Примиритесь с Богом! Беседы на Святой Земле

При таком понятии о мире, нами обитаемом, что должно сказать о небе? Может быть, покажется странным, но остается признать, что или неба нет, или и мы – со своей землей – на небе. Ибо если небо есть только пространство от поверхности земной всюду, вверх, в беспредельность, то и сама земля, конечно, должна быть представляема на небе. Нет никакой ни между чем границы. То вещество, которое мы видим на земле, могли бы увидеть и повсюду, сколько бы ни уносились в высоту и даль воображаемого неба. При таком всеобъединяющем понятии о мире, по-видимому, должно бы исчезнуть всякое средостение между нами и Богом, и мы ближе должны, так сказать, подойти ко Христу, – но выходит иначе. Заменившая свод небесный безграничная пустота влечет нас неизбежно к вопросу: где же то веруемое небо, жилище Божие, куда вознесся Господь наш Иисус Христос и где восседает Он одесную Бога? В той пустоте, которую простое зрение принимает за распростертый над землей покров, должна рассеяться всякая мысль о небе. С ней рассеивается более или менее и наша живая и оживляющая вера во все небесное, на место которой также является в душе безграничная, безвидная, бескачественная, беспредметная пустота. В этом случае видимое нами небо становится действительным средостением между нами и Иисусом Христом. Не говорим более. Кто привык раздроблять небо частными наблюдениями и верит более в свой рассудок, нежели в Божию непостижимость, тот знает, какая бездна отделяет благую, светлую, теплую, утешительную веру в Богочеловечество Христово от страшного своей пустотой и темнотой, холодного, бесчувственного неба звездочетцев.

<…>

Небо, предназначенное «поведать славу Божию» (см. Пс. 18, 2), вводится в необходимость утаить славнейшее для нас дело Божие – восстановление нашего богоподобия. Небо, к которому мы так часто возводим молитвенный взор и возносим молитвенный вздох, на теплейшее устремление души отзывается бездушной и бесчувственной пустотой! Чего нам ждать от него? Чего искать, в самом деле, от такого неба? Должно ли, несмотря на свидетельство науки, представлять его в соответствии с простым взглядом другим миром, Царством Небесным, чтобы не охладить веры, или, несмотря на чаяние сердца и на призыв веры, признавать его пустотой, чтобы не уничижить науку? Искать, братия, чтобы чем вернее мы будем узнавать его, тем ближе оно сходилось с верой, чтобы оно не было ни в каком случае ни мнимым, ни действительным средостением между нами и Христом, как оно не было таковым в преславную минуту Вознесения Христова. Как же это сделать?

Во-первых, той границы миров видимого и невидимого, которой не напрасно так упорно ищет глаз и так томительно чает сердце человека, не отрицать, а искать все далее и далее – далее всего, что доступно вооруженному всяческим искусством опытному познанию.

Во-вторых, не держаться рабски той мысли, что малое есть вместе и маловажное, не главное есть вместе и несущественное, ибо и то и другое суть равно дело Творческой воли, неизвестно где и в чем положившей свою окончательную цель.

В-третьих, величия Божия не измерять по человеческим, и притом односторонним, понятиям; изумевая перед непостижимыми делами творения, не менее того благоговеть и перед неисследимыми путями Промышления Божия.

В-четвертых, не гаданием и соображением поверять действительно бывшее, а на суд действительного призывать только достоверные и несомненные выводы здравого разума.

В-пятых, наконец, иметь всегда некоторую степень недоверия и к выводам разума, как и вообще к тому, что человек думает и как бы неизбежно нудится думать о вселенной, зная только малую часть ее, и ту – внешним образом.

При таком смиренном и осмотрительном воззрении на небо оно не перестанет быть для нас все тем же небом, и носящаяся в нем мысль наблюдателя не возвратится в ковчег свой, не найдя ничего. Господь Бог не только будет на небе, но все небо явится в соответствии со словами Его одним Его престолом (см. Ис. 66, 1), и ограниченная мысль устыдится спрашивать: где же именно, в какой части неба пребывает Господь? Здесь задача науки – оправдать веру. Отнимая у зрения свод небесный, она в то же время открывает уму невозбранный доступ в неисходные области небесные и заставляет лучше и очевиднее понять безмерное величие Божества, всюду присущего в Своей твари и всюду имеющего при Себе небо. Таким образом, эта высокая пограничная черта, которая отдаляла бы Бога от земли настолько, насколько способно к тому воображение, при лучшем уразумении неба приближается к земле до того, что не кажется удивительным, как святые люди в восторге духа, не отрешаясь от тела, досягают «до третьего неба» (см. 2 Кор. 12, 2), как с земли видят Самого Господа «Иисуса, стоящего одесную Бога» (см. Деян. 7, 55), и почему всем христианам заповедано на всяком месте земли призывать в молитве Отца, сущего на небесах (см. Мф. 9, 6).

Сведение неба на землю воплощением Бога Слова и возведение земнородных на небо доступнее разумению человека, не признающего никакого средостения между всем, что он видит, и не принуждаемого думать, что вещество земное недостойно неба и противно ему. Самая томительная и невместимая для ума мысль о пребывании Бога в одно и то же время на земле в образе Человека и на небе в неописанности Божества делается для него более легкой и удобоприемлемой. Наконец, Вознесение Иисуса Христа на небо и вечное пребывание Его с нами на земле до такой степени уясняется, что наполнявшая апостолов радость не кажется неестественной. И снова все приходит в порядок и стройность, но уже с большей полнотой и отчетливостью. Земля и небо суть уже не только одна, но и одна и та же обитель Божества. Человек оказывается живущим с Богом и перед Богом, и само жительство его указывается на небесах (см. Флп. 3, 20). Евангелие после этого не отделяется от жизни, жизнь от науки, наука от богопочитания и так далее. Обыденный ход жизни делается важным, возвышенным и как бы торжественным. Последняя участь людей менее страшит боязливую и страстную плоть, а любознательному духу и прямо кажется вожделенной. Так, чем более созерцаешь небо, тем менее видится само небо, и чем далее отодвигается предел земного, тем ближе он становится к нам.

<…>

Столь великолепный вид неба есть не более как обман зрения, говорят нам от имени науки: на самом деле нет там ни свода, ни лазури, ни даже радующего дневного света, а только одна повсюдная, беспредельная, глубочайшая тьма, кое-где освещаемая неугасимыми искрами, то есть весьма отдаленными светилами, подобными солнцу. Но если и видимый круг, и цвет, и сам свет небесный есть обман, то не обман, по крайней мере, тьма. Довольно и этого. Значит, выше или, точнее, далее земли есть область бесконечно великая, недоступная человеческому взору; назовем ли ее мраком или светом – все равно. От имени истины мы утверждаем, что эта самая премирная область и есть небо. И чем оно повсеместнее, беспредельнее и безвиднее в наших представлениях, тем более подходит к христианскому понятию неба – жилища Бога неописанного, невместимого, никакому подобию не подобного (см. Ис. 40, 18). Что же такое эта глубокая лазурь дня, этот мрак ночи, эти изумляющие миллионы солнц, никакого отношения не имеющие ни к нашему дню, ни к нашей ночи? Слабые и неясные черты Божества, тусклый для взора, но светлый для ума облик Вседержителя, для нас начертанный, нас вразумляющий, нас зовущий, влекущий от тесноты в пространство, от частностей – к целому, от преходящего – к вечному бытию. Потому влечет к себе нас небо, что им свидетельствуется высочайший, чистейший, совершеннейший, нетленный и неизменный, единый преблаженный Бог, Которого присно чает и ищет наш дух, потому, что Ему приписывается, в Нем ищется и Им объясняется тайна жизни обитаемого нами мира и нас самих; потому, наконец, что Он есть видимый источник множества естественных явлений, в которых усматривается перст милующего или карающего Промысла Божия; одним словом, потому что в наших понятиях Бог наш есть Бог небесный.

<…>

Сущий повсюду, следовательно, и на земле Господь Бог пребывает, или живет, то есть в наибольшей полноте боголепия является действующим, не в пределах той или другой части земли, а во всеобщности Своего творения, которую по преимуществу выражает для нас небо[1].

«Все соделавший Господь ради Себя» (см. Притч. 16, 4) не мог дать другого значения всей чудной целесообразности мира, кроме проявления повсюду Себя Самого.

К вере влечет человека его природа. Вера есть самое желанное явление в человечестве. Вера имеет на своей стороне всевозможные свидетельства своей истинности. Вера столько дает и еще более обещает дать человеку [2].

Верный же есть всякий, который исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти (1 Ин. 4, 2), кто бы он ни был по роду, по языку, по месту жительства, по званию, по состоянию.

Но если вера, братия, уравнивая всех, не делает различия между верными, то сама она есть ли одна и та же во всех? Ветхозаветных соединяло всех единое знамение веры – обрезание. Для единства веры нашей у нас есть всем известный Символ веры, обязательно исповедуемый верующими, и, следовательно, вера у всех верных должна быть та же и такова же. Но будем ли мы отрицать великую разницу в проявлениях веры и вслед за тем действительную разницу между самими верными? У нас известны, с одной стороны, вера живая, теплая, горячая, пламенная, безотчетная, слепая, простая, сердечная, детская и прочее, а с другой стороны – вера холодная, разумная, мертвая, философская и даже бесовская. Соответственно этому и верных тоже можно разделить на несколько (или и много) разрядов или степеней – от верных – живых до верных – мертвых. Которых же из них – наша присновоспеваемая Пасха верных? Всех, братия, всех без исключения.

Как один и тот же многолучный свет солнечный, отражаясь на множестве предметов, рассеянных по лицу земли, производит неодинаковые изображения солнца, так и вера в Бога, переданная нам Откровением Божественным, упадая на сердца людей, по различию их различно на них действует и разнообразно в них себя обнаруживает. Радоваться ли нам или скорбеть об этом? Но если бы представлялось более желательным, чтобы все верные равно верили от всего сердца и от всего разума с равной живостью и равной твердостью, то утешение это изобильно доставляет нам наша Пасха верных. Если когда, то по преимуществу в несравненный и прерадостный праздник Воскресения Христова наиболее единодушной является у верующих вера их[3].

Сей Иисус, вознесшийся от вас на небо, придет таким же образом, как вы видели Его восходящим на небо (Деян. 1, 11). Вся первенствующая Церковь жила этой надеждой и завещала ее всему дальнейшему христианству. Что она для нас и что мы для нее?

Что говорит человеку его надежда? Главное и существенное то, что жизнь его всегда с Богом, где бы, когда бы и как бы он ни жил. Откуда может происходить эта преблаженная уверенность? От двух известных нам величайших дел Божиих: творения и искупления. Тайна человеческой надежды – одна и та же с тайной бытия земного. Земля есть жилище человека, его владение, собственность, со всем, что на ней существует. Для человека она предназначена, создана, устроена, приспособлена; ему дана и подчинена, перед ним старается выказать свою готовность служить ему своими силами, сама предлагает ему все нескончаемое богатство своих произведений, даже заставляет его принимать свои дары. Со своей стороны человек ищет земли, беспрестанно обращается к ней всеми силами существа своего, требует от нее всего ему нужного, пользуется ей. Таким образом, между ним и землей всегда есть некоторый неразрывный союз даяния и принятия, желания и удовлетворения, предположения и исполнения. Вот начало надежды человеческой! Человек и земля равно суть твари – произведение одной Мысли, одной Воли и одной Силы, благоустроившей их друг для друга.

В этой первоначальной школе своих неизменных отношений к природе человек научается надежде прежде, чем уразумеет закон, дающий ему право надеяться, подобно тому, как младенец прежде научается понимать свою мать, чем узнает язык ее.

<…>

Всемогущий, все вперед усмотревший и все предуставивший Виновник всего, Которому известны цель миробытия, значение всякого существа в мире и взаимодействие всего сущего, создал человека по Своему образу, вдохнул в него Свой дух жизни, сделал его по преимуществу Своим в бесконечном ряду существ, вызванных вместе с человеком к бытию.

Это свойство человека с Богом, это как бы сыновство его и есть то, что непрестанно сообщает нашему духу ублажающее и подкрепляющее чувство надежды, что удерживает его от отчаяния ввиду самых страшных и неотвратимых опасностей. Надежда, как и вера, имеют в себе также чудодеющую силу, тайна которой (как и тайна первой) заключается в нашем богоподобии. Чем менее кто размышлял, надеясь, тем сильнее надеется и – присовокупим – тем реже обманывается в надеемом. Как сила духа, надежда вместе со всем, что человек теряет, а Бог возвращает, есть дарование Божие (см. Рим. 15, 13), а как упражнение духовное, она есть вместе с тем и добродетель. Такова надежда в смысле богословского исследования. Ею-то – богонасажденной и богодвижимой – человек укрепляется против грозных сил стихий, ратует против бед и напастей, утешается в скорбях и болезнях, ею побеждает уныние, малодушие, тоску и всякий прилог порабощающей страсти, в ней находит побуждение и средство отрешиться от изменчивого и обманчивого века и прилепиться к Царю веков, нетленному, невидимому Богу (см. 1 Тим. 1, 17); ею, так сказать, носится поверх этой недоведомой бездны, которая называется телесной, или физической, жизнью, и ею перелетает тот ужасающий рубеж, который известен под именем смерти…[4]

Ни болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная – вот что ожидает нас за таинственными вратами смерти! Кроме того, порадуйтесь, братия: там ждут нас все близкие нам по вере и духу, все известные нам из истории Церкви Божией ревнители благочестия – преподобные, мученики, апостолы, пророки, ангелы, словом, вся Церковь, светлая и пресиянная, готова принять нас в свои «вечные обители» (см. Лк. 16, 9). Но что самое высшее и ни с чем не сравнимое, так это Сам Господь Иисус Христос, о Котором столько теперь мы все думаем, к Которому так стремимся сердцем! Он Сам будет там присным утешением нашим, примет нас как Своих учеников, общников, друзей и братий, введет нас в неведомые нам теперь и неугадываемые многие обители Отца Небесного и в бесконечность веков будет показывать нам в бесконечную радость нашу Свое бесконечное Царство по Своей бесконечной благости …[5]

Какое блаженство несут слова Его душе нашей! Что плачешь? – говорит Он. – Не бойтесь! Радуйтесь! Мир вам! О, сколько любви, милости, отрады, утешения заключается в подобных выражениях! Мы уже привыкли к такой дружеской речи. Евангелие так сблизило нас с Существом, Которому нет имени, достойного Его величия, что нас не удивляет кроткая речь Богочеловека. Утешения, ей доставляемые, мы считаем принадлежащими нам как бы уже по некоему праву, и в этом, конечно, и состоит особенная заслуга христианства! При всем том слабую мысль не может не поражать, когда слышишь от Победителя смерти, всякую власть приявшего на небеси и земли, ту же самую тихую и полную любви речь, с которой Он обращался к людям во дни плоти Своей (Евр. 5, 7). В этой речи слышишь верное ручательство своего непостыдного упования на всю жизнь и на всю вечность. О, если бы Он так же стал говорить к нам за пределами дней плоти нашей, когда мы будем с Ним, то есть перед Ним на Страшном суде воздаяния! Ибо воскреснем некогда и мы, «чтобы каждому получить соответственно тому, что он делал, живя в теле, доброе или худое» (см. 2 Кор. 5, 10). Судие и Ведче! Приди тогда к душе трепетной, отчаивающейся и скажи ей Свое тихое и милостивое слово: Что плачешь? Приступи ко всем, которые хоть когда-нибудь хоть какую-нибудь каплю мира сердечного принесли ко гробу Твоему, и скажи им: Радуйтесь! Не бойтесь! Явись посреди собиравшихся некогда во имя Твое на славословие Тебе, на радование о Тебе, на молитву к Тебе учеников Твоих; стань в их кругу и скажи им: Мир вам!

<…>

Слушать Его… Какое глубокое чувство благодарности проникает в душу! Иди к братьям Моим и скажи им: восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему (Ин. 20, 17). Итак, Восстание от мертвых в славе Божества и принятие всякой власти на земле и на небе не изменило отношений Господа Иисуса Христа к человечеству! Его первые слова по Воскресении гласят о братии – о малом обществе людей, Им избранных и Ему преданных, зародыше великого и всемирного общества христианского, о роде человеческом, о всех и каждом, а следовательно, и о нас с тобой, возлюбленный брат!

Икона Сошествия во ад Господа Иисуса Христа по воскресении Его из мертвых

Как понять эту новую тайну Богочеловечества Христова? У нас один с Ним – Отцом нашим – Отец, и Богом нашим – Бог! Где же предел между Его братством и отчеством, между Его человечеством и Божеством? Но мы обещали не спрашивать, а только слушать. Так, нареченные братия Христовы! Ради братства нашего Сын Божий сошел на землю, не устыдившись называть нас братиями (см. Евр. 2, 11); разделял с нами всю долю многоплачевной жизни человеческой, во всем уподобился братиям (см. Евр. 2, 17), страдал и умер. С памятью о братиях Он воскрес; благословляя их, вознесся; утешая и усовершая, послал в их сердца Духа сыноположения; их храня и освящая, устроил на земле Свою Святую Церковь; взращивая и одуховоряя братий, призывает всех нас в Свое общение…

<…>

Но, братия мои! От слабости мысли незаметен и очень легок переход к лености, от близости к неуважению, от надежды к беспечности и от дерзновения к дерзости. «Света от Света, Бога истинна от Бога истинна» не управляемая богомыслием вера может, наконец, изменить в слишком малый образ человеческий и все поклонение Ему ограничить одними человеколепными движениями и знаками, при оскудении чувства благоговения мертвыми и бесцельными. Если когда, то в минуты святого восторга души, возбуждаемого церковными празднествами, надобно учиться смотреть на Христа как на Бога и под голос песнопений церковных приучать себя молиться Ему дух ом[6].

Будем же справедливо и благоговейно признательны к делам Божественного Промысла. Изучим завещанный Ветхим Заветом урок. Мы могли убедиться, что Господу Богу не трудно сделать чудо. Уступая слабости нашей мысли, мы могли бы сказать, что его сделать легче, чем поддержать в непременном и неизменном порядке всю безграничную, неисследимую целостность тварей – это вечно дивное, непрестанное чудо, перед которым изумеваешь тысячекратно более чем перед водой, истекшей из бесплодного камня. Но трудно человеку, мыслящему о земном (см. Флп. 3, 19), удержаться в должном отношении к чуду, трудно не свести чудесное на обыкновенное, таинственное на простое, Божеское на человеческое.

<…>

Бог не сотворил смерти (Прем. 1, 13), – говорит один древний богопросвещенный мудрец. Стихийным своим составом введенный в общий чин живых существ земли и подверженный необходимости разрешаться на стихии, человек в то же время предназначен был продолжать бытие свое без поражающего явления смерти. Путь к этому бессмертию указан был ему в питании плодами древа жизни, долженствовавшими предотвращать тление, может быть, постепенным утончением тела приготовляя его к мгновенному преображению в тело духовное (см. 1 Кор. 15, 44).

<…>

Жизнь, которая начинается и оканчивается дыханием человека, носится то возрастающим, то умаляющимся телом, слагается вся из противоположностей, беспрерывно одна другую сменяющих и одна с другой враждующих, очевидно, не есть истинная жизнь души человеческой. Эта жизнь, существующая во времени и на время, называется временной. Живя ею, душа постоянно трудится для другой, истинной жизни – вечной, которой та составляет только малую долю, начало, наглядное выражение, частный и случайный образ. Эту вечную жизнь, выходящую за пределы земной жизни и – после падения человека – не управляемую более ее собственными слабыми силами, пришел на землю даровать человечеству Сын Божий.

<…>

Богоповеданное родословие человечества свидетельствует, что мы состоим из персти земной и дыхания Божественного. Земная персть подлежит всем законам земной изменяемости; дух жизни должен оставаться неизменен, как неизменен Бог. Уже само выражение «дыхание жизни» показывает, что живет в нас дух, а не плоть. Плоть мертва и тогда, когда жизнь находится в полном развитии телесных сил. Она ежедневно и видимо тлеет, еще до смерти день за днем умирает. Не в ней и не на ней совершается тайна вечной жизни. Не ее союз с духом пришел продлить или укрепить Сын Божий, а союз живущего духа с живым Богом. Плоть, таким образом, не пользует нимало (Ин. 6, 63). Оживляемая духом, она усиленно стремится к своему родному уделу – смерти – и достигает его ранее или позже.

Дух животворит (Ин. 6, 63). К духу относятся все обетования жизни вечной, возвещенные Господом. Но имеем ли мы право говорить таким образом? Есть ли вечная жизнь нечто условное для человека – такое, что может быть, а может не быть? Или она принадлежит ему необходимо, по свойству его духовной природы? Имея в виду изречения Господни, в которых жизнь противопоставляется не смерти, а суду или осуждению на муку (см. Ин. 5, 24–29), надобно думать, что жизнь вечная, по Божественному разуму, есть не одно вечное событие и, следовательно, не одно бессмертие, а бытие вечно-блаженное, короче: вечное блаженство. Одно просто нескончаемое бытие, по мысли Господа, есть дело до того естественное, ясное и общеизвестное, что о нем в Евангелии и не рассуждается. Дело не в бытии, а в наслаждении бытием, или жизнью. Равным образом и выражения евангельские – не увидит смерти… не умрет вовеки… – также надобно относить к духу, а не к телу человека; к избавлению от вечного осуждения, а не от телесного нетления. Одним словом: дело здесь опять не в прекращении бытия, а в мучительном бытии, или смерти. Человек может жить и в то же время не иметь жизни вечной, в нем пребывающей (см. 1 Ин. 3, 15); пребывать в смерти (см. 1 Ин. 3, 14), быть отчужденным от жизни Божией (Еф. 4, 18), заживо умершим (1 Тим. 5, 6).

Слышится мне заботливый голос верующего сердца: не производится ли посредством такого изъяснения жизни и смерти непозволительной подмены понятий, в высшей степени важных и дорогих душе нашей? Что это за новая жизнь и новая смерть, о которых редко кто слыхал? И почему известные жизнь и смерть не суть то, чем признаются всеми? Пусть не смущается опасливый страж истины! Иное дело – наши понятия о вещах, иное – суждение о них Божие. Достаточно прочесть с вниманием одну главу Евангелия, содержащую в себе выражения о вечной жизни, и сличить ее хотя бы с первыми главами книги Бытия, где в первый раз высказывается Божественная мысль о смерти, чтобы увериться, что по мысли этой жизнь человеческая есть именно блаженное, а смерть – несчастное (но в обоих случаях – вечное) бытие и что наши привычные понятия о жизни и смерти должны быть исправлены.

<…>

В ком дары Святаго Духа постоянно возгреваются усилиями собственной духовной деятельности, тот еще в этом мире изменяется в образ будущего духовного бытия: не зря, видит; не внимая, слышит; не касаясь, движет; не ходя, переносится; творит силы и чудеса, исцеляется мгновенно от смертельных язв, не чувствует мучений, препобеждает благодатью Божией законы телесной жизни, потребности сна и питания; просветляется телом, в течение столетий почиет нетленно, является заживо духом и, наконец, по смерти не истлевает, источает миро и творит силы, свидетельствующие о непрестающей посмертной жизни его в неразрывном союзе со Христом.

<…>

Если почему мы особенно веруем и дерзаем верить в милость Божию, так это потому, что в Нем – во Христе – утверждаемся. Без Него, без Его явления на земле, учения, чудотворений, страданий, смерти и Воскресения – что такое человек здесь и что такое жизнь его на земле? Начало без продолжения, конец прежде совершения, призрак, сонный образ, мечта, ничто! Рожденные от тленного семени – что такое люди одни, сами по себе? Земля и пепел. Коротка и прискорбна наша жизнь… Она – прохождение тени (Прем. 2, 1. 5). Ибо всякая плоть – как трава, и всякая слава человеческая – как цвет на траве: засохла трава, и цвет ее опал (1 Пет. 1, 24)! Суета сует (Еккл. 1, 2), плоть и кровь (1 Кор. 15, 50), рабство тлению (см. Рим. 8, 21), нечистота и беззаконие (см. Рим. 6, 19)! Без Христа, без спасительного служения Сына Божия роду нашему не на чем было бы стать твердо ни мыслью, ни сердцем, ни волей. У нас не было бы тогда ни отрады в прошедшем, ни успокоения в настоящем, ни надежды в будущем. Мы не знали бы ни что жизнь, ни что мир, ни что Бог; не могли бы решиться ни на что, ни чему ввериться, ни за что взяться, ни от чего отказаться. Одним словом: человек был бы наиболее жалкое существо земли, а мы верующие – «несчастнее всех человеков» (1 Кор. 15, 19).