Примиритесь с Богом! Беседы на Святой Земле

Не преувеличиваем ли мы? Не много ли сказали, придав такое безмерное значение событию, без которого обходилось человечество столько веков и без которого обходятся еще сотни миллионов людей, живущих при иных понятиях о Боге и человеке, отрицающих наше учение о грехопадении, искуплении, спасении человеческого рода. С другой стороны, точно ли христианство доставляет духу человеческому такую твердость, что ему более не остается ничего пожелать, успокаиваясь вполне и совершенно на догматах, на правилах, на постановлениях и на обетованиях Евангелия? Предмет этот, христоименитые братия, и был, и есть, и, может быть, до конца веков пребудет настолько пререкаемым, насколько ум наш может заноситься и восставать на разум Божий, а сердце – упорствовать в своих привязанностях к тому, что раз принято им по страсти ли, по привычке ли, по выгоде или по ложно истолкованному голосу совести. Требуется собеседование нескольких дней, чтобы ответить на немногословные вопросы сомнения, выставленные нами сейчас. Встреча с ними да не смущает, впрочем, нас.

Первое появление Господа Иисуса Христа во храме вызвало следующие пророческие слова о Нем: Се, лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий (Лк. 2, 34). При последнем посещении храма Он Сам говорил: Камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла. Всякий, кто упадет на тот камень, разобьется, а на кого он упадет, того раздавит (Лк. 20, 17–18).

О, сколько уже пало, но сколько и восстало людей, преткнувшись о камень этот! Еще раз: да не смущаемся этим! Что явилось в нашем изменчивом образе и что огласилось в нашем извивчивом слове, того неизбежная доля быть пререкаемым. И чем дивнее в очах наших, таинственнее и непостижимее являющееся, тем сильнее нападает на него разум.

<…>

Там, где все разверзает перед смущенным нашим духом ужасающую пропасть тления, разрушения, исчезновения, где отовсюду грозят ему пустотой, случайностью (или – вместо нее – слепой необходимостью, бесцельностью и безличностью), где оставляют его одного среди неисходного мрака, в страхе и в смертном унынии, – в каком лучезарном сиянии присно-радующего света, с каким сладчайшим утешением не только неразрушимой, но и вечно блаженной жизни является ему образ Христа, поправшего смертию смерть, пленившего ад, Воскресшаго и с Собою вся воскресившаго! Что подобное может отыскать и дать человеку мир со всеми открытиями и изобретениями смертной науки? В Нем – и ни в ком другом – утверждаемся мы, бедные и жалкие земнородные, от персти созданные и в персть обращаемые Бога повелением! Но легко понять, что не в этом одном утверждает нас Своим Воскресением Христос Бог. Это только самое великое, чем напоевает нас питие новое, не от камене неплодна чудодеемое. Но его хватит и на все мелкие обстоятельства жизни. Оно пригодно ко всему. На всякий зов души, несомненно, отзовется христианину богоносный и живоносный Гроб Господень, утверждая в нем все, что ослаблено болезнью, грехом, заблуждением, невниманием, неведением. Да одождится его источник нетления и на наш гроб в день общего Воскресения! И да утвердится тогда воскресающее сердце наше в Господе вовеки![7]

Что такое то Царство Христово, воссиявшее вместе со светом Воскресения из гроба Христова, к общению которого мы приглашаемся?

Я завещаваю вам, как завещал Мне Отец Мой, Царство, да ядите и пиете за трапезою Моею в Царстве Моем (Лк. 22, 29–30). Вот что изрек Господь апостолам после того, как напитал их от трапезы Своего пречистого Тела и Своей Честной Крови. Под изображением почести, счастья и довольства, какие может ощущать удостоенный царской трапезы, Господь хотел показать им славу и вседовольство грядущего Царствия Своего, участниками которого желал их сделать; как и в других случаях, Царство Божие Он изображает под этим же образом царской вечери, или трапезы. Трапеза в тех местах, где просияло Евангелие и возникло христианство, по преимуществу устраивалась вечером, и притом, если была возможность, в верхней, господствующей части дома, и обставлялась всем, что было наиболее приятного. Посему-то Господь и избрал вечерю, как земное подобие наслаждения вечными благами, которые будут даны подвизающимся войти в Царствие Божие. Но где же эта Трапеза Царствия?

Как Царство Божие (которое есть Церковь Христова) отчасти пребывает на земле и будет пребывать до скончания века, так и Трапеза Царствия отчасти есть видимая. Это Божественная Трапеза причащения, и кто из нас не знает эту Трапезу Господню? Это та самая Тайная Вечеря, которая хотя и была предложена прежде спасительной смерти Господа, но не могла быть без Воскресения Господа, без Его прославления, без открывающегося Царствия Христова, – это Божественная литургия, преславная и прерадостная Трапеза Царская!

<…>

Здесь, вступая в неразрывный союз с Творцом вселенной, становишься и сам как бы превыше вселенной, входишь в недомыслимую область присносущной жизни, делаешься причастным Царству всеблаженному, Владычеству высочайшему! Приходи, приступай, христолюбец, к этой Божественной Трапезе как можно чаще, не отказывайся от Царской Вечери ни для какой другой радости жизни![8]

Воле Творческой благоугодно было, чтобы жизнь человека протекала и достигала своего назначения через возрастание, благосостояние и разнообразное действование его телесного состава, а для этого бесконечная Премудрость определила, чтобы человек принимал в себя различные вещества стихийного мира и претворял их в свое тело, что и составляет питание. Это важнейшее в порядке жизни человеческой дело – питание – у омраченного смыслом и развращенного сердцем человека часто обращается в повод ко греху. Христианин, призванный искать вышнего, должен внимательно смотреть за собой, чтобы не злоупотребить этим высоким делом Творческой мысли и не навлечь на себя грозной карающей руки Божией.

<…>

С двух ошибочных сторон можно смотреть на питание, и к двум погибельным крайностям может здесь прийти христианин. Питание, понимаемое как утоление голода, или насыщение, можно признать делом до такой степени телесным, животным, физическим, как мы привыкли его называть, что можно счесть его вовсе недостойным христианского внимания. Заблуждение отчасти одностороннего взгляда на жизнь и назначение человека, отчасти утонченно-развращенного состояния сердца! Важнейшее условие бытия нашего, по взгляду христианскому, должно занимать и важнейшее место между предметами нашей разумной заботы. На питание как дело премудрости и благости Божией питающийся должен взирать с особенным уважением. Наука, занимающаяся исследованием законов жизни телесной, изумевает перед премудрым устройством питания. Христианин, для которого Господь есть Податель и Охранитель его жизни, несравненно более должен думать о том, что он делает во исполнение Творческой мысли, ставшей законом его жизни, и потому, во-первых, должен смотреть на свое питание как на закон, установленный и заповеданный Богом для земного счастья человека и для прославления благости и премудрости Божией. Посему каждое действие питания он должен сопровождать хвалой и благодарением своему Питателю, подражая Господу Иисусу Христу и святым апостолам. Итак, едите ли, пьете ли, или иное что делаете, всё делайте в славу Божию (1 Кор. 10, 31). Так нам заповедано поступать. И это, конечно, самое естественное дело в том, кто не только верует в живого Бога, но и любит Отца Небесного. Болезни нередко научают человека, не хотящего учиться по доброй воле богословию, смотреть на свое питание истинным, достойным нашего разума образом и часто обращаться со словом молитвы или хвалы к Тому, Кто один ведает исход жизни. Ужели христианин согласится лучше, чтобы его учила необходимость, нежели собственная христолюбивая решимость?

Во-вторых, вследствие того же возвышенного взгляда на питание христианин должен понимать его как одно из самых важных условий жизни, не уничижая и не стыдясь его, а напротив, усматривая в нем образ другого питания, высшего, сокровенного, вносящего в тело наше зачаток будущего, вечного, духовного тела. У христианина высший взгляд на свое питание облегчается и как бы узаконивается еще тем преимущественным обстоятельством, что путем питания он вводится в таинственное, преестественное общение с Божеством. Ест он или пьет, он не может забыть, что у него есть другие, особенные пища и питие (см. Ин. 6, 55), пребывающие в жизнь вечную (см. Ин. 6, 27), споспешествующие «исцелению души и тела», служащие «во оставление грехов и в жизнь вечную». Если, приникая оком богомыслия в святейшее таинство Причащения, невольно возвышаешься духом и возвышаешь с собой свое бренное и многострастное тело, то нечто, ублажающее сердце и уцеломудривающее мысль, видится и вообще в питании, слагающем, развивающем и поддерживающем собой жизнь, предназначенную для бессмертия. Небезызвестны нам примеры того, как люди, очистившие от страстей душу, не могли принять пищи, не оросив ее слезами.

Если вы воскресли со Христом, то ищите горнего (Кол. 3, 1). Если мы припомним, что Сам Воскресший Господь не счел для Своего прославленного естества унижением вкушать нашу тленную пищу (см. Лк. 24, 43), то как можно нам смотреть на питание как на одно животное, грубое и низкое дело и не вводить его в круг занятий, требующих особенной заботливости? Ищите горнего… Низко не то в мире, что поставлено ниже другого, а то, что сводит человека с его высокой степени богоподобия и уравнивает с бессловесной тварью. В Царстве Божием нет непреходимой черты между вышним и нижним. Господь Бог во всем сущем оставил следы Своей Творческой Премудрости, повсюду и на всем запечатлел Свою вечную, Божественную мысль и, следовательно, везде оставил Свое вышнее. Есть оно потому и в пище.

<…>

Питание как потребность природы, как телесное отправление жизни есть, конечно, дело безразличное для носимого телом духа, но как выбор той или другой пищи, есть дело разумного произвола, а как удовлетворение свободного желания, почти неизбежно становится причиной того или другого нравственного состояния. Оттого на принятие пищи всегда и везде смотрели выше, нежели как на простое, неразумное и не ответственное выполнение естественной потребности. Везде, где человек сознавал себя существом нравственным, было различие пищи, и, конечно, основанием тому не служило одно только естественное свойство пищи, а вместе с тем и действие ее на душу. Христианство умеряет и эту, также своего рода крайность. По своему существенному характеру – свободе – оно, конечно, позволяет вкушение всякого рода снедей.

Господу Спасителю дорого в нас не то, кто чем питается, но то, кто и что соединяет в своей совести с принятием пищи[9].

Единый, создавший всю видимую и невидимую тварь по единому хотению и единому представлению для единого совокупного бытия, на всем напечатлел единый закон Своей началодетельной воли и всему сообщил единый образец Своего началомыслительного разума, так что все, исшедшее в бытие, стало (по крайней мере, для нас, мыслящих существ) как бы одним внешним отображением Его внутреннего существа, Его проявляло собой, само Им объяснялось, Ему служило и в Нем действовало!

Та зиждительная, образовательная и вседержительная Сила, Которая все связала Собой, во все вдохнула жизнь, всему приурочила определенный, неизменный и вечно возрождающийся образ, всему указала круг и чин, предел и время, над всем простерлась единым всеобъемлющим и всецарствующим Промыслом, нам известна под поклоняемым и вовеки благословенным именем Духа Святаго.

<…>

Братия! Никто к нам не близок настолько, как Дух Святый. Спешим исповедать эту сладчайшую истину. Да не смутит кого-нибудь мысль, что этот близкий наш есть Царь Небесный. Так, Он – Царь, во-первых, и какой Царь? Не говорим: премудрый, всемогущий, правосудный и прочее. Все это и разумеется и приемлется само собой, но все это как предмет, далее отстоящий от мысленного взора, закрывается ближайшим, всерадостным и преблаженным убеждением, что Он есть Царь, промышляющий о каждом из нас, Его бесконечно многих подданных. Изумевает поистине ум всяк и это таинство Божественного смотрения разумети. Помышляя всю ужасающую беспредельность неба, и даже одну подавляющую необъятность земли и сравнивая с ней себя, – неразличимую песчинку в океане живущих на ней, – невольно и вопреки голосу сердца отгоняешь от себя мысль о неотступном, непрестанном, неизменном, отеческом, дружеском, большем, чем наше собственное к себе, одним словом, Божеском внимании к нам Царя Небесного. И однако же, есть, и бдит над нами, и пребывает с нами во все дни жизни нашей неусыпно назирающее нас Царское око! В этом убеждено было, есть и пребудет все человечество. В этом уверяет нас слово Господне, в этом не позволяет усомниться и собственный опыт каждого.

<…>

Но, общники и носители Духа благодати, получив великое, не откажемся принять малое. Зная, что Дух Святый присно с нами есть, не будем представляться не понимающими, как Он может быть вездесущим и вся исполняющим, и не будем вопрошать себя в недоумении: как, ужели Он и теперь, и здесь есть весь всецело, существом и действием? Ужели Он исполняет собой все – и само то, от чего отвращается наш грешный и оскверненный дух? Ужели?.. Но прервем неуместные вопросы. Он везде и во всем. В этом мы не можем усомниться, зная даже то одно, что он есть Творец всего, и ограничиваясь даже самыми скудными понятиями о творении. Мы унизили бы предмет такой величайшей важности, приравняв его к явлениям обитаемой нами малой земли!

<…>

Хотя человек преступлением своим и вышел из всеобщего чина тварей, составляющих Царство Божие, однако, все же видимо стремился к нему под незаглушимый голос совести. И Податель жизни, хотя также перестал пребывать в наибольшей части людей, ставших плотью (см. Быт. 6, 3), однако же, не оставил жизни человеческой вовсе без призрения и, где обретал соответственные Себе явления духа, там для жизни человека был тем же, чем был до его грехопад ения[10].

Что сказать? Сам Господь наш Иисус Христос, вечная Истина, Премудрость, Любовь и Жизнь, не всех желания и надежды мог удовлетворить. Царство Мое не от мира сего (Ин. 18, 36); не знаете, чего просите (Мк. 10, 38), – говорил Он, и подобными отзывами разрушал все неосновательные надежды и предположения насчет Лица Его и служения, и многих совершенно отдалил от Себя. Однако же, Его учение, Его служение, Его лицо для всех, даже и для отвергавших Его, было необходимо и спасительно.

Православие находится в такой связи со всем, чему научил и что совершил Господь, что одного без другого представлять не должно. Если кому близко дело Христово, то, несомненно, так же близко и православие. Не православия вина, что оно не кажется нам близким. Солнце, которое нас живит, воздух, которым мы дышим, также можно счесть предметами не близкими тому, кто не думает о них. Мы приблизили к себе много такого, чего бы надобно стыдиться и ужасаться, и без сожаления оставляем самое драгоценное сокровище ума и сердца… Кто виноват?

<…>

Едва ли не главная причина того, что православие иногда не пользуется достойной себя чести, заключается в его мнимой тяжести и неприятности. Прежде всего, оно не нравится тем, что имеет тон решительный и настойчивый, а потому стеснительный, делает вовсе не уместными и не законными обыкновенные выражения нашего слабомыслия – «может быть, кажется, вероятно» и так далее. Можно ли им, – говорит недовольный, – столько брать на себя и столько требовать от другого? Недовольный забывает, что имеет дело с Богом и Его решительной, неизменной волей; не знает, по-видимому, что так же настойчиво (с тем только различием, что редко законно) требует себе веры и всякое ведение человеческое[11].

Богословие есть слово о Боге, мысль о Нем, учение, проповедь, всякое занятие ума, направленное к Богу. Многоразличным образом высказывает себя это глубочайшее требование человеческой природы. При первом пробуждении в человеке разума перед ним повсюду является одна великая тайна бытия. Множество предметов, существующих один как бы не зависимо от другого и, между тем, один для другого, действующих и действуемых, явных и скрытных, обыкновенных и чрезвычайных, производит в человеке множество вопросов, к решению которых влечет его что-то непреодолимое, ему самому не известное. Решая одни, он встречается с новым множеством других – непредвиденных, ведущих его все далее и далее, от видимого к невидимому, от простого к таинственному, от раздельного и раздробленного к общему и единому…

Пока мысль размышляющего юна и малоопытна, она не может совладать с непрестанно вновь и вновь рождающимися вопросами; и это неведомое, зовущее ее от земного и вещественного вдаль, вглубь, вверх, всегда от него самого и от мира, доводит ее только до признания великого, сильного и вседеятельного Существа… Первый зачаток богословия! Внутренний голос, свидетельство природы, уроки истории и внимание к собственной жизни говорят незрелому разуму о Зиждителе, о Хранителе, о действующем в мире Промыслителе всего, управляющем человеком, но не стесняющем его сил. Богословие возрастающее, приготовительное!

Это неясное гадание созревший разум проясняет, пополняет и подкрепляет Откровением Божиим. Бог является ему Господом, Отцом, Другом людей; Его Промышление выказывается делом искупления, мироправление представляется царствованием. Вся раздробленная история человечества сводится к судьбам Церкви Божией, мир превращается в место духовного воспитания человека, жизнь – в поприще благочестия, смерть – в начало новой жизни. Все, таким образом, объединяется и проясняется, утешает и совершенствует человека. Богословие полное, достигшее в меру человеческих способностей и потребностей!

Остающееся для пытливости ума и стремлений сердца при всем том еще как бы незаконченным доскажет в другом мире другое богословие, преподаваемое не верой, а видением и принимаемое не соображением, а совершенным разумением. Таков вообще ход истинного богословия в человеч естве[12].

На земле мы видим Бога только как бы сквозь тусклое стекло, гадательно (1 Кор. 13, 12), через посредство свидетельствующей о Нем твари. Между тем и земное, и небесное боговидение есть одно и то же видение Божественной славы; естественное – в мире земного, изменчивого, образного естества, и преестественное – в премирном, вечном, первообразном Царстве бытия.

<…>

Бога не видел никто никогда (Ин. 1, 18), – говорит боговидец. Таким образом, как бы с первого раза отнимается всякая надежда на богозрение и делается напрасным исследование о нем. Бог есть Дух (Ин. 4, 24), – говорит Господь. Он наполняет Собой небо и землю (см. Иер. 23, 24), живет вовек (см. Втор. 32, 40), невидим (1 Тим. 1, 17), не подобен никакому подобию (см. Ис. 40, 18. 25), непостижим (см. Рим. 11, 33) и так далее. Бога, как Он есть, без образа и подобия, действительно никто никогда не видел (1 Ин. 4, 12). Нет для этого в бесконечно малом существе человека способности и возможности, как нет возможности исчерпать горстью море. Но, не видя Бога видением земным, человеческим, самым, по нашему мнению, полным и совершенным, мы имеем возможность видеть Его видением другого рода, не менее истинным. Человеческое видение останавливается обыкновенно на поверхности; не углубляясь во внутрь, спешит составить заключение, большей частью выводимое из предположений. Господа Бога надобно зреть не поверхностным, наглядным образом. Бесконечная полнота Его совершенств требует внимательнейшего, подробнейшего рассмотрения их. Совершенно таким образом Он и открыл Себя проницательному взору богомыслителя. Он начертал Божественный Свой образ на всем, что вышло из творческих и выходит из промыслительных рук Его. Во всех делах Его и может, следовательно, видеть Его человек.

<…>

Мир видимый есть первый отпечаток Божества. Его неизмеримые пределы говорят о беспредельности Создателя. Его неизменный чин явлений и перемен указывает на вечность Бога. Его изумительный порядок свидетельствует об одном и том же, всегда себе верном, законе Божественного действования. Его единство, с бесчисленным разнообразием частей, говорит о едином, но бесконечно свободном Деятеле. Премудрое сочетание и соподчинение и направление тварей в один, везде себя поддерживающий и охраняющий круг бытия и жизни проповедуют о премудрости Верховной Причины всего сущего. Неудержимо влекущая красота мира ведет мысль к невообразимой красоте Божией. Видимое довольство жизнью чувствующих тварей, знающих и понимающих наслаждение и радость, говорит о любви и блаженстве Жизнодавца. Каждая область великого Царства Божия, каждый предмет, входящий в общий состав мира, своим образом показывает в себе Бога. Небеса проповедуют славу Божию (Пс. 18, 2), правду Его (Пс. 96, 6), чудеса Его (см. Пс. 88, 6). Земля исповедует милости Его (см. Пс. 32, 5).

Стоит только не закрывать очей души, и Бог явится повсюду. В минуты всеобщего покоя природы, когда вызывающее и обличающее шумную суету жизни светило закроется от нас, выйди, боголюбец, из тесной храмины тесного жития земного в великий храм Божий и посмотри на свод небесный. Кажется, каждая звезда несет к тебе особенную черту Божества, и вся изумляющая необъятность неба хочет начертать перед тобой один лик высокого, неизменного, бесстрастного, беспредельного, вечного, повсеместного Зрителя дел твоих, окружающего и объемлющего тебя со всех сторон, безмолвно о чем-то с тобой беседующего и медленно, таинственно проходящего перед тобой. Мы привыкли, думая о Боге, обращаться к небу. Мы знаем, что много раз мир духовный, действуя на землю, приходил с неба. Знаем, что на небо вознесся наш Господь – слава и радость всего человечества. Не знаем только, насколько небо видимое может свидетельствовать о небе невидимом, но имеем несомненно верное убеждение, что там – в необъятности и бесконечности небесной – живет бесконечный Бог. Не знаем, в какой степени земля с ее человеком принимает участие в общей жизни неба, но знаем, что там наш зиждущий, управляющий, судящий и милующий Промысл. Небо для нас, таким образом, неизбежный и неустранимый, а потому, надо думать, верный указатель и учитель о Божестве!

С неба низведи взор на нашу все еще слишком великую, но в сравнении с небом ничтожно малую землю и пронесись испытующим взором по всем царствам бытия ее. Какая отрада разольется в душе твоей при первой мысли, что бесконечно высокий и удаленный Бог небесный есть и Бог нашей земли, что Он наложил Свой отпечаток на каждую подручную нам вещь, некогда останавливался творческой мыслью на каждом роде бытия.

<…>

Дивный величием в небе Господь дивен разнообразием силы, жизни, красоты на земле. Смотри на него в обыденных явлениях стихий земных: водой Он все произращает, питает, очищает, огнем все согревает, освещает и претворяет, воздухом живительно почивает над всей землей, теплотой вызывает жизнь и плодоношение; хладом укрепляет живущее и плодоносящее, дождем дает силу, крепость и свежесть всякому возрастанию, ветром разносит милующую или карающую долю суда Своего по лицу земли. Он, милостивый и грозный, присутствует в тучах и посылает молнию и гром для возбуждения сил и для уравновешения стихий земли. Везде – от поверхности земной до высоты небесной – начертывается Его промыслительный Лик. Посмотри и на каждое животное земли, на дерево, на цвет сельный (Пс. 102, 15), на былие травное (Быт. 1, 11). Не видишь ли и тут опять Его же премудрого, преблагого, облеченного в красоту и велелепоту (Пс. 103, 1), благоуханного, сладчайшего, пречистого, всесовершенного? Если бы ты углубился внутрь земли, и там увидел бы Его же зиждительную руку, воздвигающую вещество и связующую тело земли водными жилами.

Куда пойду от Духа Твоего, и от лица Твоего куда убегу? Взойду ли на небо – Ты там; сойду ли в преисподнюю – и там Ты. Возьму ли крылья зари и переселюсь на край моря, – и там рука Твоя (Пс. 138, 7–10). Везде Ты единый, все животворящий, всем правящий, всех радующий!

<…>

Насколько разумное и свободное существо выше всей неразумной природы, настолько ближе и точнее человек дает видеть в себе Господа Бога, нежели мир. Мир говорил о бытии и свойствах Бога, человек может высказывать собой тайну жизни Божией. Он соединен с Богом началом жизни своей, живет Его дуновением, носит в себе Его силы, обнаруживает Его в своей деятельности. Глубочайшая сторона его жизни – нравственная – есть седалище вечного и неизменного закона воли Божией, переходящей уже как бы в нашу волю и составляющей зачаток нашего обожения. Владычество человека над природой, сохранившееся отчасти еще и теперь, для неразумной твари делало его видимым образо м Бога[13].

Несмотря на крайнее повреждение сынов человеческих Отец отцов их не оставлял их без Своего спасительного Промышления. Многоразличным образом Он являлся в среду их и действовал им во благо. Признательное к благодеяниям Божиим сердце заставило воскликнуть одного из возлюбленных Богом: что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его? (Пс. 8, 5). И действительно, тайна любви Божией к человеку осталась бы необъяснимой, если бы не предшествовала ей тайна преднамеренного вочеловечения Божия, привлеченная третьей тайной премудрости Божией – тайной побеждения зла добром (см. Рим. 12, 21). Судя по нашему сердцу, столь склонному к снисходительности и самопожертвованию при виде бедности и немощи, раскаяния и покорности, мы отчасти можем понимать, как Господь Бог – вечная правда и строжайшая мздовоздаятельность – стал бесконечной милостью, благостью и любовью и Сам взял на Себя дело человека. Так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного (Ин. 3, 16).