Мир Дейдры

Леон проследил за взглядом Клайдиса, помолчал, что само по себе было событием, взял с общего блюда половину каравая и ушёл.

Клайдис смотрел, как он садится рядом с парнем: не напротив, а именно рядом, плечом к плечу, как садятся старые знакомые. Слов слышно не было. Парень сначала мотнул головой, потом что-то ответил, потом коротко, хрипло рассмеялся. Леон кивнул, разломил хлеб и положил половину в чужую миску.

— Ронд Ветрин, — негромко сказал Бренн. — Их было двое, он и старший брат Тэм. Брата после третьего колокола вынесли из леса без сознания. Теперь лежит в лазарете и ничего не помнит: ни как зашёл, ни как выбыл.

— Выбыл, — повторил Клайдис.

— Ну, не умер же. Мира сказала: «Все живы». — Бренн шумно отхлебнул. — Странная она женщина. Я ей верю, а почему — не понимаю.

Клайдис снова посмотрел на Леона. Тот уже размахивал ложкой, что-то рассказывая, а Ронд слушал и не замечал, что начал есть. Клайдис не мог решить, что раздражает его больше: то, что Леон делает это без всякой выгоды, или то, что делает он это хорошо.

Ближе к вечеру, когда столовая опустела, а во дворе зажгли первые фонари, Клайдис пошёл по длинной галерее второго этажа. Она вела к жилому крылу кратчайшим путём и потому оставалась почти безлюдной. Только в конце её из приоткрытых дверей падала широкая полоса жёлтого света и доносился голос.

Он собирался пройти мимо. Но профессиональная привычка оказалась сильнее: голос был знакомым.

Картографическая галерея занимала три этажа. Вся дальняя стена представляла собой одну карту: тысячи кусков пергамента, склеенных, сшитых, подрисованных и не раз перерисованных заново. Материк лежал на ней спокойным, хорошо изученным пятном. Вокруг него рассыпались острова: одни выведены чёткой тушью и подписаны, другие обозначены тонким пунктиром, третьи — просто булавками с красными и жёлтыми флажками, словно подозрение, что там вообще есть земля. Между ними тянулась голубая пустота, и её было больше всего.

Леон стоял перед картой с задранной головой. Рядом на стремянке возился старик в очках с двумя линзами на шарнирах и халате, забрызганном тушью до самых плеч.

Клайдис остановился в тени колонны. Сначала слушать, потом входить, если вообще входить, — старое правило.

— ...Обычные острова — они как соседи, — вещал старик, водя кисточкой по пергаменту. — Шумные, беспокойные, но понятные. Растения, зверьё, руды: пришли, покопали, ушли. Редкие — как родня со стороны жены: ни поговорить по-человечески, ни выгнать. Вот, скажем, Остров Веселья. Шесть человек, картографы, между прочим, дипломированные! Заявили, что останутся на часок. Мы вытаскивали их баграми. Они пели.

— Всё время? — восхитился Леон.

— Три дня. После этого один из них женился на лодке.

— Красивая была лодка?

— Молодой человек, я не спрашивал.

Леон рассмеялся так искренне, что старик, кажется, остался доволен. Он слез на пару ступенек и вытер кисть о халат.

— А легендарные? — спросил Леон.

— Легендарные — это те, о которых мы записываем слухи, а не координаты. Остров в сновидениях, остров над облаками, остров, где артефактов как грибов после дождя, а настоящий один, и за ошибку платишь жизнью... — Он махнул кистью. — Сказки. Красивые. Их полагается любить и не проверять.

Леон не ответил. Он смотрел на дальний край карты, на большое голубое пятно без единой отметки, куда не заходили даже пунктиры. Потом осторожно приложил к нему палец, как прикладывают к стеклу, за которым что-то есть.

— А здесь почему пусто?

— Потому что там ничего нет.

— Или потому что вы там не были.

Старик замер на стремянке. Очки съехали на кончик носа.

— Молодой человек, — сказал он тихо, почти ласково, — вы только что произнесли самую опасную фразу в нашей профессии.

— Простите, — Леон убрал палец. — Больше не буду.

Он улыбнулся своей обычной улыбкой: быстрой, широкой, чуть виноватой. Но рука, только что лежавшая на карте, ещё несколько мгновений оставалась слегка согнутой, как будто держала что-то невидимое. Клайдис запомнил это и тут же выбросил из головы: мало ли что делают руки у людей, которые слишком много говорят.

Он ушёл раньше, чем кто-нибудь из двоих его заметил. Ему не нравилось, что он сам не понимает, почему стоял так долго.

Комната была той же, что и вчера: кровать, стол, стул, узкое окно. Клайдис положил ножи на стол в привычном порядке и не стал проверять их, а сел на стул и долго смотрел на пламя лампы.

Двойник в лесу. Чёрный плащ, серебряная застёжка, свежие порезы на лице. И рядом, на площади под беззвёздным небом, ещё двое: старший с разбитым лицом и испуганный юнец. Первого и второго АИД могла собрать из досье: рост, черты, шрамы, обстоятельства. Но испуганного юнца в досье быть не могло. Такого не вносят в бумаги, потому что никто его не видел.

Значит, либо в АИД знали о нём больше, чем он позволял знать, либо площадка умела вытягивать образы прямо из головы. Второй вариант казался Клайдису менее неприятным, чем первый, и именно поэтому он не позволил себе в него поверить.

В дверь постучали. Дважды, лениво, как стучат люди, которым уже всё равно, откроют им или нет.

— Что? — сказал Клайдис, приоткрыв дверь на ширину ладони.

Леон стоял в коридоре с яблоком в руке. Вид у него был совершенно безмятежный.

— Сторож просил передать. Сказал, что ты выглядишь как человек, которому положено яблоко.

— Сторож меня не видел.

— Тогда я хорошо описал.

— Иди спать.

— Иду. — Леон положил яблоко на порог и сделал два шага назад. — Кстати. Завтрашний экзамен: ребёнок-экзаменатор. Это или самый безопасный экзамен, или самый опасный. Среднего не бывает.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю. Мне просто нравится думать вслух. — Он уже шёл по коридору, но обернулся у поворота. — Клайдис. Ты тогда в лесу не стал бить меня в ответ. Спасибо.

— Я подумал об этом.

— Знаю, — сказал Леон и скрылся за углом.

Глава 6

Младший экзаменатор

Северный двор оказался самым маленьким в АИД: колодец между четырьмя глухими стенами, куда даже полуденное солнце заглядывало лишь на час. К семи утра там всё ещё стояла ночь, серая, сырая, пахнущая мокрой золой и холодным камнем. В центре торчал пересохший фонтан с облупленной чашей, а над ним раскинул ветви старый платан, сбросивший на плиты половину листвы. Листья лежали мокрым ковром и хрустели под ногами, как тонкие косточки.

Клайдис пришёл на двадцать минут раньше. Привычка. Но на краю фонтана уже кто-то сидел.

Мальчик. Худой, вихрастый, темноволосый, в форменном пальто АИД, сшитом на человека вдвое крупнее: рукава были закатаны в три оборота. На щеке чернильное пятно, на коленях бумажный кулёк, из которого он вытаскивал горячую булку, откусывал и жмурился от удовольствия. Ноги, свисавшие с фонтана, не доставали до земли и беспечно болтались.

Первой мыслью Клайдиса было: посыльный. Второй — что посыльные не сидят так спокойно в двух шагах от места экзамена.

Он перевёл взгляд на стену за фонтаном, куда падал свет фонаря, и задержался. Тень мальчика лежала на камне. Она была чуть длиннее, чем следовало, на полголовы выше своего хозяина. И не болтала ногами. Мальчик качал ботинками, а тень сидела неподвижно и очень прямо, сложив руки на коленях, как человек, ожидающий в приёмной.

Клайдис не стал смотреть на неё дольше положенного. Он сделал вид, что рассматривает платан.

— Вы ранний! — обрадовался мальчик, проглотив кусок. — Это хорошо. Ранние не ноют. — Он протянул кулёк. — Хотите? Тётя Гурда даёт мне по одной в день, если сказать, что это по работе.

— Нет.

— Зря. С корицей.

— Ты Харт Дрейвен.

— Ага, — мальчик спрыгнул на землю, стряхнул крошки и торжественно протянул ладонь. — Младший экзаменатор. Только, пожалуйста, не говорите «младший» так, как говорят все. Можно просто «экзаменатор». Или «Харт». Или «эй, ты», но это уже от отчаяния.

Клайдис посмотрел на ладонь в чернильных пятнах, потом на лицо. Оно было открытым, веснушчатым, живым, с той особой бесхитростностью, которую умеют изображать взрослые и которая у детей почти всегда настоящая. Почти. Взгляд у мальчика оказался чуть внимательнее и чуть спокойнее, чем должен быть у двенадцатилетнего. Клайдис слегка пожал протянутую руку. Харт ничуть не смутился тем, что пожал перчатку.

Остальные подтягивались по одному.

Первым явился высокий эльф с восточных архипелагов, Сайрен Ваэль: волосы цвета мокрого пепла собраны в тугой хвост, серо-голубой плащ без единой складки, меч за спиной. Он остановился в трёх шагах от Харта и оглядел его так, как оглядывают неверно заполненную бумагу. Следом пришла зверолюдка с подпалёнными ушами, тихая, настороженная, назвавшаяся Нисой, за ней Бренн, зевающий и, по его собственным словам, ничем не пахнущий, и Ронд Ветрин с синевой под глазами. Потом явился человек лет двадцати пяти в дорогих перчатках и с ненужным, как показалось Клайдису, мечом: улыбка у него была из тех, что не знали слова «нет» в значимом смысле. Он представился Вальтером Кроне из торгового дома и добавил, что это имя, вероятно, уже знакомо присутствующим.

— Нет, — вежливо ответил Харт.

Вальтер моргнул, но улыбку удержал.

Леон появился последним, за минуту до семи: на ходу застёгивая пальто, с яблочным огрызком в зубах и совершенно невозмутимым видом.

— Все? — спросил Харт, пересчитал их пальцем и остался доволен. — Семь. Хорошее число. Значит, так.

Он забрался обратно на край фонтана, чтобы оказаться выше.

— Я отведу вас в одно место. Потом мы вернёмся. Всё. Это весь экзамен.

— Что нужно сделать? — спросил Вальтер.

— Дойти.

— И?

— Вернуться.

— А в чём задача?

Харт улыбнулся. Улыбка вышла озорной, но Клайдис заметил, что глаза остались серьёзными.

— Это она и есть.

— А если что-то случится? — тихо спросил Ронд.

— Случится, — согласился Харт с такой готовностью, что несколько человек переглянулись. — Он любит гостей. — Он кивнул на стену, где сидела тень. — Это Он. Не пугайтесь, пожалуйста. И, пожалуйста, не бейте его. Он этого не любит. Он вообще много чего не любит.

Он произнёс это тем же ровным детским голосом. Только на слове «пожалуйста» интонация изменилась на долю секунды: стала ниже, тише. Больше никто, кажется, этого не услышал.

Вход в подземелье оказался за неприметной служебной дверью в углу двора, такой низкой, что даже Харту пришлось слегка пригнуться. За ней вниз уходила винтовая лестница с фонарями из зеленоватого стекла, и уже на третьем витке шум города пропал совсем, как будто его отрезали.

Это были нижние этажи старого крыла: склады, хранилища, каменные ниши с полками. На полках стояли ящики, запечатанные воском, каждый с выжженным номером острова; рядом лежали свёрнутые в трубки карты, слишком старые, чтобы рисковать разворачиванием. Пахло сухой пылью, сальными свечами и холодом. Где-то вдали капала вода, и звук капель растягивался в коридорах, как резина.

Харт шёл впереди, засунув руки в карманы огромного пальто, и разговаривал без умолку.

— ...Четыреста шесть ступенек. Я считал. Один раз получилось четыреста семь, но, думаю, это я споткнулся. Ниже хранилищ — ещё хранилища, ниже них — то, что хранилища охраняют. Я там прячу конфеты. В стене, третий камень слева, только не говорите тёте Гурде.

— А зачем ты нас ведёшь так глубоко? — спросил Вальтер.

— Потому что там дверь.

— Какая дверь?

— Обычная, — ответил Харт с такой подкупающей искренностью, что Клайдис на секунду почти поверил.

На четвёртом витке лестницы фонари вздрогнули и погасли один за другим, оставив только слабое мерцание далеко внизу. Никто не вскрикнул. Клайдис остановился, и остальные остановились за ним, слушая.

Шагов было девять. Клайдис пересчитал дважды. Семеро кандидатов и Харт — восемь.

— Это он поздоровался, — не оборачиваясь, сказал Харт. — Не отвечайте. Привыкнет.

Ронд вдруг побледнел и схватился за перила.

— Он позвал меня, — сказал он глухо. — Голосом Тэма.

— Не слушай, — Харт остановился и на этот раз обернулся. — Он повторяет то, что у тебя в голове громче всего. Это не брат. Это эхо брата.

— Тогда откуда... — Ронд не договорил.

— Потому что ты громко о нём думаешь. — Харт вздохнул с преувеличенной, почти взрослой усталостью. — Он не злой. Он просто любопытный.

Леон, стоявший ближе всех к стене, вдруг сказал в темноту вежливым голосом:

— Привет.

Харт всплеснул руками.

— Не надо здороваться!

— Почему?

— Он решит, что вы друзья.

— А это плохо? — спросил Клайдис.

— Он очень навязчивый друг, — Харт помолчал и добавил мрачно: — Он вчера съел мои носки.

Харт помолчал и добавил тише:

— Он из очень строгой семьи. Ему просто не с кем играть.

Никто не понял, шутит ли он. Бренн хмыкнул. Сайрен молча приподнял меч в ножнах, не решаясь на большее.

— Уберите, пожалуйста, — сказал Харт, даже не глядя. — Вы целитесь не в него, а в стену. Вам потом перед завхозом извиняться.

Сайрен медленно вложил клинок обратно. Лицо у него было такое, будто ему только что вручили штраф.

Лестница закончилась просторной площадкой, откуда в разные стороны расходились три совершенно одинаковых арки. Харт свернул в среднюю и пошёл дальше. Все двинулись следом.

Тень на стене шевельнулась.

Сначала Клайдис принял это за игру света. Потом тень отклеилась от камня, как отклеивается от стены мокрый лист бумаги, и выпрямилась в коридоре, уже не привязанная к какому-либо источнику света. Она была вдвое выше человека, тонкая, почти хрупкая, и двигалась удивительно осторожно, как человек, несущий что-то очень ценное. Лица у неё не было. Там, где оно должно было быть, стояла гладкая ночь, и в этой ночи, как две приоткрытые щели, тускло светились узкие полоски холодного света.

— Так, — сказал Харт. — Началось. Я предупреждал.

Тень протянула длинную руку, взяла Вальтера за воротник и приподняла над полом. Не грубо, а деловито, как поднимают котёнка за шкирку. Вальтер закричал, выхватил меч и ударил. Клинок прошёл сквозь тьму, не встретив сопротивления, и вернулся весь в тонком белом инее. Тень, не обращая внимания, поставила его на пол ровно там, где взяла.

— Я же просил, — грустно сказал Харт.

Бренн, побагровев, ударил молотом. Тень поймала боек двумя пальцами и мягко опустила молот на землю.

Клайдис не двинулся. Он смотрел. Тень ни разу не коснулась чужой кожи. Она не била, не хватала так, чтобы причинить вред, не отбирала оружие насовсем; она только заворачивала, отводила, переставляла, как хозяйка, которая передвигает мебель. Каждый раз, когда на неё нападали, она ненадолго замирала и как будто прислушивалась к ответу.

Она ждала реакции.

— Не трогайте, — сказал он негромко, и слова вышли сами. — Опустите оружие. Оно не нападает. Оно проверяет, как мы себя ведём.

Сайрен бросил на него быстрый взгляд, и что-то в лице эльфа поменялось: недоверие уступило место расчёту. Он первым убрал руку с эфеса. Бренн опустил молот. Даже Вальтер, тяжело дыша, спрятал меч.

Тень наклонила голову. Затем повернулась и медленно раскинула руки. Стены дрогнули. Плиты под ногами исчезли, а вместо них открылся провал, из которого тянуло сыростью и глубиной. Только у самой стены осталась тонкая полоска пола.

— А, вот это уже серьёзно, — весело сказал Леон и присел на краю. — Ниса, ты слышишь?

Зверолюдка вздрогнула, потом кивнула. Уши у неё чуть заметно дёргались.

— Нижняя тропа... звучит, — прошептала она. — А эта, по которой мы шли, не звучит совсем. Там пустота. Шаги не отдаются.

— Ты уверена?

— Я всегда слышу, как земля дрожит. — Она сглотнула. — Цена в том, что я больше не слышу музыку. Совсем. Только шум.

— Тогда ведёшь ты, — сказал Клайдис.

Она пошла первой, медленно, вслушиваясь в каждый шаг и время от времени останавливаясь, чтобы прислониться ладонью к камню. Остальные двигались следом цепочкой, вплотную к стене. На середине пути Леон вдруг сел прямо на пол, скрестив ноги.

— Ты что делаешь? — прошипел Клайдис.

— Если не можешь пройти, посиди, — невозмутимо ответил Леон и обратился к тени: — Устал? Я тоже.

Клайдис уже открыл рот, чтобы сказать что-то очень язвительное, когда тень медленно, с явной неохотой, опустилась рядом с Леоном и тоже села, свесив длинные руки между колен. Между ними повисла странная, почти комичная пауза.

— Хм, — сказал Харт. — Раньше он так не делал.

Тень вздохнула. Звука не было, но воздух шевельнулся. Потом она поднялась, раскрылась, как сложенный веер, и мгновенно втянулась обратно в стену. Провал сомкнулся. Под ногами снова лежали ровные плиты.

— Ну вот, — сказал Харт и скользнул на Леона быстрым, оценивающим взглядом, который тут же спрятал. — Уже привыкает.

Последний коридор был короток. Он открывался в зал без потолка: то есть потолок там, несомненно, был, но фонарные огни не доставали до него, и над головой висела ровная, вязкая темнота. Воздух здесь двигался. Клайдис почувствовал это раньше, чем понял: слабое дыхание, идущее из глубины, и запах, которого не должно быть под землёй посреди города. Соль. Холодная, влажная, морская.

В дальней стене стояла дверь.

Она была из чёрного камня, того же, из которого была сложена сама стена, и от этого казалась не вставленной, а вырастающей из неё. Ни ручки, ни петель, ни замка. Выше человека в два раза. На уровне груди в камень был вырезан знак: круг, перечёркнутый вертикальной линией.

Клайдис остановился.

Вчера, в лесу Миры, он уже видел этот знак: на бумаге, а потом на коре дерева, которое только что было дверью. Тогда он списал холод под рёбрами на нервы и на лес, умевший искажать восприятие. Теперь списывать было не на что. Знак был вырезан в камне глубоко и неторопливо рукой, которой некуда спешить, и Клайдис знал так же твёрдо, как знал собственное имя, что видел его раньше не здесь и не вчера. И совсем не на бумаге. Чувство было таким сильным, что на секунду перехватило дыхание.

Мир накренился. Перед глазами встала чёрная улица, широкая, как русло реки, вымощенная плитами, покрытыми резьбой. Над ней, теряясь в сумерках, поднимались башни, и на стенах их один за другим загорались холодные голубые огни. Гигантская статуя с четырьмя руками стояла у перекрёстка, вместо лица у неё была гладкая пустая поверхность. На языке появился вкус соли, а в груди зашумело что-то ровное и огромное, похожее на далёкий прибой.

Он вцепился пальцами в собственное запястье. Видение исчезло так же внезапно, как пришло, оставив после себя лишь тошнотворное ощущение узнавания. Не воспоминание: скорее след. Отпечаток пальца на стекле, которое протёрли.

Харт смотрел на него. Не на дверь: на него. Потом отвёл глаза и остановился посреди зала.

— Всё, — сказал он. — Мы пришли.

— И что теперь? — спросил Бренн.

— Ждём.

— Чего?

— Пока кто-нибудь не захочет открыть.

В зале стало очень тихо.

— Это экзамен на смелость, — сказал Вальтер, и в его голосе снова появилась та уверенная лёгкость, которая у людей его типа возвращается быстрее всего. — Понятно.

— Или на глупость, — заметил Сайрен.

— Я ничего не чую, — задумчиво сообщил Бренн, втягивая воздух. — Хотя, конечно, это ничего не значит.

Ниса приложила ладонь к стене и побледнела.

— Оно гудит, — сказала она. — Ниже слуха. Как будто там кто-то... дышит. Очень большой и очень медленно.

Леон стоял чуть впереди остальных и смотрел на дверь с тем же выражением, которое Клайдис видел у него днём в галерее перед картой: почти детское любопытство с чем-то тонким и незнакомым на дне.

— Знаешь, что самое интересное? — сказал он негромко. — Она не заперта.

— Ты не знаешь.

— Нет. Но мне так кажется.

Он шагнул вперёд, и рука его чуть приподнялась. Клайдис среагировал раньше, чем успел подумать: перехватил его за рукав пальто и потянул назад. Леон остановился без сопротивления и посмотрел на него: удивлённо, почти с интересом.

— Я бы остановился, — сказал он.

— Когда?

— Не знаю. Это меня и пугает.

Клайдис хотел ответить, но не успел.

Вальтер оттолкнул Сайрена плечом, в три шага пересёк зал и с размаху хлопнул ладонью по знаку.

Раздался тихий звук, похожий на вдох.

В камне появилась щель, тонкая, как волос, потом шире, шире, на ширину ладони. Из неё вырвался холодный голубой свет, точно такой же, как огни на башнях в том видении. Ударил ветер, сырой, солёный, пахнущий глубиной. Где-то очень далеко, за гранью слуха, что-то тяжело и неторопливо шумело, как море внутри раковины.

Рука Вальтера оказалась в щели почти по локоть. Кожа на ней стремительно белела.

— Оно поднимается! — закричала Ниса, впервые за всё время повысив голос. — Что-то поднимается снизу!

Тень вырвалась из-за спины Харта так стремительно, что фонари вздрогнули. Она была огромной, гораздо больше, чем на лестнице; она метнулась к двери и раскинулась на ней всем телом, прижав ладони к камню, как человек, удерживающий створку от ветра. Одной рукой обхватила Вальтера поперёк груди и рванула назад. Тот отлетел на несколько метров и рухнул на пол, задыхаясь, с неестественно белой кистью.

Но щель не закрывалась. Голубой свет полз по потолку, по стенам, по лицам, и в его отблеске всё вокруг стало неживым и чужим.

Клайдис не двигался. Пальцы его всё ещё сжимали рукав Леона, и только теперь он заметил, что тот тоже стоит неподвижно, смотрит на свет и что-то беззвучно шепчет. Что именно, разобрать было нельзя.

— Стоять, — сказал Харт.

Он не кричал. Он сказал это негромко и ровно, но звук лёг на плечи, как тяжёлая ладонь. Пыль, взметнувшаяся в воздух, повисла и перестала падать. Тень замерла в движении, не закончив жеста. Даже далёкий шум на мгновение стих.

Клайдис повернулся. Мальчик с чернильным пятном на щеке стоял посреди зала, засунув руки в карманы. Но в его лице больше не было ничего детского. Оно стало спокойным, взрослым, усталым и очень старым; таким, какое бывает у людей, повидавших слишком много и слишком давно решивших не удивляться.

Он подошёл к двери, не торопясь, не глядя на свет. Положил маленькую ладонь на вырезанный круг.

— Достаточно, — тихо сказал он. — Спи.

Щель дрогнула и сомкнулась, как закрывается глаз. Голубой свет угас. Запах соли задержался ещё на несколько секунд и растворился. Стена снова стала просто стеной, гладкой и холодной.

Тень медленно поползла обратно, собираясь в человеческий силуэт. И на секунду, всего на одну секунду, две узкие световые щели, заменявшие ей лицо, повернулись к Клайдису и застыли на нём.

— Не смотри, — сказал Харт, не оборачиваясь.

Тень послушно отвела взгляд и втянулась в его собственную, обычную детскую тень.

Вальтер сидел на полу, баюкая руку. Пальцы были белыми и негнущимися, как у мертвеца. Харт присел рядом на корточки, взял эту руку в свои маленькие ладони и подул на неё с серьёзным видом, как дуют на разбитую коленку.

— Пройдёт, — сказал он. — Через день. Будет болеть, но пройдёт.

— Я... — начал Вальтер, и голос у него сорвался.

— Вы открыли дверь, — мягко сказал Харт. — Простите. Дальше вы не идёте.

Он поднялся, отряхнул колени и снова стал мальчишкой: плечи расслабились, в углах рта появилась ямочка.

— Так. Экзамен закончен. Остальные прошли.

— Что? — Ниса растерянно оглянулась. — Но мы же ничего не сделали!

— Вот именно, — с довольным видом кивнул Харт. — Это самое трудное. — Он взобрался на невысокий выступ у стены, чтобы оказаться на одном уровне с ними. — Слушайте. Если вы чего-то не знаете, это ещё не значит, что вы обязаны это узнать. Некоторые вещи стоят там, где стоят, не потому что их прячут. А потому что им там место. Дверь — это дверь. Её можно открыть. Можно, — повторил он, поймав возмущённый взгляд Сайрена. — Но «можно» и «нужно» — разные слова. Я их специально придумал разными.

— Ты их не придумал, — сказал Клайдис.

— Нет, — согласился Харт. — Но звучит красиво.

Он повернулся к Леону. Взгляд его задержался на нём чуть дольше, чем на остальных.

— А ты хотел.

— Хотел, — не стал отпираться Леон.

— Почему не открыл?

Леон опустил глаза на собственный рукав, за который всё ещё держался Клайдис. Клайдис разжал пальцы.

— Меня держали.

— Это неинтересно. Ты мог вырваться. Ты не вырвался.

— Наверное, — Леон почесал затылок, — потому что не был уверен, что хочу.

— Вот это честный ответ, — сказал Харт. Помолчал и добавил тише: — Смотри, чтобы и в следующий раз ты был так же неуверен.

Леон улыбнулся. Улыбка была обычной, но Клайдис подумал, что глаза остались чуть более настороженными, чем следовало бы.

Остальные потянулись к выходу. Ронд помог подняться Вальтеру; Сайрен, проходя мимо Клайдиса, коротко, почти незаметно кивнул. Бренн что-то бормотал про носки. Ниса шла последней, оглядываясь на дверь и прикрывая уши ладонями, будто боялась услышать ещё что-то.