Мир Дейдры

Клайдис уже собрался последовать за ними, когда маленькая рука дёрнула его за рукав пальто.

Харт стоял рядом, задрав голову. Во взгляде его не было ни озорства, ни усталости: только вопрос.

— Ты ведь тоже это чувствуешь? — спросил он тихо.

Клайдис замер.

— Что именно?

Харт молчал. Он смотрел на дверь, потом на руку Клайдиса в перчатке, потом снова на него. Какое-то решение шло по его лицу, как облако по стене.

— Нет, — сказал он наконец. — Не сейчас. Может быть, никогда.

— Ты ребёнок.

— Мне двенадцать, — согласился Харт. — Пока.

Он отпустил рукав, одним движением вернул себе прежнюю озорную мину и заскакал вверх по ступенькам, засунув руки в карманы огромного пальто.

— Идёмте! Там ещё булочки!

Клайдис остался на месте на несколько секунд дольше, чем следовало. За спиной больше не пахло солью. Но ему казалось, что если он обернётся, то увидит вовсе не дверь, а длинную чёрную улицу, освещённую голубыми огнями.

Он не обернулся. Поднял воротник пальто и пошёл наверх, шаг за шагом, считая ступени.

Их было четыреста шесть.

Глава 7

Крыша

Крыша западной башни была единственным местом в АИД, где не висело ни одного амулета наблюдения. Клайдис выяснил это давно, ещё до всякой лицензии, и с тех пор возвращался сюда всякий раз, когда стены академии начинали давить на плечи.

К ней вёл слуховой люк на чердаке, узкий, скрипучий, с ржавой щеколдой, о которой, кажется, забыли все, кроме него. Наверху ветер сразу вцепился в полы пальто. Мокрая черепица отливала серебром, воздух пах солью, дымом печных труб и далёкой смолой доков. Внизу лежал Рейвенхольм: россыпь окон, фонари вдоль набережной, мачты в гавани, тонкие, как высохшая трава. А дальше, за последним огоньком маяка, начиналась чёрная вода, и она не отражала ничего.

Клайдис сел на конёк, упёршись подошвами в скат, и долго смотрел на неё. Восемь лет назад это море ушло, показало миру то, чего не должно было быть, и вернулось, будто ничего не случилось. Он тогда был не здесь. Он был далеко, слишком далеко, чтобы услышать слово, которое донеслось до берега. Иногда ему казалось, что это самая большая несправедливость из всех: все остальные слышали, а ему пришлось узнавать от других.

Мысль о том, чтобы вспомнить, пришла сама, как приходит боль от старой раны, когда меняется погода. Он не хотел. Но всё равно попробовал: закрыл глаза и потянулся к комнате, к лампе, к тёплой ладони на затылке.

Ладонь была. Лампа была. Была дверь с облупившейся зелёной краской, запах мокрой шерсти и тихий голос, произносивший его имя так, как ни один человек не произносил его с тех пор. Только лица у голоса не было. Там, где оно должно было быть, стояло светлое размытое пятно, гладкое, без единой черты, будто кто-то провёл по воспоминанию рукой и стёр всё лишнее. Клайдис давно списал это на годы. Годы вообще удобно объясняли многое.

Люк скрипнул.

— Так я и знал, — сказал Леон, вылезая на крышу с осторожностью человека, который прекрасно знает своё обращение с высотой. В каждой руке он держал по щербатой кружке. — Тебя нет ни в одной из двенадцати комнат, где тебя не должно быть, значит, ты в тринадцатой.

— Как ты сюда попал?

— По лестнице. Потом по другой лестнице. Потом по чему-то, что я принял за лестницу. — Он протянул кружку. — Чай.

Клайдис понюхал. Пахло носком.

— Это чай?

— Так сказала женщина на кухне. Она смотрела мне в глаза, когда говорила, значит, не врала.

Клайдис взял кружку. Сделал глоток. Чай оказался хуже, чем пах, и он всё равно допил его до половины, потому что был горячим. Тепло он почувствовал не сразу и не там, где следовало: не в пальцах под перчаткой, а где-то глубже, в запястье, будто кожа ладоней разучилась замечать разницу между кружкой и морозным воздухом много лет назад. Он давно решил, что дело в перчатках, которые он не снимал ни при каких обстоятельствах, и что это самое простое объяснение из всех возможных.

Леон устроился рядом на черепице, вытянув ноги. Некоторое время они сидели молча. Это было удивительно: Клайдис ждал, что тишина продержится секунд десять, но Леон молчал уже добрую минуту и смотрел на море так, как смотрят на дверь, за которой могут оказаться и гости, и палач.

— Ты хотел её открыть, — сказал Клайдис.

— Кого?

— Дверь. У Харта.

— А. — Леон повертел кружку. — Хотел.

— Почему?

— Не знаю. Хотелось убедиться, что там не пусто.

— А если бы оказалось, что пусто?

— Тогда бы я расстроился. А если бы не пусто, перепугался бы до смерти. — Он усмехнулся. — Любопытство вообще странная вещь. Всегда проигрывает. И всё равно каждый раз вылезает первым.

Клайдис ничего не ответил. Он думал о том, что на слове «убедиться» голос Леона стал на полтона ниже, чем на остальных, и что такие детали не выдумывают нарочно.

— Спасибо, — добавил Леон.

— За что?

— Ты меня держал.

— Я ничего не держал.

— Рукав.

— Он был рядом.

— Конечно.

Леон допил чай одним глотком, поморщился и поставил кружку на черепицу. Она немедленно поехала вниз. Он поймал её в последнюю секунду, наклонился слишком сильно, соскользнул и вместе с кружкой покатился к краю крыши. Клайдис успел схватить его за воротник пальто, не глядя. Уже в третий раз.

— Ты не благодари, — сказал он сквозь зубы.

— Не буду, — выдохнул Леон, свисая над пропастью. — Но ты держишь очень хорошо.

Клайдис втянул его обратно. Кружка улетела вниз и разбилась где-то в темноте с достойным звоном. Некоторое время оба смотрели туда, где она исчезла.

— Ладно, — сказал Леон. — Это была хорошая кружка.

— Она была щербатая.

— Всё равно.

Он устроился у самого конька, на этот раз крепко упёршись ногами, и заговорил уже другим голосом. Не тише, а ровнее, без привычной звонкости:

— Знаешь, что самое смешное? Я могу рассказать, как держать вилку на приёме у герцога. Сколько раз склониться перед дамой и на какой градус. В каком порядке подавать вино и почему никогда нельзя первым брать слово. Я это всё знаю, будто оно вшито. А вот что я ел на завтрак, когда мне было шесть...

Он замолчал, потом пожал плечами.

— Ничего. Вообще ничего. Странно, правда?

Клайдис сидел неподвижно.

— У всех так бывает.

— У всех. — Леон кивнул. — Но не так.

Он произнёс это спокойно, почти весело, и на секунду Клайдис ощутил то, чего давно не чувствовал: желание спросить. Не из любопытства, из узнавания. Он уже открыл рот, но в памяти всплыл голос дварфа с песком в бороде: «Некоторые вещи за супом не отдают». Он закрыл рот.

— Ты не спрашиваешь, — заметил Леон, не поворачивая головы.

— Ты тоже.

— Хороший принцип.

— Ты первый его нарушил.

— Я не нарушал. Я просто пожаловался на завтраки.

— Тогда я не слышал.

Леон рассмеялся, и в этом смехе на этот раз не было ничего, кроме облегчения.

Внизу, во дворе, ударил колокол. Один раз, потом ещё раз. Из окна под ними высунулся сотрудник с фонарём и зычно, не глядя, кто именно сидит на крыше, объявил на весь двор:

— Кандидаты, прошедшие третье испытание! Четвёртое состоится завтра в шесть утра! Подвал под Картографической галереей! Экзаменатор: директор Келли!

Окно захлопнулось.

— Сама Келли, — протянул Леон. — Это хорошо или плохо?

— Она любит смотреть, — сказал Клайдис.

— Как?

— Молча.

Глава 8

Экзамен Келли

Клайдис пришёл на две минуты раньше и остановился у двери зала с выражением человека, которому всё равно.

Зал располагался под Картографической галереей, на глубине шести лестничных пролётов. Знали о его существовании немногие, а бывали здесь ещё меньше. Стены сложены из тёмного камня без единого украшения, потолок теряется в полумраке, а воздух неподвижный и холодный, как в склепе, которому лет пятьсот. Кандидаты собирались вдоль стен, тихо, по одному. Из двадцати семи, вышедших после Миры, к Харту дошли двадцать три. Сегодня оставалось девятнадцать.

В центре зала стоял стол. Клайдис сначала принял его за ещё одну платформу для карты, но, подойдя ближе, понял, что ошибся.

На каменной плите шагов в двадцать поперёк раскинулся город.

Не рисунок и не макет: настоящий, живой. Черепичные крыши цвета пожарной глины, узкие каналы с водой, по которым скользили лодки размером с ноготь, рыночная площадь, ратуша с квадратными часами на башне, колокольня и десятки улиц, петлявших между домами. И над всем этим шёл тихий, ровный гул, похожий на звук жужжащего улья. Клайдис наклонился и разобрал в нём слова. По площади бежали люди высотой в палец, и каждый что-то говорил.

Кто-то торговался за рыбу. Кто-то звал ребёнка домой. Женщина в чепце ругала булочника за перестоявшее тесто.

— Красиво, — выдохнула Ниса, подходя к столу. Её подпалённые уши мелко подрагивали. — И оно... поёт?

— Не поёт, — сказал Клайдис. — Живёт.

— Не подходите слишком близко, — раздался голос из-за колонны. — Они реагируют на дыхание.

Келли сидела на низком табурете в тени, скрестив ноги, с чашкой чая в руках. Тёмные волосы были заколоты карандашом, рукава рубашки закатаны до локтей, на левой манжете расплылось чернильное пятно. Она выглядела как человек, который не спал двое суток и превратил это в стиль жизни. Взгляд её прошёл по кандидатам и на секунду задержался на Клайдисе.

— Вы вовремя, кандидат.

— Постараюсь больше не повторять.

Уголок её рта дрогнул.

— Пожалуйста.

Она отставила чашку на пол и встала. Ростом Келли оказалась не выше плеча Клайдиса, но зал заполнился сразу, будто кто-то поднял занавес.

— Меня зовут Келли, — сказала она. — Я директор АИД и последний экзаменатор. То, что вы видите на столе, называется Береговой Рынок. Через час он исчезнет.

По залу пронёсся шёпот. Сайрен, стоявший у колонны, подался вперёд.

— Что значит «исчезнет»?

— То, что я сказала.

— Можно ли остановить?

— Можно попытаться. — Келли посмотрела на кандидатов почти ласково. — Вы вправе спасти его, если сумеете. Механизм, который за это отвечает, находится внутри. Больше я вам ничего не скажу. Приказов не будет. Правил тоже, кроме одного: не ломайте стол, он казённый.

— А вы? — спросил кто-то из глубины зала.

— Я вернусь через час.

Она вышла, не оглядываясь. Тяжёлая дверь закрылась с глухим стуком, и в зале воцарилась такая тишина, что стало слышно, как внизу, на площади, кто-то из крошечных людей зовёт кота.

Первым заговорил тот, кто всегда заговаривает первым.

— Значит, так, — сказал Сайрен, и на его лице появилось выражение человека, наконец получившего задачу. — Время ограничено. Нужен план. Предлагаю разделиться: пять человек осматривают периметр, пять ищут механизм, остальные...

— Не надо командовать, — перебил Бренн, сунув руки в карманы кожаного фартука.

— Кто-то должен.

— Кто-то, кого никто не выбирал?

— А ты предлагаешь стоять и ждать, пока нам скажут?

— Я предлагаю подумать, прежде чем лезть в игрушечный город с сапогами.

Несколько человек уже приросли к стене и с таким лицом переглядывались, будто вот-вот в дверях появится клерк с инструкцией. Плечистый парень с обручем на лбу твёрдо сообщил соседу, что «должна быть какая-то бумага», и присел на пол ждать, когда она появится. Клайдис ничего не сказал и двинулся дальше.

Он обошёл стол по кругу, не приближаясь. Город жил своим порядком. На рынке торговали, у пристани разгружали бочки, по каналам скользили лодки. Ни паники, ни криков, ни единой сломанной линии. Все двигались так, будто ничего не происходило.

— Странно, — сказал он вслух.

— Что? — Ниса подошла и встала рядом.

— Никто не бежит.

Ниса прислушалась, повернув ухо к столу. Потом нахмурилась.

— Они не знают. Они говорят про обед и про какую-то свадьбу. Про исчезновение никто ни слова.

— Значит, Келли знает то, чего не знают они.

— Или то, что она сказала, — тихо произнёс Леон, — не совсем то, что она имела в виду.

Клайдис повернул голову. Леон стоял на цыпочках у самого края стола, положив подбородок на сложенные руки, и смотрел на город так, как смотрят на карточную колоду перед фокусом.

— Ты о чём?

— Она сказала «исчезнет», — медленно проговорил Леон. — Она не сказала, что они погибнут. Не сказала, что им будет больно. Не сказала даже, что это плохо. Просто «исчезнет». И мы все сразу решили, что это катастрофа.

— А это не катастрофа?

— Не знаю. Она не сказала.

Клайдис взглянул на Леона другими глазами. На секунду мелькнула мысль, знакомая по шпионской работе: самые опасные слова те, которые ничего не утверждают. Он повернулся к городу.

— Нужно поговорить с ними.

— Вот и я подумал, — просиял Леон.

Он опустился на колени и осторожно, двумя пальцами, будто боясь спугнуть птицу, поднёс палец к площади. Крошечная булочница в чепце, ругавшаяся с помощником, остановилась, запрокинула голову и заорала на него тонким, как игла, голосом:

— Ты кто такой?!

— Леон. Я в гостях. Можно спросить?

— Спрашивай, только быстро, у меня тесто!

— Что будет через час?

Булочница фыркнула.

— Обеденный звон, как всегда. Что ещё?

— А потом?

— Потом все ляжем спать. — Она пожала плечами, будто говорила о чём-то само собой разумеющемся. — Как каждый час. Проснёмся, будет новый день.

Леон посмотрел на Клайдиса. Клайдис молча кивнул: он тоже слышал. В зале несколько человек, столпившихся у колокольни, уже спорили с Сайреном. Голоса звучали всё громче.

— ...Некогда разговаривать! Механизм должен быть в башне, ратуша ближе всего!

— Тебя никто не просил!

— Я делаю то, что нужно!

Клайдис отошёл, чтобы не слушать. Он подошёл к ратуше и, осторожно наклонившись, заглянул в окно. Внутри, за квадратным циферблатом, ходил сложный механизм: шестерни размером с горошину, пружины, тонкие латунные рычаги. Часть корпуса была снята, и внутри блестело что-то большое, круглое, размером с ладонь: сердце, подумал он, хотя ничего живого в нём не было. Рядом, на медной пластине, виднелась гравировка:

ПЕРЕНОС. ОДИН РАЗ.

А под ней рукоять красного цвета, чуть толще спички.

— Нашёл, — тихо сказал Клайдис.

Сайрен появился рядом через три секунды.

— Это оно. Тянем.

— Нет.

— Мы теряем время.

— Мы не знаем, что делает рычаг.

— Знаем. Он спасает город. Здесь написано.

— Здесь написано «перенос». — Клайдис не повысил голоса. — Куда? В каком виде? Что происходит с ними при переносе?

— Мы же должны что-то сделать!

— Мы делаем. Мы думаем.

Сайрен сжал челюсти. За его спиной несколько кандидатов уже кивали. Один, коренастый, шагнул вперёд:

— Двадцать минут осталось. Если это единственный вариант...

Клайдис уже открыл рот, чтобы сказать то же самое, что вертелось у него на языке с первой минуты: ровный нарастающий гул под ногами, спрятанный механизм, коробка с рычагом — всё это была форма заряда, а не спасения. За годы шпионской работы такой рисунок означал одно. Он почти шагнул к рычагу сам, чтобы вырвать его первым, пока не поздно.

— Это не единственный, — сказала Ниса.

Клайдис остановился на полушаге. Все обернулись к Нисе. Зверолюдка стояла у колокольни, прижав ладонь к камню плиты, и её уши стояли торчком.

— Оно пульсирует, — прошептала она. — Внизу, под городом. Ровно, как сердце. Только...

— Что «только»? — спросил Клайдис.

— Оно не убывает. — Ниса открыла глаза. — Если бы что-то кончалось, ритм бы замедлялся. А он нарастает. Как будто оно заводится.

— Как часы, — сказал Бренн и провёл ладонью по краю плиты. Камень под его пальцами едва заметно потеплел. — Часы, которые не разрушаются, а идут по кругу.

Клайдис молчал секунду, потом произнёс тихо, как ключ, наконец вставший в замок:

— «Как каждый час». Они не исчезают. Они засыпают. Город всегда так делает. А Келли просто сказала это так, чтобы мы подумали иначе.

Леон радостно хлопнул в ладоши, но тут же осёкся и снова стал серьёзным.

— Тогда рычаг...

— Останавливает что-то, что не нужно останавливать, — закончил Клайдис. Он ещё чувствовал, как близко только что был к тому, чтобы выдернуть рычаг своей рукой, и это ощущение нравилось ему меньше, чем сам провал. — Я едва не сделал это сам. Спасает от того, чего нет. И, возможно, делает хуже.

Сайрен молчал. Потом медленно разжал челюсти.

— Ты уверен?

— Нет. — Клайдис встретил его взгляд. — Я не знаю. Но я знаю, что тянуть его сейчас — самая глупая из всех возможных ошибок. Пока не понимаем, что делаем, лучше не делать ничего необратимого.

— А если ошибаемся?

— Тогда мы ошиблись, ничего не сломав.

За спиной раздался скрежет. Кто-то из кандидатов у дальнего края всё-таки не выдержал и рванул красный рычаг у второй башни. В зале повис короткий сухой щелчок. Город дрогнул. Все крошечные люди в радиусе двух улиц вдруг замерли на месте, как вкопанные. Булочница застыла с открытым ртом и поднятой рукой. Лодки на канале остановились, накренившись. Рыночная площадь превратилась в застывшую картину.

— Ой, — сказал тот, кто дёрнул.

Бренн тихо, отчётливо выругался.

— Они окаменели, — прошептала Ниса.

Клайдис посмотрел на неподвижную булочницу, на замершую руку с тестом. Внутри что-то неприятно сжалось: он знал, что это не настоящие люди, но его тело отказывалось верить.

— Значит, не спасение, — сказал он. — Консервация.

Остаток часа они провели молча. Клайдис, Леон, Ниса, Бренн и ещё двое пытались сделать хоть что-то полезное: перенести застывших жителей в ратушу, укрыть их от воды, закрыть каналы. Сайрен, побагровев, ходил вокруг стола и ничего не говорил. Те, кто ждал приказа, продолжали сидеть.

Когда на ратушной башне ударил колокол, город начал гаснуть.

Не разом. Сначала погасли окна. Потом фонари. Потом, один за другим, оставшиеся на площади крошечные люди легли на землю, где стояли, прямо на мостовую, кто-то в обнимку с ребёнком, кто-то на ступеньках. Гул стих. Крыши потемнели, каналы замерли, и на стол опустилась тихая, глубокая, совершенно живая тишина. Город спал.

Потом стол потемнел и стал обычной каменной плитой.

Клайдис выдохнул. Леон рядом сглотнул.

— Красиво, — тихо сказал он.

— Не нужно, — ответил Клайдис.

Тяжёлая дверь открылась. Келли вошла с чашкой чая в руке. Она посмотрела на пустой стол, на кандидатов, на замершего у второй башни парня, дёрнувшего рычаг, и ничуть не удивилась.

— Береговой Рынок, — сказала она, опускаясь на свой табурет, — не существует.

В зале не раздалось ни звука.

— Это расчётная модель. Сорок таких у нас в подвале, и каждая держится ровно час. Люди на столе, каналы, лодки, булочница, которая ругалась с помощником: всё это заклинание, и ничего больше. Никто не пострадал и не мог пострадать. — Она отпила чай. — Но то, что вы делали, было настоящим.

Кандидаты слушали, не шевелясь.

— В полевой работе вы будете получать задачи именно такого вида. «Через час всё исчезнет, спасайте». Без данных, без приказа, без ответа на вопрос «что значит исчезнет». Вы можете ждать, пока вам объяснят. Тогда вы опоздаете. Можете дёрнуть рычаг. Тогда вы, возможно, сделаете то, что нельзя исправить. Или можете спросить у тех, кого хотите спасти, что им нужно, и решить сами.

Она обвела взглядом зал.

— Двенадцать человек ждали, что я вернусь с инструкцией. Трое пытались действовать по протоколу, которого не существовало. Один дёрнул рычаг, не спросив, что он делает. — Она чуть склонила голову в сторону парня у второй башни. — И шестеро поговорили с жителями, послушали механизм и решили, чего не делать. Первые двенадцать получают пометку «Требуется наставник» в лицензии. Остальные проходят.

— А те, кто дёрнул? — спросил Сайрен.

— Тоже проходят. — Келли посмотрела на него без улыбки. — Ошибка, признанная вовремя, ценнее бездействия.

Сайрен слегка покраснел и промолчал.

Келли поставила чашку на пол.

— Вы все получите лицензии. Завтра вечером в Зале карт вас соберут. Вам скажут то, что мы знаем о том, с чем вы столкнётесь. Не всё, — она подчеркнула это слово ровным голосом, — но достаточно, чтобы не погибнуть в первую же неделю.

Она встала и кивнула кандидатам на выход. Те потянулись к двери, тихо переговариваясь.

Клайдис задержался. Леон, проходя мимо, коснулся его плеча.

— Ты всё-таки бухгалтер, — сказал он тихо.

— Уйди.

— Иду.

Когда зал опустел, Келли подняла на Клайдиса тёмные глаза.

— Поздравляю, мой дорогой шпион. Твоё имя теперь в реестре.

— Ненавижу тебя.

— Взаимно. — Она допила чай и добавила чуть тише: — Но ты поговорил с булочницей. Хорошо.

Он ничего не ответил и вышел из зала. Уже в коридоре, идя по лестнице вверх, он вдруг поймал себя на том, что запомнил её слова. Не потому, что они ему польстили. Потому что впервые за долгое время кто-то сказал ему вслух то, что он сам знал и всегда боялся признать: думать иногда важнее, чем действовать.

Глава 9

Лицензия

Зал карт занимал весь третий этаж восточного крыла, и когда Клайдис вошёл, у него на секунду возникло странное чувство, будто он попал внутрь глобуса. Стены, изгибавшиеся куполом, были одной сплошной картой: материк в центре, острова вокруг него, голубая пустота там, где карта сдавалась и признавала, что ничего не знает. Кто-то заботливо подновил краски: острова горели жёлтым, зелёным, тревожным багровым, а несколько точек мигали ровным, медленным светом, будто дышали.

Девятнадцать кандидатов расселись на длинных скамьях амфитеатром, лицом к возвышению в центре. На возвышении стояли четыре кресла, и три из них уже были заняты.

Неро сидел прямо, положив руки на колени, в свежей рубашке без единой царапины: заживало на нём быстро, но не настолько, насколько на Клайдисе. Мира Эстель, невысокая, темноволосая, в простом сером плаще, листала папку и не поднимала головы. Харт свесил ноги с кресла, слишком большого для него, и деловито жевал очередную булку, уже вторую за вечер.

Четвёртое кресло пустовало.

Леон опустился на скамью рядом с Клайдисом и присвистнул, оглядывая купол.

— Это они специально так собрали карту, чтобы мы прочувствовали, как мало знаем?

— Вероятно.

— Работает.

Дверь позади возвышения открылась, и вошла Келли: без чашки чая, зато с толстой папкой под мышкой. Она заняла последнее кресло, положила папку на колени и обвела зал взглядом, каким смотрят на детей перед долгой дорогой: и тепло, и с сожалением, что дороги не миновать.

— Поздравляю, — сказала она. — Вы больше не кандидаты. Вы полевые агенты Академии Исследования Дейдры.

По залу прошёл сдержанный гул. Кто-то выдохнул, кто-то тихо хлопнул соседа по плечу. Бренн с достоинством скрестил руки на груди, будто уже родился агентом. Вальтер, всё ещё с забинтованной ладонью, попытался выглядеть так, словно белая рука входит в его повседневный образ.

— Вместе с лицензией, — продолжила Келли, — вы получаете право на вылазки, доступ к архивам первого уровня и жалованье, которое вас не обрадует. — Она сделала паузу. — А ещё вы получаете право знать то, что раньше знали только мы. Не всё. Но достаточно, чтобы не погибнуть от собственного невежества в первую неделю.

Она кивнула Неро. Тот поднялся.

— Начну с простого, — сказал он. — Восемь лет назад море отступило на три минуты сорок две секунды и показало город, которого не должно быть. С тех пор острова появляются и пропадают по всему миру. Некоторые держатся годами. Некоторые тают за одну ночь.

Карта на стене отозвалась: несколько точек ярко вспыхнули и одна погасла совсем.

— Мы делим их на три вида, — Неро поднял три пальца. — Обычные. Там, где действуют законы природы: земля, руда, звери. Опасно, но понятно. Редкие. Там, где законы природы слегка сбились с курса: время течёт неровно, гравитация капризничает, растения помнят вчерашний день. И легендарные.

Он опустил два пальца, оставив один.

— О легендарных мы знаем меньше, чем хотели бы признать. Слухи, обломки, единичные находки. Одно можно сказать точно: каждый, кто находил на легендарном острове что-то стоящее, платил за это. Не деньгами.

— Способностями, — тихо сказал кто-то на скамье позади. — Как алтари.

— Именно, — Неро кивнул. — Некоторые острова дают силу через алтарь, если у тебя хватает... желания подойти достаточно близко. Цена всегда разная и всегда справедливая в каком-то смысле: она забирает то, без чего вы, по мнению острова, сможете обойтись. Кто-то теряет нюх. Кто-то слух к музыке. Ваши экзаменаторы, — он развёл руками, — не исключение. Спрашивать, что забрали у другого, считается дурным тоном. Мы не спрашиваем. Иногда узнаём случайно.

Леон рядом с Клайдисом заметно напрягся, но тут же расслабился и принял вид вежливого интереса. Клайдис отметил и то, и другое.