоко, размеренно, гипнотически.

Человек, занимавший три четверти гигантской кровати размера «king-size», спал на животе, уткнувшись лицом в темно-серую льняную подушку. Простыня сбилась к его бедрам, бесстыдно и щедро открывая идеальную линию позвоночника, переходящую в крепкую поясницу и край подтянутых ягодиц.

Его пшенично-русые волосы были дико взлохмачены — некоторые пряди прилипли к взмокшему затылку, а одна рука, тяжелая, с выступающими венами и мозолистыми от клюшки пальцами, лежала всего в дюйме от моего бедра. На тыльной стороне его ладони темнела свежая ссадина.

Броди. Чертов. Каллахан.

Мое сердце не просто забилось — оно с разбегу врезалось в ребра, выбивая из легких весь кислород.

Боже мой. Господи. Черт возьми. Нет.

Воспоминания накрыли меня с яростью океанской волны, сбивая с ног и лишая ориентации. Тесная полутемная каморка на втором этаже. Грохот басов, пробивающийся сквозь деревянный пол. Холодная стена, в которую он вжал меня своими бедрами. Запах опасности. Его губы — требовательные, горячие, на вкус как чистый яд и запрет. То, как легко он подхватил меня за бедра, словно я ничего не весила, и как мои ногти впивались в его спину, пока он нес меня по коридору в свое крыло дома, шепча в мои губы бессвязные, хриплые, сводящие с ума глупости.

А потом — эта самая кровать. Жадность. Спешка. Звук рвущегося хлопка, тихий стон, сорвавшийся с моих губ, и его руки — везде, на каждом сантиметре моего тела, не оставляющие шанса вспомнить ни о принципах, ни о гордости, ни о том, что этот парень — ходячая катастрофа с капитанской литерой на груди.

Я зажмурилась так сильно, что перед глазами заплясали красные искры.

Ты журналистка, Зои Миллер. Ты рациональный, циничный человек, который планирует выиграть национальную стипендию и уехать из этого захолустья в высшую лигу. Ты не заводишь интрижек с золотыми мальчиками. Ты не просыпаешься в их чертовых постелях.

Но факт оставался фактом: я лежала здесь абсолютно голая, с ломотой в мышцах и горящими от поцелуев губами, пока самый популярный спортсмен университета мирно сопел рядом, заняв почти всё одеяло.

Правило номер один для выживания: беги. Немедленно. До того, как эти чертовы зеленые глаза откроются, на его лице появится победная, самодовольная усмешка, и он произнесет что-то вроде: «Понравилось, Миллер?». От одной мысли об этом мои щеки залило такой волной жара, что комната показалась раскаленной духовкой.

Я медленно, сантиметр за сантиметром, начала высвобождаться из-под пухового кокона. Каждое движение ощущалось как спецоперация по разминированию. Холодный утренний воздух коснулся обнаженной кожи, вызвав мгновенный табун мурашек. Каллахан что-то неразборчиво пробормотал во сне, его пальцы шевельнулись, сжимая край простыни, и я замерла на целых тридцать секунд, боясь даже моргнуть.

Он не проснулся. Только перевернулся на бок, подмяв подушку под щеку, открывая вид на волевую челюсть с темнеющей двухдневной щетиной.

Я бесшумно опустила ноги на пол. Темный деревянный паркет обжег босые ступни ледяным холодом, отрезвляя лучше любого кофе.

Теперь — спасательная операция под кодовым названием «Найди свои вещи».

Спальня Броди Каллахана была гимном небрежной роскоши и спортивного хаоса. Никаких плакатов на стенах, в отличие от комнат первокурсников. Дорогая мебель темного дерева, тяжелый дубовый комод, панорамное окно с видом на заиндевевший сад за домом. В углу, прислоненные к стене, стояли три запасные клюшки с белой изолентой на крюках. На кресле высилась гора из командных толстовок, на комоде валялась россыпь монет, наручные часы со стальным браслетом и неизменные ключи от его машины.

А вот мои вещи… мои вещи превратились в абстрактную инсталляцию по всей площади комнаты.

Мой черный кружевной лифчик сиротливо висел на абажуре прикроватной лампы. Джинсы лежали у порога ванной, вывернутые наизнанку.

Крадучись, как вор в собственном кошмаре, я на цыпочках скользнула по холодному полу. Пол предательски скрипнул под левой пяткой. Звук в утренней тишине показался оглушительным, как выстрел стартового пистолета.

Я затаила дыхание и оглянулась через плечо.

Броди нахмурился во сне, его ресницы дрогнули, но он лишь глубже зарылся лицом в подушку, вытянув длинную мускулистую ногу. На его бедре виднелся темный синяк от шайбы — свежий трофей со вчерашнего победного матча.

Двигайся, Миллер. Быстрее.

Я сдернула лифчик с лампы, лихорадочно натягивая его через голову и едва справляясь с застежкой дрожащими пальцами. Подобрала с пола джинсы, втиснулась в узкие штанины, молясь, чтобы молния не загремела. Мой свитер валялся под кроватью — пришлось опуститься на колени, пытаясь достать его и одновременно не заглянуть под покрывало слишком глубоко, чтобы не встретиться взглядом с забытыми там спортивными трофеями капитана.

Свитер пах им. Тем самым кедром и дымом от камина. Я натянула его через голову, чувствуя, как ткань обнимает ноющие плечи.

Оставались ботинки. Мои тяжелые ботинки на шнуровке стояли у самой двери спальни.

Я подобралась к выходу, подхватила обувь в охапку и уже потянулась к бронзовой ручке двери, как мой взгляд упал на ковер возле кровати. Там, на темном ворсе, поблескивала моя любимая металлическая заколка со стразами — та самая, которую мне подарила Рори, и которой я обычно закалывала непокорные пряди, когда они выбивались из пучка. Она лежала в паре дюймов от свесившейся с кровати руки Броди.

Чтобы забрать ее, нужно было подойти вплотную. Наклониться над ним. Рискнуть всем.

К черту заколку,— панически пронеслось в голове. — Жизнь дороже.

Я бесшумно нажала на ручку двери. Механизм щелкнул тихо, почти незаметно. Проскользнув в узкую щель, я прикрыла за собой дверь спальни и наконец выдохнула воздух, который держала в легких, кажется, целую вечность.

Коридор второго этажа дома «Титанов» напоминал поле боя после химической атаки.

В полумраке тянулся шлейф из разбросанных красных пластиковых стаканчиков, чьих-то брошенных кепок, конфетти и стойкого аромата пива, впитавшегося в ковролин. Из комнаты Коула в конце коридора не доносилось ни звука — там наверняка всё еще спала Рори, укрытая широким крылом своего мрачного хоккеиста. За закрытыми дверями других спален раздавался заливистый храп кого-то из нападающих.

Сжимая ботинки в одной руке и носки в другой, я на цыпочках, крадучись вдоль плинтуса, двинулась к лестнице. Ступеньки скрипели, отзываясь болью в моем пульсирующем виске.

Гостиная на первом этаже выглядела еще живописнее: перевернутые пуфики, гирлянда, свисающая с карниза, и два защитника из второго звена, спавшие прямо на полу, укрывшись одним командным пледом на двоих. Один из них обнимал пустую коробку из-под пиццы, как плюшевого мишку.

Я перешагнула через чьи-то вытянутые ноги в спортивных штанах, проскользнула мимо разгромленной барной стойки и оказалась у массивной дубовой входной двери.

Только здесь, привалившись спиной к холодному дереву, я торопливо натянула носки и влезла в ботинки, даже не пытаясь завязать шнурки — просто запихнула их внутрь. Пальцы нащупали в кармане куртки, висевшей на вешалке у входа, ключи от моей старой «Хонды» и спасительный блокнот. Все на месте. Все под контролем.

Я повернула защелку замка, открыла дверь и выскользнула наружу.

Утренний воздух кампуса ударил в лицо ледяной пощечиной. Влажный, резкий, пахнущий приближающейся зимой и прелыми листьями. Небо над крышами общежитий только начинало светлеть, окрашиваясь в пепельно-розовые тона. Ни одной живой души вокруг — только редкий ветер гонял по пустым дорожкам обрывки праздничных флажков.

Я сбежала по ступеням крыльца, чувствуя, как холодный ветер остужает пылающие щеки. Адреналин бурлил в крови, смешиваясь с остатками алкоголя и диким, необъяснимым триумфом: я сделала это. Я сбежала. Никаких утренних неловкостей, никаких взглядов, никаких разговоров о том, «что это было».

Добежав до своей побитой синей машины, припаркованной через две улицы от капитанского особняка, я захлопнула дверцу, заперлась изнутри и уронила лоб на руль.

Мое отражение в зеркале заднего вида выглядело пугающе: золотистые кудри торчали во все стороны, тушь слегка размазалась под нижними веками, а нижняя губа была припухшей и отчетливо алой от поцелуев. А на ключице, прямо над вырезом свитера, наливался отчетливый, темный след от чужих зубов.

— Идиотка, — вслух прошептала я в тишину салона, заводя чихающий мотор. — Какая же ты безнадежная идиотка, Миллер.

Он капитан команды. Он плейбой, который меняет девушек чаще, чем ленту на клюшках. А ты просто сделала самую большую ошибку в своей студенческой жизни.

Я резко включила печку, сжимая руль побелевшими пальцами, и вдавила педаль газа в пол, уезжая как можно дальше от дома с номером «9».

Я была абсолютно уверена, что смогу сделать вид, будто этой ночи никогда не существовало. Я искренне верила, что держу ситуацию под контролем.

Господи, как же жестоко я ошибалась.

Глава 2. Холодный душ капитана

Броди

Первое, что вернулось ко мне — это боль в правом плече. Привычная, тупая, пульсирующая после того, как в третьем периоде защитник «Северных ястребов» попытался впечатать меня в борт за чужими воротами. Парень забыл, что масса всегда побеждает наглость, и в итоге сам уехал на скамейку штрафников с сотрясением, но моим связкам от этого легче не было.

Второе — это тепло. Тягучее, ленивое, разливающееся по паху и низу живота воспоминание о том, как несколько часов назад мои пальцы сжимали тонкую девичью талию, а в темноте спальни эхом отдавались сдавленные, прерывистые всхлипы удовольствия.

Я улыбнулся в подушку, не открывая глаз.

Черт возьми, эта ночь стоила каждого синяка. Больше чем стоила. Она была как авария на полной скорости — яркая, оглушающая, сминающая к чертовой матери все тормоза. Кто бы мог подумать, что под язвительными репликами, мешковатыми свитерами и вечной красной шапкой самой невыносимой журналистки кампуса прячется такое чистое, неразбавленное пламя.

Я лениво вытянул правую руку, намереваясь сгрести миниатюрное, мягкое тело в охапку, подмять под себя и продолжить начатое в четыре утра. Моя ладонь нащупала простыню.

Пусто.

И не просто пусто — холодно. Ткань подо мной давно остыла.

Я резко распахнул глаза. Резкий утренний свет резанул по зрачкам, заставив поморщиться.

Я перевернулся на спину, оглядывая спальню. Никаких следов. Ни шороха в ванной, ни звука льющейся воды, ни брошенного на кресло шарфа. Одежда, которую я лично срывал с нее вчера ночью с таким нетерпением, будто от этого зависела моя жизнь, исчезла с пола без остатка.

Дверь спальни была приоткрыта на пару дюймов.

— Миллер? — мой голос прозвучал хрипло, растрепанно со сна.

Тишина. Только мерное гудение вентиляции и скрип половиц где-то на первом этаже.

Я сел на кровати, спустив ноги на паркет и запустив пятерню в растрепанные волосы. По вискам мягко стучало похмелье, но уязвленное самолюбие ударило по мозгам куда сильнее любого алкоголя.

Она сбежала.

Зои Миллер сбежала из моей постели на рассвете.

Я уставился на пустое место рядом с собой, чувствуя, как внутри закипает нелепая, абсурдная злость. Девушки не сбегали от Броди Каллахана. Обычно всё происходило с точностью до наоборот: это мне приходилось к десяти утра деликатно намекать на утренний лед, заказывать чертово такси, варить кофе и натягивать ту самую вежливую капитанскую улыбку, которая говорила: «Было здорово, детка, но продолжения не будет».

А эта девчонка… она испарилась, как чертов призрак. Словно я был для нее случайным промахом, грязным пятном в идеальном ежедневнике, которое нужно срочно стереть и забыть.

В грудь кольнуло что-то острое. Я опустил взгляд на подушку.

На темно-сером льне, прямо там, где еще недавно лежали ее растрепанные золотистые кудри, поблескивала металлическая заколка. Дешевые стеклянные стразы, серебристый зажим. Я протянул руку и поднял ее. Вещица была крошечной, почти невесомой на моей широкой мозолистой ладони.

Она всё еще пахла ею — мандаринами, свежей бумагой и каким-то сладковато-пряным кремом.

Я сжал заколку в кулаке так, что металл впился в кожу, и не сдержал кривой усмешки.

Думаешь, сможешь просто захлопнуть дверь и сделать вид, что ничего не было, Миллер? Плохо же ты меня знаешь.

В дверь спальни забарабанили с такой силой, будто за ней стоял отряд спецназа с тараном.

— Каллахан, поднимай свою задницу! Десять минут, или я уеду на арену без тебя и скажу Дженкинсу, что ты сдох от сифилиса!

Голос Коула Мерсера был способен воскрешать мертвых — или окончательно их добивать. Низкий, глухой, не знающий пощады с раннего утра.

— Заткнись, Мерсер! — рявкнул я, пряча заколку в ящик прикроватной тумбочки и натягивая серые спортивки, брошенные на спинку кровати. — Открыто!

Дверь распахнулась, и в комнату шагнул Коул. В отличие от меня, выглядел он так, будто провел ночь в санатории, а не на самой дикой пьянке семестра: свежий, в темном командном худи, с идеально уложенными темными волосами и огромной термокружкой в руках. Правда, на шее у него, прямо над воротом, виднелась крошечная царапина — Рори явно не давала ему спуску, даже когда они оставались наедине.

Коул окинул мою развороченную кровать тяжелым, сканирующим взглядом, задержался на помятых простынях, затем перевел глаза на меня. Его губы едва заметно дернулись.

— Судя по виду, тебя переехал грузовик.

— Я в полном порядке, — огрызнулся я, поднимаясь на ноги и потягиваясь. Спина отозвалась ноющей судорогой.

Коул хмыкнул, сделал глоток из кружки и прислонился плечом к дверному косяку:

— Двадцать минут назад синяя развалюха вылетела с нашей подъездной дорожки так, будто за рулем сидел каскадер, спасающийся от мафии. Глушитель этой колымаги разбудил Рори.

Я замер, делая вид, что очень занят поиском чистой футболки в комоде.

— И что?

— И то, Каллахан. Я знаю только одну машину на этом кампусе, которая звучит как умирающий трактор. Она принадлежит Зои.

Коул сделал паузу, буравя меня своим фирменным взглядом «Жнеца», от которого у нападающих соперника подгибались колени на вбрасывании.

— Ты спал с лучшей подругой моей девушки? Серьезно?

— Мы просто… зависли после вечеринки, — соврал я, натягивая черную хлопковую футболку через голову. Ткань обожгла свежие царапины на лопатках. Черт. Она расписалась на моей спине, как на чертовом контракте.

— «Зависли»? — Коул скептически изогнул бровь. — Каллахан, ты можешь дурить первокурсниц своей улыбкой, но не меня. Миллер тебя терпеть не может. Она полгода ходит за нашей командой и вынюхивает грязь для своей газетенки. Если ты впутал ее в свое дерьмо…

— Ничего я не впутывал! — взорвался я, разворачиваясь к нему. — Она взрослая девочка, Мерсер. Это была одна ночь. Никаких драм. Никаких обязательств. Все довольны.

— Она уехала отсюда так, будто дом заминирован, а ты стоишь посреди комнаты со взглядом брошенного щенка, — ровно констатировал Коул, абсолютно не впечатленный моей вспышкой. — Если Рори узнает, что ты обидел Зои, спать на диване будешь ты. Потому что меня она выставит из спальни за компанию.

— Никого я не обижал, — процедил я сквозь зубы, хватая полотенце. — Дай мне пять минут на душ.

— Три минуты. Дженкинс сегодня не в духе. До него дошли слухи о комиссии лиги, так что он будет гонять нас до кровавой рвоты.

Коул развернулся и пошел по коридору, но на пороге притормозил и бросил через плечо:

— И да, Каллахан. Замажь шею. У тебя там засос размером с шайбу. Будет неловко, если скауты из «Бостона» решат, что капитан перед драфтом увлекся вампирами.

Дверь за ним захлопнулась.

— Пошел ты, Мерсер, — пробормотал я в пустоту.

Я зашел в ванную, включил ледяную воду и уперся руками в края мраморной раковины, глядя в запотевающее зеркало.

Коул был прав. Слева на шее, аккурат под челюстью, алел четкий, дерзкий след зубов. Я коснулся его подушечками пальцев. Кожу обожгло фантомным воспоминанием: ее горячее дыхание, ее пальцы, запутавшиеся в моих волосах, ее сдавленный стон: «Не смей смеяться надо мной, Каллахан».

Я чертыхнулся и шагнул под ледяные струи душа.

Вода обожгла кожу, выбивая дурь из головы. Мне нужно было собраться. На носу драфт. Отец звонит каждые сорок восемь часов, напоминая, что третье место в списке проспектов — это позор для семьи Каллахан, а второе — утешительный приз для лузеров. Тренер Дженкинс ждет лидерства. Команда ждет побед. Мэйси… черт, Мэйси уже здесь, на кампусе, и мне нужно убедиться, что моя взбалмошная сестра не наломает дров в первую же неделю.

У меня не было времени думать о светловолосой фурии с диктофоном.

Это был просто секс по пьяни. Физиология. Сброс напряжения после тяжелой игры. Сегодня на утреннем раскате я выброшу ее из головы.

Я выключил воду, вытерся жестким полотенцем и вышел обратно в спальню. Мой взгляд невольно метнулся к тумбочке, где лежала ее дурацкая заколка со стразами.

«Никаких обязательств, Миллер», — мысленно повторил я, натягивая командный бомбер с нашивкой «C» на груди. — «Ты сама это начала. Сама и расхлебывай».

Но глубоко внутри, там, куда не проникали ледяные струи душа и голос разума, холодное предчувствие шептало: спокойная жизнь капитана «Титанов» закончилась в ту самую секунду, когда Зои Миллер переступила порог этой спальни.

Глава 3. Сделка с дьяволом

Зои

Если ад существует, он выглядит в точности как редакция The Campus Heraldв понедельник утром: запах дешевого пережженного кофе из капельной кофеварки, бесконечный треск механических клавиатур, заваленные черновиками столы и неоновые трубки под потолком, которые гудят на одной противной ноте, ввинчиваясь прямо в виски.

Особенно когда твои виски и без того готовы расколоться на сотню мелких осколков.

Я сидела за своим рабочим столом в самом углу опенспейса, стянув с головы фирменную красную вязаную шапку с помпоном и бросив ее поверх пожелтевшей стопки прошлогодних номеров газеты. Мои золотисто-светлые кудри, еще хранившие следы утренней паники, сырого ветра и безумной ночи, торчали во все стороны. Я привычным, отработанным до автоматизма жестом скрутила их на макушке в тугой небрежный узел, нащупала в пластиковом органайзере две шариковые ручки с черными колпачками и крест-накрест вонзила их в волосы вместо шпилек. Конструкция держалась на честном слове и моем упрямстве — впрочем, как и всё мое хрупкое душевное равновесие за последние двенадцать часов.

Воротник укороченной джинсовой куртки я натянула повыше, плотно прижав его к горлу. Зудящий след от зубов Броди на левой ключице под тонкой черной водолазкой горел так, словно капитан «Титанов» всё еще стоял за моей спиной, обжигая шею своим тяжелым, хриплым дыханием.

Выброси его из головы, Миллер. Сотри. Забудь. Это был программный сбой. Разовая ошибка системы.

Я сделала жадный глоток из картонного стаканчика. Горький, обжигающий эспрессо немного разогнал похмельный туман. В левой руке я нервно перекатывала черный прямоугольник своего диктофона, ощущая пальцами холодный ребристый пластик.